no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Carpe diem

Сообщений 31 страница 45 из 45

1

Charles х Francis х Henry
https://i.imgur.com/03jImSI.jpg
Johannes Brahms - Symphony No. 3 in F major, Op. 90 - III. Poco Allegretto

Чарльз, Камилла, Банни и Генри приезжают на уикенд в особняк родственников Френсиса, чтобы приятно провести время. Они решают устроить ужин в честь Джулиана, чтобы поднять тому настроение.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-21 22:08:45)

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

31

Ненадолго он перестаёт слушать, что говорит ему Генри. Тот желает Чарльзу доброго утра, и в его сухом тоне эмоций на деле куда больше, чем можно подумать изначально. Фрэнсис переводит взгляд с Винтера на Маколея, смотрит в спину Чарльзу, коротко вздрагивает, когда тот захлопывает холодильник, и когда внутри слышится звон. И только когда Чарльз окончательно покидает их, Фрэнсис отмирает, понимая, что всё это время сжимал свою чашку с кофе до белых костяшек пальцев.

— Ему вообще не стоило пить, ни вчера, ни когда-либо ещё, — тихо говорит Фрэнсис, делая глоток и неспешно возвращаясь к тосту. Джем липнет к губам, и он стирает его не порезанным пальцем, после облизывая подушечку. — Он становится совсем другим человеком, хотя трезвый Чарльз чаще всего довольно приятен.

Абернати не хочет выгораживать Маколея и выбеливать его перед Генри — в этом нет никакого смысла. Порой ему кажется, что Винтер, который любит книги куда сильнее, чем людей, знает об окружающих его гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Генри вообще, спустя все эти годы, не перестаёт его удивлять.

— Да, пожалуйста, налей мне ещё, — просит он. Он следит за манипуляциями, которые Генри проводит в холодильнике, пока наливает ещё сливок в свой обновлённый Винтером кофе — ему, как он думает, кофе сегодня будет просто необходим. Фрэнсис задумчиво пропускает через себя всё то, что говорит ему Генри, но с высказыванием собственного мнения не спешит — и знает, что от него это совсем не требуют.

Он переводит взгляд на окно, после на настенные часы в гостиной. Он не удивится, если Чарльз отправится спать дальше. Камилла ещё не спускалась, Банни, неудивительно, тоже; Фрэнсис делает последний глоток и отставляет чашку в сторону, готовый к решительным действиям.

— Пройдёмся, пока не началась самая жара? У нас точно есть немного времени перед тем, как Камилла заставит нас отдраивать серебро и начищать половицы.

До приезда Джулиана остаётся достаточно времени, но и работы по дому у них непочатый край. Сейчас она, правда, вполне ещё может подождать.

Он ухватывает остаток тоста и направляется к выходу. За подобное поведение его бы пожурили взрослые, но в этом доме он чувствует себя свободно без постоянного надзора, поэтому позволяет себе многое: есть на ходу, обуваться в странные ботинки, выходить на улицу прямо в халате и потягиваться на пороге, приветствуя новый день.

Разогреть ещё не успевает. Фрэнсис особо сильно любит время до полудня, когда солнце ещё не хочет испепелить тебя, но уже с готовностью облизывает шею и щёки. Он подхватывает Генри под руку и вышагивает рядом с ним по дорожке от дома.

— Хочешь я помогу тебе с анализом? — Он знает, что Генри будет рад вернуться к этому разговору, а Фрэнсис любит радовать Генри. — Я мог бы взять на себя хотя бы какую-то часть. Мои знания, конечно, не сравнятся с твоими, но, возможно, я буду полезен? Что скажешь?

Он улыбается, посматривая на Винтера. Фрэнсис чуть щурится на солнце, незаметно для самого себя погружаясь в состояние тихого спокойствия. Он оставляет Чарльза, шумного и вредного, в стенах дома. Здесь же — он абсолютно свободен и умиротворён.

+1

32

Генри хорошо относился к Чарльзу, однако были моменты, когда общение с ним раздражало. Привыкший к дисциплине Винтер не понимал, как можно распускать себя до такого состояния и пить не контролируя количество выпитого. Генри искренне полагал, что проблема Маколея в отсутствии желания взять себя в руки, а не в болезни тела или душевном недуге.

Винтер вздохнул.

— Он большую часть времени совершенно очарователен, но его пагубная привычка может изменить это. Впрочем, некоторые считают, что алкоголь высвобождает в человеке его внутренние блоки и мы видим… То, что есть.

Сам Генри во хмелю был все тем же Генри. Или теория эта с ним не работала. Или он ничего не скрывал — было трудно понять.

Закончив уборку, Винтер вымыл руки и снова вернулся к столу. Его чашка с кофе успела остыть.

— Да, с удовольствием.

Ему нравилась природа вокруг особняка. Было в ней нечто тревожное и ошеломляющее, словно они находились не в Америке, а где-то в лесах старой Европы. Сейчас, когда зной ещё не сковал всл своим тяжким маревом здесь дышалось удивительно легко.

Френсис подхватил его под руку, и прижимаясь плечом к его плечу, Генри поймал себя на мысли, что ему очень хорошо. Вот так просто и без затей — хорошо, потому, что он чувствует умиротворение и негу, при этом не прилагая особых усилий. Рыжие волосы Абернати полыхали в лучах утреннего солнца. Винтер скользнул взглядом по его щеке, спустился к шее. Россыпь веснушек повела его чуть дальше к ключицам, которые виднелись в вороте халата. Красота всегда вызывает трепет.

— Ты бы мог мне помочь, — Генри тепло улыбнулся, — Мне нужно получить некоторые материалы из центральной библиотеки Бостона. Возможно, я бы мог попросить у Джулиана пару дней и мы бы съездили с тобой. Как ты думаешь?

Ещё одни внеплановые, краткие каникулы. Без Чарльза, без Банни — выглядело не так уж плохо. К тому же им с Френсисом удавалось хорошо проводить время вместе, даже если оба занимались своими делами. Лучшего общества и представить было нельзя.

Не спеша они подошли к озеру. Ветра не было и лодка на которой ребята часто катались, казалось, упиралась носом в зеркало.

— Может быть ты хочешь прокатиться? — спросил Генри у Абернати.

Его рука накрыла пальцы Френсиса, Генри наклонился, чтобы поцеловать Абернати в висок.

— Мне нужно собрать информацию про этого автора — Гераклида Диолкийского, ещё о паре философов, которые могли повлиять на него. Они почти неизвестны, так, что придётся постараться чтобы хоть что-то найти.

Он провёл ладонью по шелку чёрного халата, чувствуя под ним острые лопатки. Со временем Генри понял, что две вещи, которые он мог делать непрерывно — это читать и гладить Френсиса. Винтеру ни то, ни другое не надоедало. Он сам не так уж нуждался в посторонней нежности, но находил умиротворение в том, когда дарил её другим. Но с Абернати это умиротворение достигло своего пика и было совершенно особенным.

Отредактировано Henry Winter (2021-06-22 18:01:25)

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

33

Слова Генри о Чарльзе не выходят у него из головы вплоть до озера. Фрэнсис постоянно возвращается к ним, ловя внутри себя самого проблески какой-то робкой надежды. Если Чарльз, сбрасывая алкоголем блоки, становится собой, значит он, настоящий, и правда не против отношений с мужчинами? С Фрэнсисом? И всё, что он делает, на самом деле приносит ему удовольствие?

Фрэнсис хмурится, крепче ухватывая Генри за локоть. Давать себе надежду зря ему совершенно не хочется, да и за это время он привыкает довольствоваться тем, что ему дают. Хотя очень часто, обычно по утрам вроде этого, его одолевает бесконечная грусть и желание окунуться во что-то нормальное и настоящее.

— Центральная в Бостоне? — Фрэнсис удивленно выгибает бровь, но тут же улыбается предстоящей перспективе куда-то поехать с Генри. — Да, конечно! Я с удовольствием. Можно остановиться у меня, все будут очень рады тебя видеть. Мама постоянно о тебе спрашивает с твоего самого первого приезда, кстати, — он смеётся, вспоминая их зимние приключения — и машину в кювете, и тихие часы за книгами и в объятиях друг друга. Эти мысли не приносят ему ничего, кроме радости, хотя поначалу и было горько; Фрэнсис уже давно перешагивает свою влюбленность в Винтера и идёт дальше — это получается у него с большим трудом, но, как ему кажется сейчас, это того определённо стоит.

Фрэнсис замирает у кромки озера, рассматривает зеркальную поверхность. У них есть ещё немного времени, чтобы не спешить и просто наслаждаться мгновением, и Абернати будет брать от этого утра всё, что только сможет. От прогулки по озеру он не откажется никогда — ни в жару, ни в дождь.

— Хочу, конечно, ты же меня знаешь, — говорит он Генри, мягко целует того в скулу и спустя момент уже оказывается в лодке, запрыгивая туда с ловкостью кота. С их прошлой прогулки с Камиллой тут остаётся плед и несколько подушек, на которых та всегда устраивается, пока Фрэнсис работает вёслами. К счастью, дождей не было и не предвидится — за безопасность и сохранность оставленного не беспокоится никто из них.

Балансируя, Фрэнсис спешит присесть, и ждёт, когда к нему присоединится Генри. Он, уверен Фрэнсис, вовсе не будет против побыть сегодня извозчиком — сам Фрэнсис же только и ждёт, чтобы, наконец оттолкнувшись от берега, расправить плед и устроиться в противоположной от Винтера части лодки.

Он не возвращается к начатому разговору про тексты довольно долго. Абернати занят окружающим пейзажем, хотя с его положения лучше всего ему видно небо; солнце остаётся где-то в стороне, ещё не успевшее подняться в зенит, и он наблюдает за бесконечной синевой, кое-где подёрнутой светлой дымкой.

— Я думаю, мы сможем хоть что-то найти, — он переводит взгляд обратно на Генри. — Ты делал запросы в другие библиотеки? Бостонская огромна, но есть много мест и получше. Если что, мы всегда можем поехать куда-то ещё.

С Генри, как ему кажется, он бы поехал куда угодно. Нужно будет и впрямь предложить ему отправиться в Италию.

Фрэнсис приподнимается, вглядывается за борт, увлечённо рассматривая рябь на воде. Дай ему волю — он провёл бы в лодке весь день от рассвета и до заката, мешая сон с созерцанием местных красот. Стараясь не раскачивать лодку, он добирается до места, где сидит Генри. Абернати снова усаживается на краешек пледа, который сюда едва дотягивается, и осторожно трогает Генри за запястье, призывая остановиться. Рука, соскальзывая вниз, опускается Генри на коленку, а после Фрэнсис укладывает туда и свой подбородок, задумчиво рассматривая то ли бок Винтера, то ли деревья в отдалении где-то за ним.

— Ты беспокоишься за него? За Джулиана, — поясняет он, прижимаясь к бедру Генри щекой. — Мы поможем ему, не переживай. В какой-нибудь из библиотек обязательно что-то найдётся, да и вообще, мне кажется, он будет рад знать, что мы пытались, даже если ничего не выйдет. Но я уверен, что выйдет.

Фрэнсис закрывает глаза, но спешит тут же их открыть — если так продолжится, то он рискует уснуть прямо здесь. Не то чтобы он очень уж против, но тогда они оба могут опоздать к началу уборки и навлечь на себя гнев Камиллы — каким бы милым он ни был.

— Хочешь, позовём его к нам как-нибудь ещё? Наверняка сейчас особо никаких других развлечений у него нет, разве что новенький тот… Помнишь его? Из библиотеки?

+1

34

Согласие Френсиса вызывает улыбку на губах Генри. Он слегка сжимает руку Абернати в своих пальцах.

— Я очень рад, что ты не против. Мне вправду хотелось бы заняться этим вопросом  с тобой. И, конечно, побыть вместе. Честно говоря, я не ожидал, что начало семестра несколько меня утомит.

Жара, пара приступов мигрени, волнения за Джулиана — было бы удивительным, если бы Генри не почувствовал усталости. К тому же его не покидало ощущение напряжения. Будто что-то приближалось к нему, неумолимо надвигалось, но пока он даже не мог прочувствовать — что именно. Настроенный мистически, Винтер видел в этом некий знак, тайну которого ему ещё предстояло раскрыть.

Но сегодня Генри просто радуется тому, что окружает его — прекрасной природе, прохладе летнего утра, Френсису, который ласков с ним и за которым так приятно наблюдать, предстоящему ужину с Джулианом. Эти ужины имели для Генри особенное значение. В такие минуты они все словно сливались и превращались в единое целое. Винтеру нравилось вспоминать те или иные эпизоды из этих вечеров. Как Чарльз играл на рояле любимые произведения профессора Морроу. Или как Джулиан рассказывал подробности одного из походов Александра Македонского, в то время как они все сидели на ковре у его кресла — прямо в смокингах и вечернем платье. Или как Френсис принялся учить Генри новому пасьянсу — их руки то и дело сталкивались друг с другом, они смеялись и Винтер тогда поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы это все когда-нибудь закончилось.

— Знаю, — Френсис целует Генри в висок и буквально вспархивает на борт лодки. С педантичной аккуратностью Винтер расстегивает манжеты на своей рубашке, закатывает рукава, перед тем, как сесть за весла. Они отталкиваются от берега.

Какое-то время они погружены в молчание. Генри работает веслами, Френсис погружен в созерцание природы. Солнце золотится и вспыхивает в волосах Абернати подобно жидкому золоту в плавильне.

— Пока нет. Я только вчера и сегодня утром обдумал все и решил поступить именно так. И… Я даже не знаю, стоит ли посвящать в это Джулиана. Вернее — во все наши планы. Мне кажется, что он, — Генри замялся, — Смотрит на вопрос слишком упадочно. На него это не похоже.

Обычно Морроу был тем, кто сам вдохновлял и направлял, а теперь словно решил на время сменить тактику. Это и волновало Винтера, и побуждало его к действию. Пусть Джулиан знает, что на него можно положиться. Пусть будет уверен, что ученики всегда будут готовы поддержать его сторону. В глубине души Генри все же сомневался в том, что ему удастся найти что-то подтверждающее его теорию. Но гнал от себя все сомнения. Он должен действовать, а не топтаться на месте.

Френсис пересаживается ближе, тянется к нему, коснувшись запястья, безмолвно просит остановиться. Генри делает последний взмах веслами, «кладет» те на воду. Лодка замирает посреди озера, отрывая их полностью от суши.

— Я… Мне кажется, что он расстроен и серьезно. Поэтому мне тревожно за его эмоциональное состояние. Для него слишком много значила эта тема, — рука,а затем подбородок Абернати опускаются на его колено. Генри осторожно касается пальцами волос Френсиса, гладит того по голове и спускается к шее. Если бы боги создали бы Винтера более похожим на других, он сейчас бы, наверно, потерял голову от этой близости. Вместо этого Генри чувствует лишь тяжесть в груди, будто нечто рвется из сетей и никак не может выбраться на волю — но она ему приятна, как и то, что щека Абернати касается теперь его бедра.

— Я уверен, что он будет рад приглашению, — эхом повторяет Винтер, глядя куда-то вдаль. Пальцы его машинально продолжают гладить волосы Френсиса. Собственная неспособность к эмоциям сейчас отзывается в Генри почти болью. Ему хочется, чтобы Френсис продвинулся ещё ближе, хочется его поцеловать, но растревоженный тем, что снова у него ничего не вышло, Генри словно замирает. Из ступора его выводит вопрос Абернати.

— А… Это тот которому нравится Гомер? — спрашивает Генри с усмешкой, — Ты считаешь, что Джулиан вправду может заинтересоваться им?

Эта мысль не приходила ему в голову.

— По крайней мере, в падежах он разбирается лучше Банни.

Возможно им действительно нужен ещё кто-то. Свежая кровь. Но здесь, в конечном счёте решать Джулиану, а не им. Но Генри тем не менее интересуется:

— Ты сам что про него думаешь?

Теперь Френсис сидит спиной к нему. Его халат распахнут на груди и бледная, покрытая веснушками и следами укусов кожа манит к себе Винтера. Поддавшись искушению Генри наклоняется к Абернати и запускает ладонь под ткань халата, чтобы коснуться нежной кожи. Зная о своей силе, Винтер делает это очень бережно, словно боится причинить Френсису боль.

Отредактировано Henry Winter (2021-06-23 10:27:43)

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

35

Как только пальцы Генри касаются его волос, Фрэнсис сдаётся и закрывает глаза. Хочется остаться в этом мгновении навсегда, ну или хотя бы на как можно дольше; он отзывается на прикосновения, переходящие к шее, едва слышными выдохами, а после осторожно трётся щекой о колено Генри.

— Я подумал… — он приоткрывает глаза. Блики на озере на мгновение слепят, и Фрэнсис щурится, чуть отрываясь от Винтера. — Это же не может быть проверкой, правда? Проверкой нас и наших способностей… искать и анализировать информацию. Ну и проверкой готовности прийти ему на помощь.

Абернати задумчиво закусывает губу, а после разворачивается к Генри спиной. Поднимающееся солнце остается с другой стороны и больше не слепит, и он осторожно откидывается назад, прижимаясь к Винтеру лопатками. Его мысли насчет Джулиана всегда довольно разношёрстны: в один день он готов, подобно Генри, боготворить его, в другой — обычно в тот, когда его собственное настроение не особо высоко, — готов в нём чуточку сомневаться. Сегодня он балансирует на грани, но утягивать за собой Винтера не сильно хочет.

— Извини, дурацкая мысль, — Фрэнсис вытягивает ноги, насколько это возможно, и расслабляется. — Лучше мы позовём его к нам ещё, и, возможно, к тому времени у нас с тобой уже будут какие-то наработки из Бостона.

Ладонь Генри проскальзывает под его халат, и Фрэнсис замирает. Вот теперь, наверное, всё складывается окончательно; Абернати готов променять прикосновения к волосам на эти и остаться тут с Винтером навечно, пока он не будет останавливаться. Генри осторожен и нежен, и, к счастью, уже успевает узнать, как именно нужно обращаться с Фрэнсисом, а как делать не стоит — и пользуется этим вовсю.

— Может, за два года мы уже ему поднадоели? — Фрэнсис смеётся. — Джулиан — загадка для меня. Я правда не удивлюсь, если этот новенький его заинтересует. Хотя, конечно, с его уровнем любви к Гомеру это ему будет сделать очень сложно.

Фрэнсис чуть оборачивается, пытаясь поймать взгляд Генри своим.

— Знаешь, мне кажется, что любой во всём Хэмпдене разбирается в падежах лучше Банни. И чего я не понимаю — так это почему Джулиан заинтересовался им в своё время. Но это, опять же, очередная загадка для меня.

Абернати отворачивается, чуть раздражённо выдыхая. Маленький эгоист в нём, воспитанный в шелках и достатке, порой начинает показывать характер и выделываться, и после таких дней Фрэнсис совсем не понимает, как окружающие его терпят. Так и сейчас - он точно уверен как минимум в том, что он сам куда лучше Банни. Во многом, не только в учебё. Как максимум — и Абернати обдумывает эту мысль очень осторожно и тщательно, — его место и правда было бы выгоднее отдать кому-то более.... заинтересованному в учёбе.

Прикосновения ладони, опускающейся чуть ниже по его груди, вырывают его из водоворота мыслей. Фрэнсис переключается, сосредотачивается на ней, и почти сразу понимает, что это вполне может быть ошибкой: тело, несмотря на разрядку прошлым вечером, вовсе не против новых ласк, и начинает отзываться соответствующе. Фрэнсис чуть вздрагивает и прикусывает губу.

— Он мне не нравится, — заявляет он, вспоминая, как именно происходит их знакомство с новеньким. Об этом никому из ребят он пока не рассказывает, хоть и знает, что остальные наверняка посмеются вместе с ним — вот только Фрэнсису отчего-то совершенно не смешно. — Возможно, однажды я спишу это на происки первого впечатления, но пока ничего кроме я сказать не могу. Хотя, ты прав, да, с падежами у него вполне неплохо получается справляться.

Фрэнсис ловит себя на том, что вмиг становится похож на ворчащего старика, и пытается переключиться мыслями на что-то ещё. Выбор у него невелик: либо созерцание озера вокруг, либо рука Генри, кружащая под его халатом. С последней он решает расправиться радикально, и, обхватывая её за запястье, притягивает к себе, чтобы прижаться губами к самому центру ладони.

— Не хочу говорить о нём, — шепчет он в тёплую ладонь Генри. — Но если хочешь, можешь рассказать, что думаешь о нём ты.

Он любит слушать Генри. Целовать его он тоже любит — не важно куда. Совмещать два прекрасных занятия, находясь при этом на лодке в озере ранним воскресным утром, кажется отличным времяпрепровождением. Он проходится поцелуями по каждому пальцу и по всей ладони в целом, смещается на запястье, радуясь, что Генри так предусмотрительно закатывает рукава, и прихватывает зубами кожу над местом, где чувствуется пульс. Фрэнсис целует его, после возвращаясь к ладони снова, и тепло выдыхает на кожу Генри, думая, что порой дыхание говорит лучше любых слов.

+1

36

Генри задумчиво взглянул на Френсиса.

— Даже если и так, то для нас это принесет пользу. Мы сразу погрузимся в настоящую работу.

Винтер всегда думал о Джулиане в превосходной степени и никогда в нём не сомневался. Его поступки всегда казались Генри правильными, и даже если ставили в тупик, то он стремился найти им оправдание. И чаще всего это найденное оправдание его удовлетворяло. И сейчас, поняв, что в словах Абернати есть резон, Винтер поспешил сказать о том, что думал — если Джулиан создал некую интригу, то это часть учебного плана. Испытание, которое надлежит пройти.

— Я полагаю мы скоро все узнаем сами. А пока… Как бы там ни было — воспользуемся возможностью.

Генри поглаживает Френсиса сначала ладонью, затем кончиками пальцев. Приходился от одного соска к другому и обратно, спускался ниже, чтобы прощупать сердцебиение. На этом месте Винтер слегка замирал, чтобы вернуться к начатому. Его возбуждения от этого объятия, придушенного, прибитого, было недостаточно для того, чтобы сразу перевозбудиться самому, потому Генри мог продолжать нежить Френсиса сколько угодно долго. С тех памятных каникул в Бостоне прошло достаточно времени для того, чтобы Винтер успокоился и понял, как вести себя с Абернати. Он уже не страшился перед ним явить свою слабость, показать, что в вопросе чувственности, ему невыносимо сложно справляться с собой. Френсис не смеялся над ним, не отталкивал его от себя, что побуждало Генри продолжать пробовать дальше.

— Новые впечатления? — предположил Винтер, — Может быть ему нужен зритель? Новая кровь? Как знать. Иной раз и я не совсем понимаю Джулиана.

Френсис слегка поворачивает к нему голову, и Генри усмехается. Банни, Банни…

— Не стоит забывать, что в Банни есть нечто такое, чего не хватает нам. Задор, тяга к недоступному и напористость, граничащая с наглостью. Это так по… По американски. Не находишь? Наверно для того, чтобы быть такими мы слишком сыты.

Ладонь Винтера скользнула ниже, он задумчиво провёл пальцами под ребрами Абернати, а затем ещё и ещё. Мысли о Джулиане у него резко перескочили на мысли о новом студенте, затем на Банни, а после снова вернулись к новенькому.

— Он тебе нагрубил? Впрочем… Это не моё дело.

Генри вздохнул, слегка отвел в сторону край халата на груди Френсиса и продолжил беспечным тоном:

— В конце концов, если у нас появится ещё кто-то, возможно, это поможет уравновесить наш коллектив. Хотя я и не стремлюсь что-либо менять.

Абернати перехватил его руку, взяв за запястье, и прижался губами к ладони. Наверное раньше Генри бы смутился, но не теперь. Теперь, где-то в глубине его естества, стало подниматься слабое, но уже ощутимое удовольствие. Оно походило на трепет — страха, восторга, боли, неги, радости, печали. Почти болезненное чувство, которое наверное могло бы испугать, окажись Винтер более робким. Но он почти сразу же кинулся исследовать это ощущение, размышлять над ним, чем, в итоге, только сделал себе хуже. Стиснув зубы, Генри смотрел на то, как Френсис целует его, ждал продолжения того укола удовольствия, но оно все не наступало. Ему бы попытаться выбросить из головы все и просто расслабиться, но он не мог. Лёгкий укус и горячее дыхание Абернати, меж тем, продолжали волновать. Повинуясь просьбе Френсиса, Генри стал думать о Ричарде, пытаясь собрать воедино своё суждение, отвлекся от самокопания и наконец почувствовал, как слабая дрожь пробралась вдоль его позвоночника.

— Мне кажется… В нём есть какая-то тайна. Он выглядит так, будто скрывает что-то. Но, — Винтер прикусил губу, — Но я не думаю, что там… Он не производит впечатление человека нашего круга. Это не делает его плохим, разумеется, но ты, я думаю, понимаешь, что я подразумеваю.

Невзирая на то, что Генри везде и со всеми был подчеркнуто вежлив, он, как и любой американец из обеспеченной семьи, прекрасно сознавал разницу классового различия. Он воспринимал это, как естественный ход событий и нисколько тому не возмущался. Тем не менее, нельзя было отрицать того, что подобные различия могли мешать взаимодействовать друг с другом. Взять того же Банни, воспитание и жизненные приоритеты, которого оставляли желать лучшего, невзирая на достаток семьи.

Генри вновь погладил Френсиса по голове, затем склонился над ним, чтобы поцеловать в шею — туда, где был острый бугорок позвонка. Не желая разрывать объятия, он все же, пересел ниже, оказавшись с Абернати бок о бок.

— В этом году очень странное начало осени. Я будто вижу, как в воздухе носится что-то… Как предчувствие грядущего. Я пока не знаю — хорошо это или плохо.

Винтер был мистичен — все об этом знали. Но он действительно верил в то, что говорил.

Он взялся за пуговицы собственной рубашки, расстегнул их и снял ее, явив солнцу, небу и Френсису весьма крепкие мышцы. Удивительно, что в одежде Генри казался миниатюрнее, чем был на самом деле. Обманчивое впечатление, которое стоило здоровья Спайку Ромни.

— Мне жарко, — поведя плечом сказал он, потянувшись за подушками. Устроившись, наконец, на дне лодки, Винтер слегка дернул Френсиса за рукав халата, безмолвно предлагая лечь рядом.
— Итак. Будем ли мы держать в секрете от Джулиана цель поездки в Бостон? И если будем — то что же мы ему скажем? И остальным тоже.

Отредактировано Henry Winter (2021-06-25 00:28:06)

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

37

Фрэнсис запрокидывает голову, упирается затылком куда-то в рёбра Генри и смеется — открыто и заливисто.

— Задор? Генри, ты пытаешься сказать, что мы — скучны и мягки? — он широко улыбается — то ли искрящемуся на воде солнцу, то ли теплу Винтера за своей спиной. — Хотя я отчасти согласен. У нас… есть всё? И удивить нас чем-то уже очень трудно.

Он закрывает глаза, ненадолго проваливаясь в мысли. Рождение в относительно состоятельной семье одаривает его бонусами, прелести которых он продолжает открывать до сих пор. В свои немного за двадцать Фрэнсис уже пробует столько, сколько обычный человек, лишенный его статуса и денег, вряд ли попробует за всю свою жизнь.

— Хотя новенький вот, к примеру, удивляет, и ещё как. Правда, удивление это не особо приятное, — фыркает Фрэнсис, вдаваться в подробности не особо желая. Генри не давит, а изъявлять рвение открываться перед ним в этом вопросе он пока не спешит — всему своё время. Возможно, и о Ричарде — так его зовут? — он однажды изменит своё мнение, но прямо сейчас Фрэнсис словно бы до сих пор чувствует тот укол злости и разочарования, которые накатывают на него во время их первой встречи у входа в здание колледжа.

Абернати вздрагивает — правда, не от злости и разочарования в этот раз. Генри касается губами его шеи, самого чувствительного и самого незащищённого местечка, и от него вдоль по позвоночнику вниз бегут мурашки. Фрэнсис ёжится, ведёт плечами, но расслабляется, когда Генри садится рядом. Иногда он находит довольно странным — а порой и вовсе пугающим — тот факт, что его тело так быстро и скоро отзывается на прикосновения, если подумать, многих людей. И только после, поняв, что все эти люди ему нравились и нравятся сейчас, он успокаивается.

— А я вот ничего не вижу в воздухе, — признаётся Фрэнсис, зная, что Генри его за это не осудит. Винтер — особенный, и взгляд, вместе с пониманием вещей, у него тоже особенные. Фрэнсису туда далеко, но он и не стремится; ему вполне нравится быть ведомым, как в отношениях, так и в чём-то более возвышенном. Все эти годы у них с Генри было так: Винтер предлагает, Абернати соглашается, изредка позволяя себе вносить какие-то коррективы. Порой, крайне редко, но всё же Фрэнсис думает, что Генри вполне может расценивать его не более, чем балласт, раз уж пользы от него не особо много, но подобные мысли он старается гнать этим утром прочь, зная, что обязательно вернётся к ним позже, вероятно, вызвав Винтера на откровенный разговор.

Фрэнсис укладывается с ним рядом. Одного взгляда на обнажённый торс Винтера хватает, чтобы ощутить, как к щекам приливает румянец — Абернати ничего, абсолютно ничего не может с собой сделать. И даже не пытается — Генри всё равно вряд ли поймёт до конца, чем вызвана такая реакция.

Он вытягивает руки вверх, тянется к солнцу, и рукава халата падают вниз, обнажая тонкие запястья, острые локти и худые, но красиво очерченные плечи.

— Давай… — он задумчиво прикусывает губу. — Давай скажем, что заболевает одна из моих бабушек или тётушек, и я должен поехать навестить её, но я так убит горем, что мне нужен попутчик, и поэтому ты вызовешься поехать со мной? Я так и вижу, как Джулиан испуганно выдохнет, прижимая руки к груди — помнишь, как он делает это? И конечно же он нас отпустит.

Фрэнсис опускает руки. Ему кажется, они действуют на автомате, и он их совсем не контролирует в тот момент, когда пальцы тянутся к поясу халата и развязывают его. Он ничуть не стесняется своей наготы — как минимум не при Генри, — но радуется, что сейчас его бёдра плотно обхватывает такое же чёрное, как и халат, бельё.

— Поэтому нет, Джулиан ничего не узнает, мы же хотим его удивить в итоге, да? — Фрэнсис чуть перемещается, укладываясь на бок. Ладонь опускается на грудь Генри и, не придерживаясь какого-то конкретного пути, гладит его кожу, спускаясь то вниз, то поднимаясь вверх до самой шеи. — И никто другой тоже ничего не узнает. Будем знать только мы, хорошо?

Он говорит про поездку, но на какой-то момент ему начинает казаться, что он имеет в виду что-то совершенно иное. У них с Генри, впрочем, хватает тем, которые подошли бы под такие выражения. У него с Генри, если подумать, на двоих куда больше всего общего, накопленного за эти годы, чем с кем-либо ещё из ребят.

— У всех же должны быть свои секреты, правда?

Фрэнсис касается пальцами подбородка Генри. Чуть тянет его на себя, заставляя повернуть голову, и привстаёт на локте, склоняясь над ним. Он замирает в считанных миллиметрах от его губ, мимолётно вспоминая, что даже это — прикосновения и поцелуи — никогда не было секретом от остальных. Но ведь если подумать, то у них точно найдется что-то, чего не знают остальные? У Фрэнсиса так точно, хотя Генри, как ему кажется, может стать именно тем, кому он с радостью доверит всё своё тайное.

Если тот, конечно, согласится это принять и хранить в себе.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-25 13:34:42)

+1

38

Когда затылок Френсиса упирается в его грудь Генри быстро проводит пальцами по лбу молодого человека. Он усмехается.

— Я пытаюсь сказать, что Банни ведёт себя, как… Типичный американский студент нашего возраста. Как все те, кто нас окружает, — Генри вздыхает, — Ко всему прочему, вынужден признать, что это не придает ему ни капли очарования. Так, что мы ничего не теряем.

Винтер никогда не носился и не пестовал свою непохожесть на других. Он просто жил так, как считал нужным. Его образ жизни, мышление и привычки настолько не вписывались в принятые нормы, что даже на фоне своих одногруппников, которые тоже отличались заметной индивидуальностью, умудрялся выделяться. Будто человек из другого времени. Возможно поэтому Джулиан относился к нему столь тепло. Или, по крайней мере, Генри хотелось так думать.

— У него… Необычные привычки, насколько я могу судить.

Возможно стоило бы употребить другое слово, но Винтер уже успел потерять всяческий интерес к новенькому для того, чтобы продолжать препарировать его персону. По крайней мере — до тех пор, пока Джулиан не решит, то тот достоин занять место среди них.

Куда больше его интересует сейчас Френсис и те странные, но интересные ощущения, которые испытывает сам Генри рядом с ним. Ещё никогда ранее Винтер так долго не находился во власти чего-то подобного, и по-началу почти паниковал, особенно после того, как между ним и Абернати состоялся серьезный разговор. Однако после… После все начало меняться. Чувственная ласковость Френсиса будто растопила в нём что-то. Генри словно увидел Абернати под другим углом. Он со всей отчетливостью понял, что Френсис для него тот человек, который позволит ему заботиться о себе, оберегать, как Винтер стремился оберегать и хранить все то, что было ему дорого. Для его мышления древнего грека, почитателя Платона, подобное рисовалось чем-то вроде божественного дара. И потому в его поцелуях и ласках теперь эта нежность сочилась, как кровь из раны. Как и боль, которую Генри каждый раз ощущал, когда понимал, что сам он никогда не сможет дать Френсису то, что давал ему тот же Чарльз. Плоть Винтера предательски молчала, хотя сердце Генри стучало, как бешеное, когда Абернати прикасался или целовал его.

— Отличная идея, — он улыбается, почти смеется, — Но в таком случае нужно будет предупредить Оли… Твою матушку. Хороши мы будем, если Джулиан позвонит и начнет справляться о здоровье тётушки, а она и знать ничего не будет. А он позвонит.

С его-то привычками джентльмена.

Френсис развязывает халат, раздевается и ложится рядом. Его рука касается груди Генри. На груди самого Френсиса есть и царапины, и синяки от засосов, и пальцы Винтера слабо касаются их, когда тот начинает мягко поглаживать бледную кожу Абернати. Веснушки золотятся под солнцем.

— Конечно. Будем знать только ты и я. Наша маленькая тайная история.

Френсис нависает над ним, почти касается его губ своими. Сердце Генри вздрагивает, когда он шепчет:

— Разумеется. Да.

И он сам поддается навстречу. Его поцелуй лишен грубости, но он нетерпелив, жаден, Генри снова пытается нагнать ускользающее от него возбуждение. Красота и манящая страстность Френсиса слишком ярки даже для него — одревеневшего в собственном коконе из знаний и полного игнорирования чувственных элементов бытия. Под прохладной кожей Абернати будто горит пожар, переливаясь золотом, несется солнечная кровь — жаркая и обжигающая. Рука Генри скользит по затылку Френсиса, затем ниже — по спине, проходится между лопатками.

— Сын Гелиоса лучезарного, красотой не уступающий богам.

Генри мог бы сказать что-то такое: «Ты классный» или еще что похуже, но вряд ли Винтер имел даже слабое представление о существовании таких слов.

Его губы теперь чутко впиваются в бьющуюся жилку на шее Абернати. Генри прикусывает кожу Френсиса, оставляя след — ещё один след, на его коже. Маленький секрет Винтера заключался в том, что вряд ли теперь он мог отказаться от этих поцелуев и объятий.

— Хочешь я закажу билеты прямо сегодня? Вещи можешь привести ко мне. Я же… Совсем забыл. Я сделал… Сделал тебе ключ, — шепчет Генри куда-то в плечо Абернати, прижимая его к своей груди.

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

39

Генри — тот самый человек, которому можно доверить любую тайну, и который эту тайну унесёт с собой в могилу. Фрэнсис не очень часто делится с ним чем-то сокровенным, но знает, что если он решится ему что-то рассказать, то его не только выслушают и поймут. Его секретам обеспечат защиту, которую не мог бы организовать даже сам Абернати.

Об этом поцелуе, к примеру, не будет знать никто, кроме них двоих; Фрэнсис, удивляясь пылкости Генри, обычно ему не очень свойственной, спешит ответить ему с тем же чувством и рвением, словно боится упустить этот момент, когда Винтер из сухого заучки превращается в страстного соблазнителя.

— Ты мне льстишь, — шепчет он Винтеру в губы, всё ещё не желая от них надолго отрываться. Его комплименты всегда разные, всегда удивительные и очень глубокие; Фрэнсис ненадолго замирает, рассматривая Генри, любуясь бликами на его очках, и думает о том, что подобных слов от Чарльза он не услышит никогда. Чарльз вообще скуп на похвалу в его сторону, словно всё ещё отрицает, что Абернати этого стоит, и единственное, что доказывает Фрэнсису, что он и правда хорош — это стоны, которые срываются с губ Маколея каждый раз, когда он делает тому приятно.

У Генри же к нему особый, совершенно иной подход. Он никуда не спешит, в его движениях нет никакой нервозности и, как ни странно, неуверенности; Генри знает, что делает, и знает, какие последствия это вызовёт — он учится этому весь год с зимней поездки в Бостон. Сейчас он прихватывает зубами кожу на его шее, абсолютно точно зная, что там особое, чувствительное место, и лёгкая дрожь, прошедшая по всему телу Фрэнсиса, самое чёткое этому подтверждение.

— Ещё, — просит Фрэнсис. Скорее даже умоляет — внутри него всё сжимается, и где-то там же начинает разгораться маленький, едва заметный пока огонёк возбуждения. При Генри он горит совсем не так, как с Чарльзом: он не сжигает его дотла, охватывая всё тело, но делает тепло, уютно и правильно. Фрэнсис получает своё — он знает, что Генри не может ему отказать, и в качестве благодарности он позволяет тихому стону сорваться с губ, пока он, зажмурившись, подставляет шею под губы Винтера.

Кажется, на вечерний ужин придётся надеть что-нибудь с высоким воротом.

Фрэнсис знает, что на коже останутся новые следы. Знает, что они будут выглядеть совершенно иначе по сравнению со вчерашними — будут более свежими и яркими. А ещё Фрэнсис на сто процентов уверен в том, что Чарльз, взглянув на его шею, не сможет отличить свою работу от чужой; скорее всего при взгляде на него Маколей и вовсе сразу же отвернётся, презрительно хмыкнув.

Его тело всё ещё слабо подрагивает, когда он снова приподнимается на локте и смотрит на Генри, удивлённый его словами.

— Ключ? — он смотрит на Винтера, обомлев. Фрэнсис сам не понимает, почему это так сильно удивляет его; он бывает у Генри куда чаще, чем кто-либо ещё из их группы, и во много раз чаще, чем сам Генри бывает в этом особняке. Там и без того полно вещей Фрэнсиса, начиная от кое-какой одежды и книг, и заканчивая банальной зубной щёткой. Но это официальное разрешение быть там в любое время что-то задевает в нём, что-то, что он сам пока не может понять и определить. Возможно, это — самая высшая степень доверия ему как близкому человеку. Квартира Винтера — самая настоящая крепость для него самого, где он хранит множество не только ценных вещей, но и себя, со своими чувствами, проблемами и секретами.

Он склоняется, покрывая щёку Генри лёгкими и беспорядочными поцелуями.

— Спасибо, Генри, — шепчет он, — спасибо. Я это очень ценю. И постараюсь не нарушать твоё пространство.

Которое он, впрочем, вполне успешно нарушает сейчас, прижимаясь теснее; Фрэнсис спускается поцелуями на плечо, а после на грудь, в который раз поражаясь тому, какой Генри большой и красиво оформленный — хотя, вроде как, весьма далёк от физических нагрузок. Фрэнсис от них далёк тоже, но в итоге он — тощая жердь с минимумом мышц. Генри же напоминает самого настоящего атлета.

Он замирает, добираясь губами до его живота, понимая, что его действия заходят немного не туда. Он краснеет и поднимается, пряча лицо у Генри на плече.

— Да, пожалуй, не стоит откладывать это, — соглашается он, ни на мгновение не задумываясь о том, что Генри, кажется, планирует заплатить и за его билет тоже. — Поедем на этой неделе? Как раз по учёбе пока что нет особых нагрузок.

Мысли, вопреки его желаниям, снова возвращаются к Чарльзу. Тот, как кажется Фрэнсису, воспримет эту внезапную поездку с большой долей скептицизма — а может и вовсе расстроится, что его не берут с собой. Почему-то ему кажется, что если кто из оставшихся троих и способен на подобное, так это именно Маколей.

— Можем сказать об этом сегодня за ужином, если посчитаешь нужным. Я как раз могу днём позвонить маме и обо всём договориться с ней. Уверен, она поймёт, — он прикрывает глаза. — Да и потом, шанса повидаться с тобой она точно не упустит, даже если придётся вступить со мной в заговор. Ты ей определённо приглянулся.

Иногда, очень редко, Фрэнсису кажется, что его друзей родственники любят куда больше него самого.

— Я не хочу обратно. Давай побудем тут ещё немного? Камилла ещё не кричит с берега, значит, наверное, время есть.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-27 16:13:25)

+1

40

Генри не из тех, кто нежен и ласков со всеми. Вежлив — несомненно, но он вряд ли будет расточать кому-либо комплименты. Он старается быть хорошим другом, словно сошедшим со страниц книги по этикету. Но подпускать кого-либо к себе близко не спешит. Люди не представляют для него особого интереса — другое дело книги или черепки древних ваз.

Тем не менее, с Френсисом все иначе. С ним Винтер нежен, в нём он видит того, кому можно и нужно говорить приятные вещи, с одним ним он может себе позволить то, что уже давно отсек как нечто невозможное — физический контакт. Его сексуальное влечение по прежнему предмет переживаний и волнения, но по крайней мере сейчас Генри пытается пробовать что-то изменить. И только лишь потому, что рядом с ним оказался Абернати. Ради кого другого Винтер и пальцем бы не пошевелил.

И одновременно с этим, для других он сосредоточенный педант, который приходит в восторг разве что от словаря античности в редком экземпляре. Который если и целует в ответ Френсиса, то только из вежливости, с которой он подает Камилле пальто. То, что подлинно связывает их с Абернати, отчасти, тоже секрет. Не потому, что Генри этого стесняется, нет. Но он, подобно Аиду, чтил чертоги собственного царства особенно рьяно. Никого не должно касаться, что они с Френсисом делают вместе, и почему он, Генри, бросив все, спешит отвезти Абернати к зубному врачу. Обсуждать такие вещи с Чарльзом или Банни Винтер не намерен. В его понимании неуместное внимание — кощунство. Они — хорошие друзья и на этом точка. А если кто-то находит подозрительным то, что его рыжий друг сидит у него на коленях — это сугубо их проблемы.

Его всегда уязвляло, что он представлял собой ценность для других из-за благосостояние своей семьи или же из-за собственных знаний. То, что Френсису нравился он сам по себе, Генри глубоко трогало. Вот только вряд ли друзей целуют так, как делал это Винтер сейчас. И вряд ли так обнимают.

— О, нет-нет, я уверен, что это совершенно так и есть.

Дар богов за его усердие в познании истины.

Френсис просит его продолжать и Генри продолжает. Он целует его, то и дело впиваясь зубами в нежную кожу на шее и ключицах. В своих движениях Винтер точен, словно в расчетах. Он знает, зачем и для чего делает то или другое, и никак иначе. Отчасти это напоминало экзамен, но результат этого экзамена был приятнее даже самого высокого балла.

Реакцией Абернати по поводу ключа он, пожалуй, даже слегка удивлен, но удивлен приятно.
— Мне показалось, что это хорошее решение. Ты сможешь заезжать, когда захочешь. И оставаться тоже.

Он ласково проводит кончиками пальцев по щеке Френсиса. Генри практически никого не пускает в свою квартиру. Там не бывает посиделок с выпивкой и ужинов. Он предпочитает тишину и спокойствие. Но ради Абернати Винтер делает исключение — одно из многих исключений.

— Только у меня условие — будешь читать мне вслух, — с мягкой улыбкой потребовал Генри, задумчиво проводя по волосам Френсиса, — Хочу чтобы ты поработал над произношением.

В этом был весь Генри — даже в минуты подобные этой он не забывал об учебе. Впрочем, вид склонившегося над книгой Френсиса был ему по душе не только лишь потому, что тот наглядно развивал свои таланты. Поцелуи сына Гелиоса становились всё более пылкими, и Винтер даже на мгновение почувствовал укол возбуждения, но едва только подумал о нём, как тот растворился в перестуке сердечного ритма. Генри вздохнул.

— На этой неделе. Мне нужно будет сдать Джулиану работу, но предположу, что он не станет чинить нам препятствия. Тем более, что речь идет о недолгой поездке.

Голова Абернати покоится на плече Винтера. Тот пристраивает ладонь на его затылок и мягко тот гладит. Другой рукой Генри обнимает Френсиса за талию. Они сейчас так близко друг к другу, что можно чувствуют, как стучат их сердца.

— Хорошо. Я надеюсь, что никто за нами не увяжется, — отчего-то Генри думает о Банни, но почти сразу отгоняет эту мысль прочь, — Мне было бы приятно увидеть твою матушку и Бостон. Я скучаю по нему.

И это было действительно так.

— Никуда не пойдем до тех пор, пока нас не объявят в розыск.

Винтер шутливо целует Френсиса в лоб, а затем уже без улыбки заглядывает тому в лицо, проводит кончиком большого пальца по его губам. Ключ — что зерно граната для, Персефоны. Генри предлагает его потому, что хочет, чтобы Абернати в его жизни было ещё больше.

— Мне бы хотелось, чтобы ты… Оставил на мне след, — говорит он, поглаживая наливающейся синевой укус на ключице Френсиса.

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

41

Ему нравится думать о квартире Генри в частности — и о проживании с ним в целом. Они не раз касались темы будущего, и в каждом из сценариев, который приходит им в голову, фигурирует дом, в котором они живут, занимаясь наукой и исследованиями, и при этом не знают никаких бед. И эти расклады совершенно устраивают Фрэнсиса; он, несмотря на то, что имеет дух весьма непокорный и яркий, рад возвращаться в обитель спокойствия и размеренности, где можно отдохнуть и душой, и телом.

С Генри он именно отдыхает. Даже тогда, когда тот оставляет следы на его коже, заставляя вздрагивает и едва слышно стонать. Он совершенно не думает о последствиях — в отличие от того времени, что проводит с Чарльзом. Сейчас Фрэнсис вообще ни о чём не может думать, его тело ватное, разнеженное на солнце и под ласками рук Винтера, а в голове у него приятная пустота, которую никакими мыслями заполнять не хочется. В таком состоянии он согласен на всё, что угодно — даже если Генри хочет выставить ему какие-то условия, Фрэнсис примет их все.

— Буду тебе читать, — соглашается он. Румянец заливает его щёки, когда он устраивается у Генри на плече, смущённый и полный неловкости, которая, впрочем, пройдёт сразу же, как только Генри в очередной раз проведёт рукой по его спине. — Могу ещё готовить, если захочешь. Что угодно.

Ладонь опускается Винтеру на грудь, Фрэнсис выводит круги на его коже, то поднимаясь к самой шее, то позволяя себе спускаться вниз ровно до момента, пока пальцы не упираются в пояс его брюк. Абернати чувствует, как едва заметно мышцы напрягаются под его прикосновениями и, кажется, удовольствия от этого получает больше, чем от много другого, с виду такого же чувственного.

— Камилла будет в бешенстве, — смеётся он. — Уверен, за то, что нас так долго нет, она обяжет меня перемыть всю посуду после ужина. Надеюсь, ты не бросишь меня одного.

Он улыбается, но улыбка меркнет, как только Генри касается пальцем его губ. Фрэнсис оставляет поцелуй на подушечке, слушает просьбу Винтера, но долгое время ничего не отвечает, продолжая скользить по пальцу губами. Мимолётно он трогает его самым кончиком языка и наконец встречается с Генри взглядом.

— Ты уверен?

Конечно, он уверен. Генри не стал бы просить о чём-то, что не продумывает предварительно вдоль и поперёк, трижды взвесив все за и против. Фрэнсис пытается рассмотреть что-то в его глазах, в его взгляде, и не видит ничего, кроме любопытства — но ему достаточно и этого. Если подумать, большинство нарядов Генри запросто скроют след, пока тот сам не захочет расстегнуть рубашку. Фрэнсис же, уже сбившийся со счета в количестве отметок на своей коже, так легко отделаться не сможет.

Он привстаёт ещё, а потом садится. Осторожно, чтобы не раскачивать лодку и уж тем более чтобы её не перевернуть, он перебрасывает ногу через бёдра Генри, усаживаясь на него сверху. Развязанный ранее халат уже давно падает с его плеч и держится разве что на предплечьях, а сейчас растекается чёрным шелковым шлейфом по ногам Генри, придавая выпрямившемуся ненадолго Фрэнсису какой-то богатый, богемный вид. Абернати бы определённо понравилась та картинка, которую Винтер сейчас наблюдает снизу.

— Нравится? — спрашивает он, указывая рукой на свою шею, покрытую метками. Ответа он, впрочем, не требует.

Фрэнсис склоняется к нему, упираясь рукой в подушку около его голову, сразу прижимается горячим поцелуем к шее под подбородком и спускается вниз. Он не спешит и старается растянуть всё на как можно дольше, то и дело касаясь кожи зубами, но после возвращаясь к поцелуям. Первый след он оставляет у основания шеи, и выжидает, когда тот оформится на коже, чтобы сверху ещё несколько раз прихватить его зубами.

Абернати выпрямляется, осматривая получившееся произведение — а заодно посматривает на берег и на дом, с облегчением выдыхая, когда не замечает там совершенно никого.

— Ещё? — спрашивает он, словно бы повторяя свою просьбу чуть ранее. Он склоняется снова, мимолётно целует Генри в губы и возвращается ниже, чтобы оставить несколько следов на его правой ключице. Он не боится причинить боль, хотя и пытается действовать осторожно; для него самого эта боль слишком сильно завязана с удовольствием, и лишаться её сам он бы не хотел. Но он может только надеяться, что Генри это не отпугнёт. Фрэнсис приходится языком по ключице, наслаждаясь вкусом тёплой, уже поцелованной солнцем кожи, и шумно выдыхает, понимая, что всё это ему не просто нравится — а очень сильно нравится.

Оно не проходит для него совсем уж незаметно. Фрэнсис чувствует нарастающее возбуждение, но выбирает не думать о нём, потому что на главных ролях сейчас Генри и его желания. Но он всё равно не может удержаться, он теряет контроль и мягко толкается бёдрами к бёдрам Генри, и с его губ срывается очередной шумный выдох от прикосновения плотной ткани его брюк к его коже.

Фрэнсис даже не замечает, что почти всё это время находится с закрытыми глазами. Он распахивает их, полные удивления и ужаса от осознания своих действий, его сердце замирает, а пальцы впиваются в плечо Генри. После ужаса на него накатывает стыд.

— Извини, — шепчет он, — извини, извини, я… я забылся, прости, пожалуйста.

Вмиг ему хочется выпасть из лодки и добраться поскорее до берега, даже если придётся плыть много метров. Румянец снова разливается по его лицу, и Фрэнсис прячет его в ладонях, распрямляясь. Ему до ужаса не хочется возвращаться к тому, что они оставляют тогда в Бостоне; он обещает себе, что не будет переходить черту, что не будет снова провоцировать — скорее даже самого себя, чем его, — и Фрэнсис держится всё это время до сегодня. Он вздрагивает, захваченный собственными мыслями, и пытается неловко слезть с бёдер Генри, намереваясь отползти в самый дальний угол в лодке.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-28 23:47:02)

+1

42

Он специально жил так, чтобы максимально ограждать себя от контактов с внешним миром. Генри хватило первого года в Хэмпдене, чтобы, живя в одной комнате с Банни, понять — одиночество не порок, а благо. С тех пор в его квартире почти никогда не работал телевизор, не бралась телефонная трубка, и даже не включался электрический свет — Винтер предпочитал керосиновые лампы. Ничто не мешало ему работать. И сейчас, приглашая Френсиса, Генри продолжал традицию — деликатное воспитание Абернати внушало Винтеру уверенность в том, что тот никогда не нарушит его личное пространство в минуты для того не предназначенные.

— Договорились, — Генри целует Френсиса в теплую макушку, — Немного хорошей кухни не повредит.

Сам он готовил более чем скромные блюда, вроде курицы с отварным картофелем, так как не делал отвлекаться на что-то большее. Тоже касалось и обстановки его квартиры — аскетизм и ничего лишнего. Впрочем, сейчас воспоминание об этом напомнило Винтеру об одной существенной детали.

— Правда, у меня только одна нормальная кровать. Тебе это не помешает?

Он должен спросить. Знать точнее, чтобы не попасться в ловушку собственных представлений. После пары не особо приятных случаев, Генри взял себе за правило задавать как можно больше вопросов, чтобы докопаться до сути. Желательно немедленно. И даже ладонь Френсиса, которая скользила по его груди и животу, нисколько не располагала к личным поискам этих ответов. Пусть скажет сам. Но нежность, с которой Абернати его касался, подступающий зной, очарование чувственности, которая все же добралась до Генри, делали своё дело. Он расслабился, напряжение свойственное ему, куда-то смылось, слетело. Ему было хорошо и он даже не страшился себе в этом признаться.

— Я буду с тобой и вместе мы справимся со всеми наказами Камиллы.

Та иной раз была столь очаровательна в своём гневе, что Генри невольно улыбался. В отличии от брата, Камилла даже сердясь никогда не переступала черту и оставалась все той же женственной и прекрасной, какой была всегда. Вряд ли от Чарльза Генри бы вынес этот хозяйственный бунт. Да и вряд ли бы сам Маколей когда-либо ему поддавался без влияния сестры.

— Уверен.

В его просьбе сквозит и любопытство, и нетерпение. С некоторых пор, особенно после пары бесед с Джулианом о природе греческого восприятия чувственности, Генри все чаще мучают мысли о том, что его тело и чувства слишком холодны и бесцветны. Постепенно Винтер приходит к мысли, что он никогда не поймет всей природы бытия, если не научится управлять своей слабостью.

Френсис садится к нему на бедра, чёрной, экзотической птицей раскинув шелк халата по его ногам. Все это так красиво и необычно, что Генри невольно замирает в восхищении. Ему нравится наблюдать за тем, как робость и неуклюжесть Абернати превращаются в чувственное изящество.

— Да, очень.

Голос Винтера звучит сейчас низко. Ему хочется протянуть руку и коснуться груди Френсиса, но он не делает этого. Лишь мягко поглаживает его острое колено, глядящее на него из-под шелка халата. То, что следует потом наполняет сознание Генри огнём. Близкое присутствие Абернати, его дыхание, прикосновение зубов к коже — все это складывается в некий солнечный, обжигающий поток, который омывает Генри впервые в жизни. Он выныривает из него только за тем, чтобы попросить продолжения, а после вновь погружается. Это длится не так долго, но хватает для того, чтобы ощутив один раз захотеть снова. Но привычная каменность быстро берёт верх над пламенем. Тем не менее, Генри, раздосадованный собственной плотью, рвется вновь прочувствовать то, что ему предстало на краткий миг. Он отвечает на поцелуй Френсиса, кладет свои руки ему на талию, ладонью касается живота. В этом лихорадочном танце движений, Винтер даже не понимает, что происходит, и когда Абернати замирает, стискивая его плечо, а затем, пряча лицо в ладонях, просит извинений, Генри обескураженно смотрит на него. Лишь спустя мгновение он понимает, но уже сам успевает почувствовать волнение и тревогу. Он сделал что-то не так?

— Продолжай, — просит Генри, инстинктивно удерживая Френсиса на месте, — Пожалуйста. Не нужно извинятся — не случилось ничего такого, что мне бы было неприятно.

Тогда в Бостоне, он заранее сообщил о том, что между ними ничего не может быть, потому, что боялся разочаровать Френсиса своей, истинной или мнимой, несостоятельностью. Теперь же у Генри появилась робкая надежда. Даже если она обратится в дым после, пока она есть.

Молча, боясь дурных слов, Винтер касается плеча Абернати, проводит рукой по его шее. Он садится сам и теперь прижимается к груди Френсиса своей. Его пальцы касаются пылающей щеки, Генри смотрит Абернати прямо в глаза, а затем осторожно целует. Сначала в уголок губ, а затем уже более откровенно. В глубине души он все еще испытывает трепет, боясь, что Френсис его оттолкнет, но старается скрыть его за решительностью.

Отредактировано Henry Winter (2021-06-29 11:40:21)

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

43

На мгновение Фрэнсис ловит себя на мысли, что готов соглашаться на всё, что ему предложит Генри, если это позволит быть ему рядом — не важно, будет это одна кровать или надобность готовить что-то новое на каждый завтрак, обед и ужин. Он согласен читать ему на всех языках, которые знает, и выполнять домашние задания для Джулиана в срок — даже в двойном объёме, если потребуется, если это поможет чаще быть с Винтером.

Со времён Бостона Фрэнсис, как ему кажется, проходит довольно долгий путь. В тот зимний день стоя около залива он говорит Генри, что никогда ничего не будет требовать от него, а себе мысленно обещает, что сможет побороть все-все чувства, избавить себя от этой, как ему кажется, подростковой влюблённости, которая заставляет его терять так нужную в учебное время сосредоточенность. И Фрэнсис правда ничего больше не требует — первое время он вообще почти не подходит к Генри без острой на то необходимости.

Вот только справиться с чувствами это не сильно помогает.

Они притухают постепенно, месяц за месяцем, из яркого и сжигающего всё на своём пути огня превращаясь в мягкую теплоту камина зимой в гостиной — постоянную и стабильную. Иногда Фрэнсис чуть разжигает этот камин, когда позволяет себе устроиться с Генри на одном диване и забросить свои ноги на его, или когда тянется губами к нему, чтобы мазнуть по скуле, и этих маленьких, едва заметных скачков вполне хватает, чтобы чувствовать себя хорошо.

Со временем обещание Фрэнсиса самому себе не чувствовать больше становится единственно доступной ему реальностью — он сживается с ней и не ощущает надобности что-то менять.

Сейчас же, когда он понимает, что его переполняет — и что огонь в нём уже не просто греет, а грозится вот-вот сжечь всё на своём пути, — он пугается. Ему кажется, что если он позволит себе до конца провалиться в это чувство, то всё изменится, а они с Генри вернутся обратно на полтора года назад в холодный Бостон, и он снова скажет ему совершенно то же самое: Фрэнсис, я не могу тебе ничего дать, это всё ни к чему не приведёт, тебе нужен кто-то другой и так далее. Фрэнсис может продолжать список этих фраз до бесконечности — ну или пока из глаз не начнут катиться слёзы.

— Генри… — Фрэнису кажется, что он умоляет, только сам не понимает, о чём именно. Винтер никуда не пускает его, сильные руки удерживают его на бёдрах, пока Генри поднимается, оказываясь с ним вплотную, и ему становится некуда бежать. Абернати чудится, что где-то внутри начинает закручиваться торнадо из паники и страха, и он дрожит, пока рука Генри не опускается ему на шею, и пока его губы не касаются его собственных.

Абернати не понимает, что именно меняется. Генри передумывает? Приходит к выводу, что всё-таки и он сам может ему что-то дать? В целом, за полтора года можно прийти к совершенно любым выводам. Но Фрэнсис не уверен, что готов так просто принять эту перемену — по крайней мере пока Генри не проговорит ему словами всё, что у него на уме.

Его тело, впрочем, не очень хочет слушать сомнения его сознания. Фрэнсис удобнее устраивается на бёдрах Винтера, придвигаясь плотнее — так, что между ними не остаётся никакого свободного пространства. Генри целует его настойчивей и глубже, и Фрэнсис не может, да и совсем не хочет сопротивляться; ему кажется, что сейчас всё иначе, и целует его Генри совсем не так, как раньше, но Фрэнсис не понимает, что именно не так. Если его попросить посчитать, сколько раз он уже целует Генри за эти годы — просто в щёку, в висок или в губы, сколько раз он целует его ладонь и шею, — то счет пойдёт, вероятно, на несколько сотен. Но все эти несколько сотен, как кажется Абернати, были не такими, как сейчас.

И его пугает это в той же мере, в которой и нравится.

— Всё хорошо? — спрашивает он, не особо понимая, у кого именно — у Генри или же у себя самого. Он обхватывает руками его за шею, зарывается пальцами в волосы и мягко тянет за них, заставляя Генри чуть отстраниться. Фрэнсис заглядывает ему в глаза, рассматривает лицо, ища какие-то признаки неудобства и дискомфорта, и чуть расслабляется, когда не находит, сразу после возвращаясь к его губам — снова и снова ловя себя на мысли, что это и правда не так, как раньше.

Он боится, но это вовсе не мешает его возбуждению разгораться дальше. Фрэнсис понимает, что ещё несколько таких поцелуев, горячих и глубоких, и отрицать очевидное станет совершенно бессмысленно. Он медлит, борясь с самим с собой и со стыдом вперемешку со страхом, которые всё ещё наполняют его, но в итоге всё же плавно двигает бёдрами навстречу к Генри снова, крупно подрагивая от получившегося трения, от всех этих прикосновений и от жара тела Винтера, который он сейчас вовсю ощущает своей обнажённой кожей.

И это одно движение навстречу Генри превращается ещё в одно, а потом ещё и ещё, пока Фрэнсис наконец не принимает эту ситуацию до конца, расслабляясь и позволяя себе двигаться снова и снова, плавно и без остановок, покачиваясь на бёдрах Винтера и сопровождая каждое прикосновение к нему тёплыми выдохами — то ему в губы, разрывая очередной поцелуй, то куда-то в шею, то в самое ухо, попутно вышёптывая (или, скорее, выстанывая) его имя.

Перед глазами у него стремительно мутнеет, но всё равно, в один момент чуть откидываясь назад, он видит знакомую фигуру, отрывающуюся от особняка и движущуюся по тропинке в сторону берега, и он вздрагивает, зажмуривается, надеясь, что если он чего-то не будет видеть, то это в итоге пропадёт совсем.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-29 18:54:38)

+1

44

Тогда в Бостоне Генри чувствовал себя ужасно неуверенно. Ему было невыносимо (быть может впервые в жизни) ощущать себя настолько неполноценным и не способным на чувства. Он желал разорвать своё сердце на части, только лишь для того, чтобы что-то оттуда выудить. Со временем он успокоился. Но все же, каждый раз видя Френсиса, прикасаясь к нему, испытывал тоску. Он мог бы. Мог бы хотя бы попробовать. И Винтер начал пробовать. Не говоря Френсису. Сам по себе. И мало помалу его тело начало откликаться — убого и жалко, по мнению Генри, но хотя бы немного. Поцелуй, прикосновение, иная близость — все шло в ход. Он сам начал больше искать общества Абернати, сам стремился прикоснуться к нему первым, заговорить с ним. И постепенно его сознание подчинилось, привыкло к тому, что диктовал ему Генри. Тело ещё бунтовало, отзывалось затяжным холодом и отсутвием возбуждения, но Винтер распробовал иные оттенки удовольствия — для него это было победой. Без которой он вряд ли решился бы продолжать. В его понимании он прежний не мог быть достоин стольких эмоций по отношению к себе. Он обязан был дать что-то взамен.

Но сейчас Генри пугается. Возможно он никогда так не пугался, когда сжал талию Френсиса, боясь, что тот вот-вот начнет вырваться или даже просто отстранится. Винтер бы конечно отпустил бы его сразу — не в его правилах было вести себя, как животное. Но после… Ему даже думать не хотелось, что было бы после.

Оттого поцелуй, которым Генри накрыл губы Абернати возможно был слишком пылок — он словно делал это в последний раз. Винтер даже не ответил, когда Френсис позвал его. Не сейчас. Ещё минуточку, ещё одну минуточку, господин палач. А потом он как-нибудь решит, что делать, и как  жить с этим.

Абернати прикасается к его затылку пальцами, тянет за волосы, слегка отстраняя от себя. Они теперь лицом к лицу и Генри смотрит на него сначала с волнением, а потом это волнение расцветает в надежду, что распускается лёгкой улыбкой на его губах. Он все таки ошибся. Ошибся.

— Все просто замечательно, — и вновь голос его глух. Генри невольно вздрагивает, когда теперь уже Френсис целует его, но это не дрожь неприятия, а куда более приятного чувства. Руки Абернати смыкаются на шее Винтера, он неловко ерзает на его бедрах, силясь найти удобную позу. Наконец движения Френсиса становятся плавными, он находит нужный ритм, в котором ничто не мешает ему целовать Генри, попутно шепча его имя.

Сам же Генри настолько потрясен тем, что происходит, настолько рад и взволнован тем, что его порыв был принят благосклонно, что в ласках своих сдержан, хотя и достаточно пылок. Разумеется, ему далеко до опытных любовников. Он неловок и действует по наитию. Он пробует на вкус все, что приходит ему в голову — коснуться губами мочки уха Френсиса, потереться щекой о его шею, скользнуть кончиками пальцев вдоль лопаток, прикусть нижнюю губу, которой, впрочем, досталось и вчера.

Наконец, Френсис вздрагивает в его руках. Он откидывает голову слегка назад, зажмуривается. Генри даже не представляет, как поступить дальше. Лишь ищет губами его губы, сочтя, что если не можешь сказать ничего вразумительного, лучше заняться чем-то полезным. С берега ему слышится голос Камиллы. Она ещё достаточно далеко, чтобы разобрать её слова, но Винтер отчего-то уверен, что она зовет их.

— Кажется нас призывают рабски трудиться во имя чистоты, — шепчет Генри в губы Абернати, но не спешит отпускать его. Он, в конце концов, не Маколей. Ему нечего стесняться посторонних глаз. Хотя Камилла была весьма тактична для того, чтобы понять их обоих без лишних вопросов.

— Я бы хотел... , — Винтер все еще не может подобрать слова, оттого путается, и в итоге съезжает на латынь: — Хотел продолжить. Когда тебе захочется.

Подпись автора

Да, сколько в силах наших, я хочу
Сегодня возвеличить Диониса (c)

+1

45

Фрэнсис смотрит на Генри из-под полуприкрытых век и не узнаёт его. Он не понимает, откуда берётся в нём весь этот огонь, заставляющий его двигаться так и действовать так — не только словно он знает, что делает, но и словно он очень сильно этого хочет. Раньше Генри касается его осторожно и выверенно, словно Фрэнсис — не живой человек, а очередная домашняя работа, которую нужно выполнить со всей скурпулёзностью. Абернати не видит в этом подходе ничего плохого просто потому, что понимает, что именно из себя представляет Винтер — и его это всё в нём абсолютно устраивает.

Сейчас же, когда тот свободно ведёт руками по его телу, когда целует глубоко и жадно, когда снова метит кожу, Фрэнсис будто бы знакомится с каким-то новым Генри Винтером. Которого, судя по всему, придётся узнавать снова — но у них обоих есть на это время. У них впереди целая жизнь, часть которой Абернати всё ещё намеревается провести совместно. В общем особняке и с общими планами на будущее в нём.

— Не-е-ет, — выстанывает он куда-то в шею Генри. Силуэт Камиллы становится всё ближе, и он уже разбирает её голос, и от ощущения, что их не просто прерывают — а что теперь придётся провести день совместно со всеми, да ещё и за работой, резко сбивает всё возбуждение прочь. — Ну почему именно сейчас?

Он не хочет, чтобы всё заканчивалось, он не хочет возвращаться обратно; в какой-то момент его мысли снова сбиваются, возвращаясь к Чарльзу, и он весь напрягается, застывая на бёдрах у Генри изваянием и вцепляясь в его плечи своими пальцами.

Мысли о Маколее всегда приносят ему беспокойство; сейчас, после того, как Генри открывается для него с другой стороны, он не знает, что и думать — и уж тем более не понимает, что делать. Оставить всё, как есть? Забыть, что Генри только что целовал его так и снова льнуть к Чарльзу в коридорах особняка? Фрэнсис не знает ответа ни на один из своих вопросов, и в итоге просто утыкается лбом Генри в плечо, желая спрятаться и от его взгляда, и от мира вокруг. Получается плохо и одно, и другое.

— Мы обязательно об этом поговорим, — сообщает он Генри, всё же слезая с его бёдер и даже не пытаясь отрицать тот факт, что на них куда удобнее, чем просто на пледе в лодке. — И продолжим. Если ты правда захочешь.

Возможно, к тому моменту Фрэнсис распутается в собственных чувствах — хотя, как показывает практика, делать это он умеет из рук вон плохо.

Он думает было попросить Генри оставить всё случившееся сегодня только между ними, но почти сразу же понимает, что Винтер и так не из тех, кто пойдёт трепаться направо и налево; он, напротив, из тех, кто хранит всё в себе и ценит то, что хранит — и Фрэнсис успокаивается, выходя на берег уже не очень тревожным, хоть и кутается в свой халат так, словно это не халат вовсе, а щит от взглядов и мыслей других людей.

Камилла ругается, но не очень сильно. Абернати ловит её взгляды на своей шее, но она не говорит ничего, а он этому и рад. Работать зато, как он думает изначально, приходится много и с усердием; Камилла, как надзиратель, проверяет абсолютно всё, что они делают, но Фрэнсис на каждую её реплику может разве что усмехаться — совершенно без злости.

Где-то между чисткой серебра и попытками оттереть и без того уже почти блестящую плиту он выкраивает время на то, чтобы позвонить матушке в Бостон. Он не сводит взгляд с занятого расстановкой приборов на столе Генри всё время их с ней разговора, который старается вести не очень громко — благо, рядом кроме Винтера никого, и о их общем секретном плане никто не услышит. Оливия, к удивлению Фрэнсиса, идею воспринимает хорошо — она рада любой возможности увидеть сына, — а после и вовсе заявляет, что одна из дальних тётушек Фрэнсиса и правда чем-то болеет, так что особо врать и не придётся.

Фрэнсис же мыслями уже в Бостоне. Убираться продолжает он на автомате, и точно так же после ведёт диалог с приехавшим наконец Джулианом; в его голове они с Генри уже в центральной библиотеке, а после — у него дома. И при мыслях об этом Фрэнсис только и может, что едва заметно пересаживаться на стуле и поправлять высокий воротник своей чёрной водолазки, под которым скрывается слишком много секретов. Их, в скором времени, станет ещё больше — но Фрэнсис будет с любовью хранить каждый из них.

+1