no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Carpe diem

Сообщений 1 страница 30 из 45

1

Charles х Francis х Henry
https://i.imgur.com/03jImSI.jpg
Johannes Brahms - Symphony No. 3 in F major, Op. 90 - III. Poco Allegretto

Чарльз, Камилла, Банни и Генри приезжают на уикенд в особняк родственников Френсиса, чтобы приятно провести время. Они решают устроить ужин в честь Джулиана, чтобы поднять тому настроение.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-21 22:08:45)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

2

Невзирая на начало осени было удивительно тепло. Иногда, вечерами, Камилла распахивала окна в сгущающейся сумрак, чтобы впустить в их спальню хоть немного свежего воздуха, но этот маневр помогал мало, так как ветер был сух и тепл. Потому, когда Френсис предложил провести выходные в его загородном доме, близнецы согласились на это с удвоенной радостью. Оба любили эти уикенды. Любили дом. И Френсиса. Правда у каждого из них эта любовь проявлялась по разному. Камилла являла перед Абернати всю свою нежность и  незамутненную привязанность, коя отличает всех тех женщин, кто, подобно ей, являлись дочерьми Евы до мозга костей. Чарльз же наоборот — иной раз был недостаточно чуток с Френсисом, принимая его чувства, как должное, деспотичен, как могут быть деспотичны лишь красивые и избалованные люди. Ему никто не отказывал — даже Камилла, и привыкший к её подчинению, Маколей был уверен, что ему можно если не все, то многое, и в минуты упадка становился воистину невыносим. Алкогольный дурман толкал его в объятия Френсиса, но после, когда дым Бахуса рассеивался, натура Маколея брала верх над теми смешанными чувствами, кои он питал к Абернати, и в которых не желал себе признаваться.

Сегодня Чарльз пребывал в удивительно благостном расположении духа. Он даже не разозлился на Банни, который, примчавшись к Маколеям, потребовал, чтобы Камилла дала ему списать домашнее задание на среду.

— А почему у Генри не попросишь? — лениво поинтересоваться Чарльз, вперив в лицо Банни немного лукавый взор. Глаза у него были насыщенно голубыми, отливали лазурью, и он прекрасно умел играть своим взглядом. Даже намечающиеся припухлости под глазами не портили его.
— Ты издеваешься? — вспылил Коркоран по дороге к холодильнику, — Чтобы выслушивать нотации от мистера Всезнайки? Вот еще!

Чарльз рассмеялся. Камилла лишь пожала плечами. Провела ими легко, словно балерина.
— Ты же понимаешь, что списать мало. Нужно понять. Хотя бы немного.
— Отлично! Ты поняла? Значит расскажешь мне, — зашуршал оберткой из-под сыра Банни, — Милли, будь добра, поставь кофейку, а?

Камилла переглянулась с Чарльзом, вздохнула и пошла доставать банку с кофе. К двум часам пришёл Генри. Он надеялся, что им удастся уехать вместе, но его планы были нарушены визитом к Джулианну.
— Он очень расстроен, — Винтер был расстроен не меньше, — Та пьеса Еврипида, о которой было столько разговоров, скорее всего фальсификация.
— Не может быть! — ахнула Камилла, ставя чашку с кофе перед Банни, который уплетал сыр с завидным аппетитом, не обращая внимания на трагический настрой беседы.
— Я был у него сегодня, — продолжил Генри, — И понял, что ему очень нужна поддержка. Он не сломлен, но … Раздавлен случившимся.
— Его можно понять, — вставил Чарльз.
— Может быть стоит заехать к нему, перед тем, как отправляться к Френсису? — предложила Камилла.
— Это было бы замечательно, — кивнул Винтер, — Но мне кажется, лучше сделать это прямо сейчас. Я так понимаю, что Джулиан сегодня собирается на встречу с одним из своих коллег, и после вовсе может нас не принять.
— Тогда идём сейчас же, — вскочила на ноги Камилла, — Если не будем тянуть, то успеем аккурат к приезду Френсиса.
— Эй, подождите меня! — завопил Банни, залпом осушая чашку кофе и догрызая бутерброд с сыром.

Но у Джулиана они задержались. Он был действительно расстроен, даже немного зол, но тем не менее, вопреки привычке, принял учеников. Генри своим спокойным голосом увещевал профессора не сдаваться и предлагал варианты, как можно повернуть происшествие в свою пользу. Камилла приготовила для Джулиана крепкий чай и окружила заботой. За беседой время текло незаметно, и когда взгляд Чарльза упал на часы, он понял, что они категорически опаздывают. Было решено, что в квартиру он вернётся один.

Когда Маколей поднялся на свой этаж, Френсис уже ждал его у двери.

— Извини, что так получилось. Мы были у Джулиана и не рассчитали время, — слушать нудные рассуждения Генри было настолько утомительно, что вырвавшись на свободу, Чарльз едва ли не сиял от счастья, — Не очень приятная ситуация с Еврипидом, и наши все его наперебой утешают. Но я соваться не советую — я еле сбежал от Генри.

Чарльз сделал “страшные глаза” и хмыкнул, разглядывая Френсиса чуть искоса, и улыбаясь при этом так, будто он знал некий секрет о котором вслух не говорят, но которому улыбаются. Впрочем, может быть и знал.

— Я так устал, что уехал бы прямо сейчас. А других пусть Генри отвезёт. Как ты на это смотришь?

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-05-30 21:34:35)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

3

Осень для Фрэнсиса — особенное время. Те несколько месяцев, когда природа меняет цвета, в какой-то момент окрашиваясь в огненно-оранжевый под стать его шевелюре, он любит особенно сильно. Осенью Фрэнсис, как самый настоящий рыжий лис, пробирается под дорожкам в главный корпус колледжа, упиваясь звуками шуршащей листвы и хрустких веточек под ногами, и выделяется на фоне окружающей желтизны разве что из-за привычных ему чёрных одежд.

Осенью начинается очередной учебный год, а значит, можно беспрепятственно видеться со всеми, с кем он отрывками и лишь крохотными периодами визитов видится летом. Этой же осенью, вернувшись в Хэмпден, Фрэнсис первым делом выискивает Генри, чтобы прижаться губами к его уху и нашептывать ему долго и жадно о том, как сильно он скучает с самого его отъезда из Бостона во время очередного, уже ставшего традицией, визита на каникулах.

А после падает в объятия Чарльза, губы которого ночами обжигают сильнее огня, слова которого распаляют быстрее алкоголя, и которые так же быстро иногда спускают с небес на землю.

Неожиданный звонок застаёт Фрэнсиса в одну из суббот в кровати. Ещё со вчерашнего вечера он не планирует выбираться оттуда вплоть до момента, пока не настанет время ехать в город за ребятами — их традиция собираться у него в загородном доме по выходным за это время становится такой же крепкой и непоколебимой, как и их дружба. Звонят настойчиво, и Абернати нехотя поднимается, спускаясь вниз. Чёрный халат развевается за ним подобно крыльям.

— Генри? — Фрэнсис переступает с ноги на ногу, жалея, что спускается босым. Звонка Винтера он совсем не ждёт, а подобных новостей и подавно. — Можете задержаться у Джулиана?

Объяснения заставляют его чуть расстроенно выдохнуть.

— Ничего страшного, я приеду попозже. Передай ему привет от меня и скажи, что я очень жду его завтра на ужин у нас.

Фрэнсис не сильно любит, когда меняются его планы, даже если ему всего-то и нужно, что чуточку больше времени провести дома. Всё это время он исхаживает комнату вдоль и поперёк, нервно теребя рукава халата, но после наконец собирается — и с мыслями, и набрасывая на себя приличную одежду, — и отправляется за ребятам.

К его удивлению, встречается он разве что с закрытой дверью. Фрэнсис хмурится, крутится в коридоре с десяток минут, и наконец слышит шаги.

Чарльз появляется, озаряя всё своей умопомрачительной улыбкой — той, которая редко достаётся именно Фрэнсису при всех остальных, поэтому сейчас, наедине, он готов вкушать её до предела, пока есть такая возможность.

— Ничего страшного, — улыбается он в ответ, — я вот только приехал. И спасибо, что предупредил — сегодня про Еврипида буду молчать, все равно завтра мы после приезда Джулиана наверняка только об этом и будем говорить.

Замечая на себе взгляд Чарльза и его улыбку, Фрэнсис краснеет. Он постоянно краснеет в присутствии него, списывая это то на жару, то на внезапно поднявшееся давление, из-за которого нужно будет обязательно показаться к врачу. Настоящую причину он отрицает — точно так же, как Маколей отрицает, что между ними что-то есть. И то, что между ними может что-то быть.

— Конечно, — кивает он, а после осознаёт, что это на самом деле значит: он будет с Чарльзом дома одни, пока не приедут остальные. Он бы соврал себе, что это никак на него не влияет и не действует, но сердце пропускает удар — и он это прекрасно чувствует сам. — Мне нравится такой план, Чарльз.

Ему много чего нравится в этом плане, как многое нравится и в Маколее. Начиная с его небесно голубых глаз и заканчивая его длинными пальцами, которые, к удивлению, кажется, их обоих, способны извлекать приятные звуки не только из музыкальных инструментов, но и из самого Фрэнсиса. Он садится в машину, подождав, пока Чарльз заберёт нужные ему вещи, и большую часть дороги смотрит не вперёд, а на сидящего сбоку Маколея. Дорогу до дома он знает уже наизусть. Чарльза же ему ещё узнавать и узнавать.

— Хочешь что-нибудь?

Фрэнсис влетает в дом впереди Чарльза, сразу перемещаясь на кухню. Он буквально парит по ней от шкафчика к шкафчику, на ходу сбрасывая пальто и укладывая его на спинку ближайшего к нему кресла в гостиной. Чарльз действует на него, как ему кажется, положительно: Фрэнсису хочется казаться лучше, и лучшим же окружать Маколея. Он и так знает, что тот будет не против выпить, поэтому достаёт самую лучшую и дорогую бутылку виски, которая есть в его шкафчиках не открытая, и наливает им по стакану.

— Знаю, ты не откажешься от такого, — он приносит Чарльзу бокал. Фрэнсис закусывает губу, стоит Чарльзу забрать его и стоит их пальцам соприкоснуться — Абернати жаждет этих прикосновений куда больше, чем диалогов о Еврипиде, и, как ему кажется, скрывает он это очень и очень плохо. Генри пока, к счастью, остаётся в неведении — и Фрэнсис надеется, что так оно и будет дальше.

Он отпивает сам, ощущая, как дорогой алкоголь приятно прокатывается по горлу, почти не обжигая. Дом окутан тишиной, нет даже смотрителя, и сейчас Фрэнсис слышит только дыхание — своё и Чарльза, к которому стоит очень и очень близко. Так, как вряд ли позволил бы себе, будь остальные в доме.

— У нас, я думаю, ещё много времени, учитывая, что Генри вряд ли уйдет оттуда, не убедившись, что Джулиан и правда в порядке. Хочешь чем-нибудь заняться? Можем пройтись, погода отличная сегодня.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-31 21:41:44)

+2

4

— Ты то будешь молчать, а вот Генри — не уверен, — Чарльз состроил гримасу и улыбнулся. Если Винтера что-то заботило, то он вовлекал в эту тему всех — хотели ли люди того или нет.

Забрав небольшой чемодан с вещами, Маколей проворно спустился вниз и сел в машину рядом с Френсисом. В отличии от Генри Абернати водил автомобиль спокойно — волноваться было не о чем. С другой стороны, сам Чарльз никогда не был законопослушным водителем. Из них троих он единственный садился за руль пьяным. Камилла нередко отчитывала его за безудержные возлияния, но Чарльз бездумно отметил все её доводы. В их паре главную скрипку играл он. И не только в вопросах бытия человеческого, но и в тех, о которых никто бы из них не признался вслух.

То был их маленький секрет. Со своей сестрой Чарльз делал, что хотел. И — в этом, должно быть, и заключалась вся суть его падения — нисколько не сомневался в том, что происходит. Она — его равная часть, так отчего же, скажите на милость, Камилла должна возражать? На неё, впрочем, иной раз нападала неуемная стыдливость, но Чарльз знал, как её побороть — не лаской, так настойчивостью.

С Френсисом все было иначе. Чарльз видел в нём запретный плод, образчик собственного грехопадения, и потому был не в силах признаться себе на трезвую голову в том, что тот его неудержимо притягивает. И, поскольку, Абернати, всегда возобновлял свои попытки, Маколей, в итоге, решил, что оно всех устраивает. Он уверовал в это, успокоил себя, расслабился, и взял за право изображать принца крови, чья невинность не может быть попрана. Изображал он его каждое утро, после того, как возлежал с Френсисом, а тот, по мнению, Чарльза, тоже неплохо играл свою роль. Ему и в голову не могло прийти, что все на самом деле иначе, но только лишь потому, что в этом случае ему было бы неудобно в собственном амплуа.

В этот день, невзирая на Джулиана, на Генри, на утренний визит Банни, Чарльз был в хорошем настроении. Он уже немного выпил, но пьян ещё не был. Сидя рядом с Френсисом в машине, он то и дело поглядывал на него с мягким, дразнящим лукавством, и кривил губы в слегка косой улыбке. Без слов понимая, что их ждёт в особняке, пока другие ещё заняты с Джулианом плачем по фальсификации Еврипида.

Сиятельный принц, меж тем, желал быть соблазненным и в этот раз, оттого Чарльз даже не предпринимал попыток дотронуться до Абернати. Ложью было бы сказать, что он не ждал прикосновений, но всему своё время. Мягкое тепло от выпитого виски алело на щеках Маколея. Глаза его блестели. Взгляд этих глаз беззастенчиво скользил по рукам Френсиса, по его щеке, спускался вниз по шее и возвращался к губам. Смазанные воспоминания о прошлых ночах заставляли что-то внутри него сладко подрагивать от нетерпения.

— Не отказался бы чего-нибудь выпить, — ответил Чарльз, но Френсис, казалось и сам знает лучше него все, что ему нравится. И это обстоятельство вызывает ещё один приступ самодовольного любования собой. Ах, вот какой я есть. Вот как ради меня готовы расстараться.

Их пальцы соприкасаются. Этого достаточно, чтобы затуманенный опьянением взгляд Чарльза заискрился. Он снова усмехнулся. Пригубил свою порцию.

— Заняться? — повторяет он с насмешкой, но проглатывает её с новым глотком, — Может позже? Я бы немного отдохнул… Пойдём в библиотеку. Расскажешь мне, как провёл каникулы?

В библиотеке их окутала приятная прохлада. Чарльз уселся в кресло, готовый слушать и вливать в себя виски. Пальцы его потянулись к светло-серому шелковому галстуку, путаясь в узле.

— Черт побери… Не можешь мне помочь? —
нетерпеливо перебивает Чарльз Френсиса.
[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-05-31 23:42:41)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

5

Фрэнсис усмехается. Чувствовать усталость после визитов к Джулиану, которые сводятся к пространным, но бурным обсуждениям литературы и искусства — привычное дело. Чарльза он понимает и совершенно не осуждает за отсутствие желания наматывать круги вокруг дома. Для Фрэнсиса же эти гуляния, меж тем, отличный способ держаться так близко к Чарльзу, насколько позволяют приличия и его собственная гордость.

То, что Чарльз ущемляет её каждое утро, когда выбирается из его кровати и, кое-как натянув на себя вещи, без слов выходит за дверь и не заводит с ним бесед все следующие сутки, уже не поддаётся сомнению. В первый раз ему обидно и горько, он ждёт объяснений, он напрашивается на них — получает в ответ, правда, пару грубых фраз и утихает до следующего раза, после которого уже просто не решается лезть.

Так он привыкает не задавать вопросы и принимать то, что ему дают — а дают ему на самом деле многое.

Чарльз не похож ни на кого, с кем до этого бывал Фрэнсис. Маколей настойчивый и яростный — в хорошем смысле этого слова. Его можно завести одним прикосновением, одной только фразой на ухо, он загорается, как сухая трава от случайной искры, и горит долго и жарко. Иногда он напоминает Фрэнсису Гарри — того самого, которого он встречает буквально этим летом на ужасающе короткий срок их с семьёй отпуска. Вот только Гарри остаётся где-то там, за океаном, а Чарльз… Чарльз здесь.

И смотрит на него сейчас так, что Фрэнсис понимает — нет, никаких прогулок.

— Я ведь уже рассказывал, — начинает он, поднимаясь за Чарльзом в библиотеку. Здесь ему нравится: они проводят тут много времени и вместе, и по отдельности, занимаясь то книгами, то проваливаясь в долгие, увлекательные беседы. — Матушке взбрело в голову покататься по всяким древним местам, поэтому мы всей семьёй колесили по Европе, и, могу тебя заверить, путешествовать с роднёй, которая не особо тебя понимает — сомнительное удовольствие.

Чарльз опускается в кресло, а вот Фрэнсис занять место напротив него не успевает. Взгляд опускается на узел, в котором путаются его пальцы, и Абернати тихонько усмехается. Если что он и понимает уже в Чарльзе, так это то, что с узлами галстуков — и своими, и на рубашках Фрэнсиса, — он всегда справляется за считанные секунды.

— Конечно, — кивает он. Стакан отправляется на столик рядом с креслом Чарльза. На мгновение Фрэнсис задумывается, как к нему лучше подступиться, и в итоге подходит вплотную, упирается коленом в кресло, в пространство между ног Чарльза, и принимается за узел. — Как тебе виски? Приберегал для… особого случая.

Его собственные пальцы путаются в узле галстука, Фрэнсис старательно делает вид, что там и правда что-то не так, а сам на деле пользуется россыпью крохотных возможностей перед ним: задевает подбородок Чарльза пальцами, якобы случайно мажет костяшками по его скуле, а после смелеет и вовсе укладывает ладонь ему на шею, обосновывая это тем, что так бороться с галстуком будет удобнее.

Когда он наконец поддаётся, Фрэнсис ощущает укол разочарования. Отстраняться не хочется, и после того, как он откладывает галстук на спинку кресла, возвращается руками к воротнику Чарльза и неспешно расстёгивает верхнюю пуговицу на его рубашке.

— Во Флоренции ты бы сгорел, если бы одевался так на улице. Солнце палило так сильно, что моих веснушек стало раз в десять больше, — он мягко улыбается, перебираясь пальцами ко второй пуговице. — Вот нараспашку тебе было бы там нормально. Вы никогда не ездили туда? Надо будет однажды собраться и махнуть всем вместе в Италию, что скажешь? Правда, Генри от того солнца наверняка сойдёт с ума.

Фрэнсис качается на волнах подступающей нервозности напополам с предвкушением. Он распахивает воротник рубашки Чарльза, кончиками пальцев ведёт от самого его подбородка вниз до ключиц — едва ощутимо, так, словно на самом деле ничего и нет.

Отрываясь от кожи Маколея, Абернати тянется за стаканом, распрямляется, делает глоток. Убирать ногу с кресла он пока не намерен — а Чарльз вроде бы и не против.

+2

6

Чарльз хмыкает.

— Могу себе представить, — матушка Френсиса однажды, вероятно по семейной традиции, предложила ему присоединиться к ней и её новому муженьку в спальне. Нельзя сказать, что Чарльз был таким уж ханжой, его просто позабавило это, однако Маколей всё же понимал, насколько Абернати может быть не комфортно с такими родственниками, причем не только путешествовать. У них с Камиллой почти не было близких, за исключением бабушки и дядюшки из Вермонта. Те не предлагали своим юным родичам возлежать с ними. Они лишь традиционно впускали в их жизни изрядную долю скуки, когда близнецы приезжали к ним на каникулы.

Френсис подходит к нему, наклоняется, чтобы помочь Чарльзу в его проблеме, в которой, между тем, кокетства куда больше, нежели чем искренности. Маколей из таких, кто никогда не скажет прямо. До последнего будет тянуть, окутывая Абернати тысячей намеков, чтобы побудить того сделать первый шаг навстречу. Он поглядывает на Френсиса чуть сощурившись, тая во взоре насмешку и теплые огоньки зарождающегося желания. Ещё немножко, совсем чуть-чуть, когда виски согреет его чуть сильнее, он выпустит это желание на волю. Пока же Маколей делает вид, что ничего не происходит, принимая ухаживания за ним Абернати как должное. Он всего лишь попросил развязать ему галстук. С чего бы помышлять о чём-то большем?

— Отличное виски, — Чарльз слегка поднимает подбородок, чтобы смотреть Френсису прямо в глаза, скользить своим задумчивым взором по его лицу, по губам, по открытой линии шеи. Нет, конечно же, ему нравятся девушки, однако и Абернати тоже нравился — ничего такого в этом нет, в конце концов. У римских императоров были любовники обоих полов — и никому не приходило в голову осуждать их столь рьяно, как осудили бы Чарльза теперь, узнай кто-либо о его вкусах.

— Да ну. Покажи! — теперь он улыбается чуть шире, допивает свою порцию, чтобы затем, перегнувшись через ручку кресла, поставить стакан на стол. Выпрямившись, Чарльз с лукавством уставился на Френсиса. Прикосновение его пальцев к коже было приятно, равно как и поза, с которой Абернати склонился над ним своей красноречивой простотой намекала на что-то более интимное, нежели чем обычная дружеская помощь.

— Я бы не отказался. К сожалению, мы с Камиллой так и не побывали в Италии, хотя она, одно время, даже горела этой идеей. И чуть ли не с подачи Генри.

Винтер, помимо своей любви к древнегреческой культуре, иной раз, попадал в капкан смежных, но не менее увлекательных тем, и утомительно стремился приобщить в ним других. Его воодушевление порой заражало. И даже Чарльз бывал иной раз увлечён той или иной темой, поданной Генри, с его красноречием, максимально соблазнительно. Но чаще всего, Маколей уставал от таких вещей слишком быстро, ибо не обладал способностью Генри погружаться во что-либо без оглядки и до конца.

— И что же …, — как бы между делом интересуется он, всё так же глядя на Френсиса с поразительной откровенностью, почти обнаженной, — Может быть ещё пару пуговиц? Я что-то не ощущаю пока всю прелесть итальянского стиля.

Виски действительно было потрясающим, потому, что опьянение мягкой волной накрыло Чарльза ровно в той мере, коя позволяла ему наслаждаться процессом и не чувствовать себя скованным условностями. Ни больше, ни меньше.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

7

От любой, даже самой крохотной похвалы — пусть она адресована виски, а не ему самому, — в животе у Фрэнсиса всё переворачивается. Ему недостаёт этого всё лето; сейчас, с наступлением учебного года, он может снова слышать приятные слова в свой адрес, будь то от Камиллы, похвалившей его новый тренч, то от Генри, оценившего прогресс в его произношении. Слова Чарльза последнее время вызывают самую бурную из реакций, и по губам Абернати ползёт довольная улыбка.

— Генри может увлекать идеями, это точно, — Фрэнсис допивает свой виски и отставляет на стол пустой стакан, распрямляясь и чуть разминая плечи. В голове уже успевает стать достаточно приятно и пусто, чтобы переставать кое-что из происходящего замечать, но Фрэнсис старается наслаждаться каждой секундой наедине с Чарльзом, какой бы она ни была. — Может всё же соберёмся однажды и поедем? Я бы показал тебе… всякие красивые места.

Он неотрывно смотрит на Чарльза. Чарльз чуточку, самую малость плывёт перед его глазами, и Фрэнсис укладывает руки тому на плечи, чтобы чувствовать себя более устойчиво.

— Ещё одну?  — он возвращается руками обратно к пуговицам. Следующая поддаётся ему не сразу, но Фрэнсис справляется, не забывая провести пальцами по открывшейся коже. Ему кажется, что подушечки буквально бьёт током, но, вероятно, это всё он себе выдумывает. — Хотя нет, ты прав, наверное две.

После второй пуговицы остаётся последняя, самая нижняя, и Фрэнсис тянет его рубашку на себя, чуть приподнимая. На каждую следующую пуговицу уходит времени больше, чем на предыдущую, но они с Чарльзом вроде бы никуда и не спешат. Полы расстёгнутой рубашки Фрэнсис разводит в стороны — сейчас Маколею вполне может стать прохладно. Фрэнсис рассматривает его, глядя сверху вниз, и закусывает губу — ему, если честно, до ужаса хочется издать какой-нибудь сдавленный и не очень приличный звук от одного только вида перед его глазами.

— Вот так, будь уверен, все девчонки будут твоими, — чуть улыбается он. Про мальчишек, которые тоже будут его, он не уточняет — эту тему он старается обходить стороной, потому что каждый раз, стоит её поднять, Чарльз злится, ругается на него и уходит, не разговаривая с ним весь следующий день. Фрэнсис теперь предпочитает не лезть вовсе. — Хотя, возможно, не во все кафе тебя пустят. Но зато на пляже будешь своим. Я, знаешь ли, уже безумно скучаю по их пляжам...

Кончики пальцев едва ощутимо касаются живота Чарльза. До пояса его брюк — несколько дюймов, но так скоро начинать играть в эту опасную игру Фрэнсис не хочет, в итоге прижимаясь ладонями к его груди — всего на мгновение, — а после отрывает от него свои руки.

— Ты правда хочешь посмотреть на мои веснушки? Из-за местной погоды их уже меньше, но всё равно разница очевидна.

Мысль о том, что Чарльз действительно заинтересован, слишком приятная. Настолько, что Фрэнсис едва сдерживается, чтобы не кинуться Маколею на шею. Но он собирается, распрямляется и чуть щурится, глядя на Чарльза, будто в голове рождается отличный план. Фрэнсис подаётся к нему, опускается почти к самому лицу, руками упирается в верхушку кресла у головы Маколея. Ненадолго отрываясь от нее ладонью, он теребит воротник своей рубашки, указывая на пуговицы.

— Теперь твоя очередь мне помочь. Пока не снимешь — ничего не будет видно.

+2

8

Сегодня он на все настроен благостно — совершенно для него нетипично, непривычно, должно быть сказывается нечто, что Чарльз ещё не понял и не прочувствовал. Нечто, что витает в воздухе, побуждая его лукаво улыбаться, не хмуриться, и живо подхватывать речи Френсиса, узревая там приятно щекочущие воображение двусмысленности.

— Как любопытно. И какие же это… интересные места?

Лазурь его глаз теплеет, хотя обычно Чарльз смотрит на Френсиса с настороженным вниманием, будто выбирая — облить того презрением, или же укутать волной обожания. К сожалению, второе происходит на так часто. Даже Маколей понимает это. Стыдно ли ему? Иногда. Но чаще всего Чарльзу просто нравится то, что за ним бегают, что к нему проявляется повышенное внимание и забота. Камилла окружала его как раз такой заботой. Френсис… Чарльз чувствовал, как он тает перед ним, подобно льду под солнцем. И с преступным наслаждением упивался этим.

— Ещё, — соглашается он, но в его тоне и кроме согласия звучит кое-что иное. Будто он не просит, а требует продолжать. Так мог бы капризный наследник сказочного короля требовать чего-то от своего фаворита.

— Ты часто загорал и купался?

Ладони Френсиса мягко касаются его живота. Всего мгновение, но и его достаточно для того, чтобы язычок пламени, лизнув нутро Чарльза, вспыхнул первым залпом. Кратким, но горячим. В голове зашумело, в горле пересохло, и Маколей пожалел о том, что его порция виски подошла к концу.

Френсис склоняется над ним и Чарльз поддается ему навстречу. Пальцы впиваются в ткань рубашки. Он начинает расстегивать пуговицы, но делает это недостаточно медленно и не так нежно, как Абернати. Потому, когда те заканчиваются, рука Маколея слишком быстро касается ремня брюк. Замирает на нём словно в раздумье.

— Знаешь… , — лениво тянет он, — Я что-то плохо вижу. Тебе стоит быть поближе.

Указательным пальцем он пробирается под ремень, тянет на себя Френсиса, так, чтобы тот сел к нему на колени. Он слегка склоняет голову на бок, глядя на то, как пальцы другой руки настойчиво обнажают плечи Абернати. Усыпанные теплым росчерком поцелуев итальянского солнца, те подрагивают будто от холода. Чарльз глядит прямо на Френсиса, чуть выдвинув вперёд подбородок.

— Их действительно больше. Тебе идет, ты знаешь?

И словно в подтверждение своих слов Чарльз припадает губами к правому плечу Абернати.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-03 16:26:03)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

9

— Много всяких мест было, — Фрэнсису не хочется отводить взгляд от лица Чарльза ни на мгновение — и он не отводит. — Сыроварни и винодельни, например. Увитые от фундамента до крыш виноградными лозами, погреба с массивными бочками, крохотные закутки с лимонадами на пляжах… — он знает, что всё, что касается вина и алкоголя в целом, будет Чарльзу интересно. — Да, я загорал и плавал много. Брал что-то лёгкое с собой из коктейлей и сидел на песке. Но загар ко мне особо не липнет, зато веснушек становится больше.

Абернати старается ни на что не отвлекаться. Он следит за своими руками и за реакцией на их прикосновения, и получает удовольствие абсолютно от каждой: от того, как вздрагивает живот Чарльза под его пальцами, от того, как едва заметно сбивается его дыхание. Иногда Фрэнсису кажется, что получать от Маколея такие ответы — куда ценнее и лучше, чем ощущать его губы на своей коже, а его руки на своём теле. Фрэнсису нравится обкладывать его со всех сторон тонкими, едва заметными намёками, и ждать, пока он прогнётся под их количеством и как-то отреагирует.

И его реакция всегда — произведение искусства.

Фрэнсис задерживает дыхание, не решаясь двинуться с места, когда Чарльз набрасывается на его рубашку. Он похож на зверя в этот момент, настигшего свою добычу, но Абернати знает на собственном опыте — сейчас Чарльз ещё весьма осторожен и нежен. Он действует совсем иначе, когда не может себя сдержать.

— Чарльз… — выдыхает Фрэнсис, как только пальцы Маколея касаются его ремня, а после забираются под него. На коленях у Чарльза он оказывается с завидной регулярностью в последние месяцы, и не может отрицать того, что здесь ему очень и очень нравится. Он делает вид, что устраивается удобнее, на самом деле пользуясь возможностью теснее прижаться бёдрами к чужим бёдрам и плавно двинуться по ним несколько раз.

— Спасибо, — голос практически превращается в шёпот. Смущение окрашивает его щёки румянцем, такие слова Чарльза для него — на вес золота. Заводя руки за спину, он стягивает рубашку с себя окончательно, отбрасывая её на пол. — Рад, что тебе нравится.

Он не может сдержать шумный выдох, когда Чарльз прижимается к его плечу губами. Руки тут же оказываются на шее Маколея, и сразу после пальцы зарываются в его волосы, чуть давят на затылок, притягивая его к себе ещё ближе. Хотя ближе почти и некуда; Фрэнсис вжимается своей грудью в грудь Чарльза и чувствует, как горит каждый дюйм кожи, соприкасающийся с чужой.

Он не знает, какая реакция его ждёт, но готов к более решительным действиям, чем танцы вокруг да около; мягко сжимая волосы Чарльза в пальцах, он оттягивает его голову от себя, и так и удерживает, чуть запрокинув. Фрэнсис склоняется к нему, и во время очередного плавного движения бёдрами целует, настойчиво, но не стремясь тут же поцелуй углубить. Он отрывается от его губ спустя всего несколько секунд, чтобы добраться губами до его уха, прихватить и отпустить мочку, а после горячо выдохнуть:

— Ещё виски?

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-03 19:16:21)

+2

10

— Вино, сыр, пляж, девчонки, солнце, море — да это рай какой-то.

Каждый раз, когда с ним был мужчина, Чарльз испытывал странное ощущение. С девушками он проявлял себя весьма определенным, решительным образом, тогда как с молодыми людьми, нередко, испытывал некий ступор, не зная, как повести себя в той или иной момент. Толкнуть ту же Камиллу к стене, задрав ей юбку, казалось таким привычным делом, что Маколей даже не задумывался о механизмах происходящего. С Френсисом все было иначе, и отчасти поэтому Чарльз не каждый раз мог найти себя для того, чтобы ответить тому взаимностью. Впрочем, не сегодня. Точно не сегодня.

С приятной тяжестью Абернати опустился на колени Чарльза и тот, пару мгновений, смаковал это волнующее ощущение. С животной чуткостью он понимал, что Френсис сгорает от нетерпения, но совершенно не стремился ускориться, наоборот. Он дразнился, побуждая того сделать первый шаг, намеренно изображал на лице своём скуку. Чем ты меня можешь ещё удивить

Но сколько бы Маколей не притворялся, скрыть правду было всё труднее. Френсис краснел, стыдливо опускал ресницы, и это обстоятельство ещё больше распаляло Чарльза, который, отчего-то, заводился от подобных вещей. Как и от того, что Абернати неловко ёрзал у него на коленях, и вел себя, в целом, так, как сознании Маколея должен был себя вести. Идеально. Пальцы пробегают по волосам Чарльза, Абернати целует его, робко, хватается губами за мочку уха, и сладко шепчет, обдавая его щёку своим горячим дыханием. И вот в этот момент Маколей опускает свою ладонь на шею Френсиса, довольно ощутимо сжимает сзади, там, где ладонь покалывают короткие рыжие волосы.

— Потом.

Пальцы другой руки вновь опускаются на ремень брюк, расстегивают его, проворно справляются с пуговицей. У Чарльза крепкие, безжалостные пальцы. Ни за что не поверишь, что они не справились с узлом галстука всего несколько минут назад. Он касается плоти Френсиса весьма красноречивым образом, настойчиво повторяя то, что, должно быть, любой юноша делал с собой в тишине своей спальни. Его глаза — светлые, сияющие, теперь безжалостно внимательны. Он впивается взглядом в лицо Абернати, и требует, чтобы он смотрел на него в ответ не отрываясь, сначала сжимая его шею, затем, цедя сквозь зубы:

— Нет-нет, смотри на меня. Слышишь?

Самого его удивительно восхищает происходящее, будто бы он впервые делал это. Быть может виной тому отменное виски, или же некоторое время воздержания, или новые веснушки Френсиса — откровенно говоря Чарльзу наплевать. Он лишь чутко следит за реакцией Абернати, и когда с губ того срывается первый стон, впивается поцелуем в его губы, прикусывая нижнюю весьма ощутимо. Так, что, несомненно, каждый увидит то, что кто-то не сдержал себя в нужный момент.

Его дыхание лихорадочно и тяжело. И сам он распалён до предела, но почему-то ещё не настолько, чтобы дойти до пика. Чарльзу хочется игры, томящей прелюдии, пусть даже с собой, потому что красноречивые движения его пальцев говорят о том, что он не намерен останавливаться в смелой ласке, и Френсис получит свою порцию наслаждения.

— Продолжать? — дразняще выдыхает он чуть замедляясь, и резко обрывая поцелуй.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

11

Если для Чарльза рай — это девчонки, вино и сыр, то для Фрэнсиса так называемым седьмым небом будут уверенные прикосновения к его шее, от которых его бросает в дрожь сильнее, чем от самых страстных и глубоких поцелуев. Если для Чарльза это беззаботность и ласки летнего солнца, то для Фрэнсиса — тяжёлая ладонь на загривке, а вторая — у него в брюках, не видящая совершенно никаких преград, добирающаяся именно туда, куда ей и нужно добраться.

И только когда пальцы Чарльза обхватывают его, он понимает, насколько сильно заводится; Фрэнсису, в целом, никогда не было нужно много времени на это, а с Чарльзом это значение и вовсе сокращается до какого-то невероятного минимума. Порой ему кажется, что волной возбуждения его обдаст ещё только когда Чарльз пройдёт мимо, будто бы случайно задевая его бедро своей рукой.

— Чарльз, что ты… — выдыхает он. Играть недотрогу у него не особо получается — не получалось никогда. Фрэнсис не может и не пытается отрицать, что любит получать удовольствие и не видит в процессе ничего постыдного, хотя рядом с Маколеем он всегда отчего-то робеет, хочет спрятаться, и расслабляется далеко не сразу. Возможно, тому виной его внезапная жёсткость, способная проснуться в любую минуту; она просыпается сейчас, и от твёрдых слов, от фактически приказа, Фрэнсис вздрагивает всем телом, чуть выгибаясь на коленях Чарльза и снова отыскивая опору в его плечах.

Смотреть на Чарльза невыносимо, и одновременно с этим — нет ничего лучше. Тот прожигает его взглядом, пока плавно двигает рукой, на его лице не дёргается ни один мускул, когда движения ускоряются, и когда он ведёт пальцами так, словно знает — это понравится Абернати. Он, на самом деле, и правда знает — пусть они были вместе не так уж много раз, но Чарльз использовал всё это время с потрясающей расчётливостью, не упуская ни единого момента. Не пропуская ни единого дюйма на теле Фрэнсиса.

Он отвлекается на жадный, пронизанный болью от укуса поцелуй. На мгновение задумывается о том, каким взглядом одарит его Генри после того, как посмотрит на его губы, но старается тут же выкинуть Винтера из головы. Фрэнсис практически на пределе, ему никогда не удавалось держаться долго — но и времени на то, чтобы отойти, требовалось всегда столь же мало.

— Да, — его слова мешаются со стоном, но Чарльз его определённо поймёт. — Пожалуйста.

Рука соскальзывает с плеча Маколея, и Фрэнсис обхватывает пальцы Чарльза своими, когда тот замедляется — ему это не понравится, определённо не понравится, и он наверняка отыграется после, но прямо сейчас Абернати совершенно плевать на это, ему очень хочется достичь разрядки, и он откидывает голову, сильнее вжимаясь затылком в ладонь Чарльза.

А после перед его плотно прикрытыми веками всплывает картинка из одного летнего вечера, где он так же бесстыдно, открыто сидит на коленях у Гарри где-то на вилле во Флоренции, и Фрэнсис с громким, протяжным стоном, который наверняка услышали бы и на первом этаже, кончает, пальцами свободной руки впиваясь Чарльзу в плечо.

Соскакивать с его собственного седьмого неба он заставляет себя практически сразу же. Успевает разве что чуть податься к Чарльзу, коснуться его лба своим, сделать пару тяжелых вдохов и выдохов. Он всё ещё вздрагивает, его мышцы всё еще напряжены, но Фрэнсису это нравится даже больше, чем расслабленная нега, что придёт позже.

— Извини, — шепчет он, отстраняясь. — Извини, я что-то… не рассчитал.

Румянец снова заливает его щёки, Фрэнсис смотрит вниз на испачканную ладонь Чарльза и спешит убрать свою руку с его, но в последний момент, передумав, ухватывает его за запястье.

— Давай я…

Он тянет руку Маколея вверх и останавливает её у своих призывно приоткрытых губ, едва касаясь кончиком его указательного пальца своей нижней.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-06-03 21:16:38)

+2

12

Гадко, но Чарльзу нравится это ощущение власти. Нет, ему не нужно чувствовать себя всегда и везде первым, лидером или кем-то подобным. Ему достаточно малого — чтобы женские руки, которые отталкивали его, слабели в его цепкой хватке, а тело мужчины стремилось на его зов сладкой дрожью, которой он мог управлять так, как хотел. Он желал подчинить себе все, дабы иметь возможность распоряжаться кем-то по своему усмотрению. Слава богам, что устремления Маколея при этом, были весьма поверхностны и не заходили дальше юношеских манипуляций.

Сейчас ему нравится смотреть на то, как Френсис откликается на его ласки. Почти с насмешкой он делает все, что тому приятно, и хмурится, когда Абернати проявляет инициативу. Однако не противится — успеется ещё поквитаться с ним за самовольство. И, конечно же, то будет так же весьма приятно для обоих, коль скоро Френсис столь очевидно млел в его руках.

Между тем было бы несправедливым сказать, что сам Чарльз не чувствовал ничего. Его волнами омывало возбуждение, он готов был требовать от Френсиса ответных ласк, причем требовать в форме полнейшей грубости, почти вульгарности, насильно склонив его голову к своему животу. Но он не делал этого. Пока. Лишь чуткими пальцами дарил скорую развязку.

Когда, наконец, Френсис получил желаемое, Маколей, с долю секунды, взирал на него привычным лукавством, про себя любуясь красоте и откровенному бесстыдству, которые смешивались в тонкий и пряный нектар, подобный тому, что сейчас растекался по его ладони. Не говоря лишних слов, Чарльз провёл рукой по губам, по щекам Абернати, размазывая по ним влагу, а затем почти приказал:

— Налей мне виски.

Чуть прикрыв глаза, он смотрел на то, как Френсис наливал напиток, как подавал ему, слегка дрожащей рукой. Маколей снова усадил Абернати на свои колени, сжал стакан чуть крепче. Минута и он, глядя Френсису прямо в глаза, резко плеснул в него виски, попав на подбородок, шею и грудь.

— Как неосторожно с моей стороны.

Он сказал лишь это перед тем, как прижаться к Абернати и начать с грубой настойчивостью слизывать алкоголь с его кожи. Неосознанно, Чарльз, словно опасаясь, что Френсис вырвется, схватился пальцами за его запястье, сжав то до боли в костяшках пальцев.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-04 09:44:51)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

13

Ему хочется прижаться к пальцам Чарльза губами, хочется провести по ним языком, слизывая собственный вкус, хочется захватить их и вобрать в себя, чтобы его наполнило — пока хотя бы так. Чарльз же ведёт ими по его подбородку и щеке, оставляя за собой разводы, и Фрэнсис чуть склоняет голову, после чуть кивая на просьбу Маколея.

— Конечно.

Он поднимается не сразу. Ноги наконец слабеют, по телу разливается тепло, и не хочется двигаться ни на дюйм. Голос Чарльза же в его просьбе чуть резок и нетерпелив, и Фрэнсис понимает, что тот вряд ли будет ждать, пока он достаточно придёт в себя и вдоволь насидится на его коленях. Он встаёт, поправляет свои брюки, оставляя молнию расстегнутой, тянется к столу за бутылкой и стаканом. Разводы на коже скоро начнут застывать, и при мыслях о них щёки Фрэнсиса начинают пылать — только сейчас, где-то глубоко внутри в нём начинает ворочаться обида за это действие, за это фактически унижение, но Фрэнсису слишком приятно и хорошо после долгожданной разрядки, чтобы обращать на это внимание очень уж пристально.

Чарльз сам возвращает его на свои колени, и Абернати укладывает руки ему на плечи, отдавая стакан. Он расслаблен, как кот на солнце, хоть и мелко подрагивает после оргазма, и до последнего не ожидает от Чарльза резких действий — и успевает только зажмуриться, когда тот выплёскивает на него стакан с виски. Фрэнсис вздрагивает, стоит ощутить прохладные ручейки, побежавшие по его груди, и пытается отстраниться, чтобы не закапать брюки — и свои, и Чарльза, но тот впивается в его запястье так крепко, что Фрэнсис не может сдержать полный боли шумный выдох.

— Чарльз, ты чего, пусти, — просит он, но Маколей набрасывается на него, как разъярённый зверь, проходится языком по груди и шее, оставляет на коже следы зубов, и каждый раз, когда крохотный укол боли пронзает его, Фрэнсис начинает различать в ворохе своих чувств внутри совсем ещё неокрепший, но всё-таки страх.

Он хочет что-то сделать, он хочет как-то вернуть его расположение; всё удовольствие, теплившееся в нём, куда-то исчезает и не спешит вернуться вновь, только мелькает несмело, когда Чарльз касается особо чувствительных мест — но этого вовсе недостаточно, чтобы расслабиться снова. Абернати тянется свободной рукой, не стиснутой чужими пальцами, к брюкам Чарльза, хватается за пояс и расстёгивает ремень, пытаясь перетянуть всё внимание туда, как-то отвлечь его от своих плеч и шеи, но расправившись с пряжкой он вздрагивает, заслышав шум внизу, сменившийся скорым хлопком входной двери, и голос Камиллы, приглушённый расстоянием, доносится до них снизу:

— Чарльз! Фрэнсис! Мы здесь!

+2

14

Чарльз не был ласков, хотя всë в нём — от манер и жестов, до голоса и черт лица, говорило о том, что этот человек из породы ангельской, коя прочим смертным не сродни. Потому, в минуты страсти, на него нападала неумеренная требовательность — как к сестре, так и к Френсису. Маколею было не совсем понятно то, что поступать по другому — возможно. К примеру, глядя на Генри, который проявлял к Абернати много приязни, Чарльз не понимал, что тем движет. Что думает Винтер, разрешая Френсису сидеть на своих коленях, когда сам Генри читает? Загадка. Почему позволяет при всех себя целовать? Ещё одна. Отчего ни разу не возмутился, когда Абернати требовал сопровождать его в клинику в приступе очередной надуманной хвори? И здесь Чарльз терялся. Тем не менее, взирая на все эти проявления тайной и явной интимности и симпатии, его неимоверно раздражало то, что происходило между Генри и Френсисом. То, что ещё усилилось за последнее время. Маколей едва сдерживал себя, чтобы не кинуть друзьям резкую реплику, могущую пролить свет на то, что его тревожило. Он держался, так как не хотел, чтобы Абернати знал — невзирая на собственное поведение, Чарльз был привязан к нему, и привязан достаточно сильно, однако эгоистично и тиранически.

Сейчас, держа Френсиса на своих коленях, Маколей уже желал сам испытать экстаз, и в своём желании, как и во многом другом, был категоричен. Оттого он не обращал внимания на такие мелочи, как, например, перемена настроения Абернати. На его слова, попытки высвободить руку из тисков пальцев, Чарльз тоже внимания не обратил. Однако он, с чуткостью едва ли не животной, откликнулся на прикосновение руки Френсиса к своему ремню. Он двинул вперёд бедрами, словно это движение могло помочь любовнику побыстрее избавить его от пут. Губы Чарльза скользнули по шее Абернати, дыхание жарко обжигало щеку, когда Маколей ставшим хриплым голосом начал шептать:

— Да, я хочу.

Ни мольбы, ни трепета — одно лишь «хочу».

И наверно он бы получил желаемое, если бы не услышал шум внизу и голос Камиллы. От Френсиса Чарльз отпрянул, как ужаленный, схватился за пустой стакан с виски, затем за пуговицы рубашки.

— Иди… Иди умойся и… Они сейчас зайдут.

Было весьма забавно наблюдать за тем, как по щекам Чарльза пошли красные пятна, когда он, наконец, расправившись с пуговицами, обернулся у двери, в которую вошёл Генри. Тот, держа в одной руке три книги, а в другой бумажный пакет, окинул Маколея быстрым взглядом, затем повел ресницами в сторону Френсиса. Если он и заметил багровеющий укус на его губе, то сделал вид, что так оно и нужно.

— Я взял вишни. К сожалению, предположу, что они не совсем те, что в летние месяцы, но вдруг кому-то захочется, — обратился Генри к Френсису, слегка дернув локтем той руки, на котором висел пакет, — Может быть … Отнести их на кухню?
— А где Камилла? — перебил Генри Чарльз вставая.
— Она поднялась в вашу комнату.
— Отлично, я… Я сейчас.

Проклятый Винтер портил ему нервы своим спокойным тоном старой девы. Нужно было прийти в себя. И Чарльз пришёл, залив в себя ещё пару порций виски, а ведь ужин ещё и не начался. Спустя час, Маколей сидел в кресле, наблюдая за тем, как Камилла и Френсис бренчат на рояле какой-то этюд. Камилла смеялась, её щеки алели, и Чарльз подумал, что если бы он не ревновал бы её столь сильно, то наверно попробовал бы втроем. Не излитое желание туманило разум, заставляло кривую, мрачноватую улыбку искажать линию губ. Если бы он не поторопился, если бы ребята приехали позже, он бы уже получил своё. Глоток виски, ещё один.

— А что — винный погреб здесь мистер Хэтч заколотил? — полушутя спросил он Френсиса, когда они с Камиллой сделали перерыв, и та упорхнула посмотреть, что там читает Генри. Банни спал на диване и всхрапывал. Его очки съехали на кончик носа.

Чарльз качнул головой в сторону двери, красноречиво намекая на то, что не прочь посмотреть. И ничего в этом удивительного нет — когда он отказывался взглянуть на алкоголь? Ещё реже, чем выпить его.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

15

Оставлять Чарльза в таком состоянии — неудовлетворённым и раздражённым — чревато последствиями, думает Фрэнсис. Да и если бы его оставили вот так, он вряд ли был бы счастлив. Соскакивая с коленей Маколея, он видит, как меняется его лицо, как по нему снова расползается гримаса то ли отвращения, то ли просто неприятия — такую Фрэнсис видит каждый раз, когда Чарльзу приходит время уходить из его комнаты. Её Фрэнсис не любит больше всего на свете.

Ему ужасно хочется чего-то совершенно иного. Он набрасывает на плечи рубашку, думая о том, что и вовсе не желает, чтобы его комнату наутро покидали. Не хочет, чтобы на него смотрели как на незнакомца; он жаждет взаимности, жаждет ласки и трепета, и всё это он получал разве что от Гарри, оставшегося где-то в Италии под жарким солнцем, и ещё, что удивительно, от Генри.

Винтер появляется в дверях библиотеки, когда Фрэнсис успевает застегнуть рубашку и вытереть тыльной стороной ладони своё лицо. Он старательно отводит взгляд, не совсем понимая, что именно скрывает и почему. Генри, как ему кажется, уже давно всё прекрасно знает, потому как скрывать от него что бы то ни было — дело гиблое.

— Я отнесу, — выпаливает он, выхватывая у Генри пакет, и скрывается за дверью, оставляя того стоять в библиотеке дальше. Прежде чем все собираются в гостиной, он успевает привести себя в порядок и сменить мятую рубашку, но каждую секунду ему продолжает казаться, что от кожи пахнет виски, что следы, оставленные Чарльзом, горят под тканью, и что на лице все еще видны белёсые разводы, хотя Фрэнсис точно помнит, что оттирает щёки полотенцем сильно дольше минуты.

— Я соскучился, — шепчет он Камилле на ухо, когда она увлекает его к роялю. Фрэнсис то и дело оглядывается назад, посматривая на Чарльза, следит за тем, чем он занят. От Камиллы, кажется, это не укрывается.

Мы виделись вчера, Фрэнсис, — отвечает она, но улыбается тепло и чуть мечтательно. Фрэнсис может смотреть на эту улыбку часами. — Вы повздорили? Он что-то говорил про виски...

Он снова кидает взгляд на Чарльза, пропуская ноту, но тут же исправляется, вновь входя с Камиллой в один ритм.

— Он просто слишком расточительно относится к моим запасам, — ворчит Абернати. — Впрочем, как и всегда.

Ему бы и хотелось покончить с темой алкоголя на сегодняшний день, но Чарльз такой возможности ему не даёт. Замысел Маколея он понимает едва ли не сразу, стоит только пересечься с ним взглядом — щёки тут же заливает румянец, а в коленях снова становится слишком легко, и если бы Фрэнсис не сидел, то точно присел бы. Противостоять Маколею и его просьбам он не может, но, на самом деле, не сильно-то и пытается. Фрэнсис знает, что ему тоже будет хорошо. Так зачем же отказывать себе в удовольствии?

— Пойдём, я покажу, что вот ты как в первый раз, — он вспархивает с места и зачем-то объявляет на всю гостиную: — Скоро прибудет ещё вино!

Фрэнсис, как ему кажется, вторит Чарльзу: не выделяться, не вызывать подозрений, всячески оправдывать все свои действия. Это кажется ему ужасно глупым, ведь все те, кто его окружают — самые близкие ему люди, и секретов от них он хранить не хочет, с секретами ему тяжело, тревожно и неуютно. Для Маколея он старается, уверенный, что в итоге оно будет того стоить.

— Видишь, всё на месте, — Фрэнсис открывает перед Чарльзом дверь, пропуская его первым. Погреб, на самом деле, не более чем комнатка со стеллажами, в которую во время приездов ребят Фрэнсис захаживает с завидной регулярностью, стараясь побаловать их чем-то необычным и редким. — Включи свет?

Он закрывает за собой дверь, и темнота окутывает их обоих с головы до ног. Фрэнсис буквально чувствует напряжение Чарльза, охватывающее его тугим коконом, и готовое перекинуться на него самого. В темноте он впечатывается в спину Маколея и замирает, боясь сделать ещё один шаг, чтобы ненароком не оттоптать ему ноги.

— Справа должен быть выключатель, — напирает он. Чтобы не хвататься за полки с ценным грузом на них он ухватывается за Маколея, обвивая его рукой за пояс. Ладонь оказывается на его животе, Фрэнсис ведёт ей вниз и упирается в ремень, замирая. Губами он находит затылок Чарльза, спускается к его уху и выдыхает в него: — Чарльз?..

+2

16

Музыки было слишком много. Она ударялась о барабанные перепонки, врезалась в сознание не хуже ножа. В гостиной сейчас двоим — Чарльзу и Генри хочется, чтобы музыка смолкла. Второму потому, что он не может сосредоточиться на стройной песне об Орфее, коего растерзали вакханки. Первый же в нетерпении своём чувствует себя невыносимо. Винтер в тайне желает, чтобы к нему подошла Камилла, с которой они начали разбирать текст ещё по дороге от Джулиана. Маколей же глаз не сводит с Френсиса, в небрежной позе раскинувшись в кресле.

Почему бы, почему бы Абернати не взглянуть в его сторону, подняв взгляд от клавиш рояля? Почему бы не поймать его взгляд теперь же, сию минуту, а не делать вид, что он занят чем-то воистину важным?

Камилла явно находила удовольствие в том, что Абернати сидел рядом. Это придавало желанию Чарльза какой-то особенный тон.

Нужно, чтобы Френсис понимал, чей взгляд для него должен быть по настоящему важным.

С сестрой Маколей уже давно пришёл к подобному, так почему бы и с Френсисом не поработать в том же ключе?

А виски … Виски действительно замечательный. Иначе бы приятная, тёплая тяжесть не разливалась бы по плечам и груди.

В воздухе повисла тревожная пауза. Нет ничего хуже тревожных пауз. Особенно тогда, когда все всё чувствуют, но не имеют сил высказаться напрямую.

В конце концов — неужто бы Генри удивился, если бы, зайдя парой минут раньше, застал бы Френсиса и Чарльза в объятиях друг друга? Нет нужды молчать и обмениваться настороженными взглядами. Тем не менее сам Винтер, пока другие не видели, занимался тем же самым, в тайне испытывая неясную тревогу.

Расстроил ли Чарльз Френсиса по своему обыкновению или же нет? Будет ли Маколей сегодня вести себя прилично или закатит неприятную сценку, от которых не чувствуешь ничего, кроме оскомины на душе?

Пока, во всяком случае, всё шло как обычно.

В конце концов, Камилла поднялась на ноги, разбив тем самым неловкость. Она подошла к Генри и склонилась к нему. Он же потянулся к ней с книгой, любуясь чистой линией её профиля. Не пробуждая плотского влечения она, всё же, будила в нём восхищение и тревогу, как всякая красота, коя, как известно, заключает в себе гибель всего сущего. Подобно девственной Артемиде — богине-охотнице, Камилла пленяла чистотой движений и остротой взора. С улыбкой, она указала Генри на первую строчку в его распахнутой книге, и задумчиво завела прядь волос за ухо.

Голос Френсиса, объявивший о том, что скоро прибудет ещё вино заставил дремавшего на диване Банни вздрогнуть. Он приоткрыл глаза, осоловело глянул куда-то в сторону, а затем снова провалился в объятия Морфея. Но этого словно бы никто и не заметил. Камилла взялась за перьевую ручку Генри, чтобы сделать несколько пометок в тетради, а сам Винтер лишь мимолётно покосился куда-то в сторону двери, в задумчивости своей, несомненно, пребывая где-то с вакханками.

Чарльз прекрасно знал, что никто не заколачивал подвал, хотя бы потому, что в прошлый свой приезд ночью спускался в него за бутылкой. Однако это место, воистину, оказалось спасительным для него в эту минуту. Отчаянную минуту, которой могло бы и не быть, если бы не пара порций отменного виски. Он спускается первым, игнорируя выключатель. Темнота, как известно, друг не только юности, но и того, чем эта самая юность богата. А Маколей как раз был юн и отчаянно стремился прибрать к своим рукам все богатства этого мира. По крайней мере — его чувственной стороны.

Грудь Френсиса вжимается в его спину, ладонь ложится на живот. На мгновение Чарльз прикрывает глаза, дабы унять сладкую дрожь, которая начинает сотрясать его, лишая крупиц воли. И отвечает чуть хриплым шепотом:

— Мы кажется остановились на чём-то … Важном. Нет? — даже сейчас, в волнении своем, он будто посмеивается. Слегка откидывая голову назад, Маколей упирается в плечо Френсиса, наугад ищет его губы. Сам же расстегивает ремень, справляется с пуговицей, дабы дать Абернати больший простор для движений.

Уж здесь-то им явно никто не помешает. И вряд ли бутылка Дома Периньон разболтает кому бы то ни было о том, что ей посчастливилось лицезреть эфебские игры.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

17

Дрожь, которую Фрэнсис ощущает под пальцами, сводит его с ума. От хриплого голоса Чарльза он практически теряет голову, едва умудряясь продолжать стоять на подгибающихся ногах. Он обхватывает его второй рукой поперёк груди, недолго мучается с верхними пуговицами рубашки и пробирается ладонью под ткань, прижимаясь к коже.

— Да, — выдыхает он Чарльзу в губы. Вовсе не обязательно иметь возможность его видеть; Фрэнсису кажется, что он найдёт губы Чарльза в кромешной тьме так же быстро, как руки Маколея нашли бы его собственные бёдра. — Нам нужно вернуться к начатому.

Алкоголь уже давно выветривается из его головы, Фрэнсис не пьёт больше ничего с тех пор, как спускается из библиотеки. Вкус Чарльза на языке пьянит его сильнее любого, самого дорогого и качественного в мире виски, и Абернати готов целовать его до момента, когда обоим перестанет хватать воздуха — и так он и делает. И отрывается от его губ только для того, чтобы вдохнуть, после возвращаясь к поцелуям снова.

Он вздрагивает, стоит заслышать звон пряжки ремня. Предвкушение бьёт в нём ключом; Фрэнсис делает несколько шагов назад, пока не упирается спиной в дверь для не лишней в его состоянии поддержки, утягивает Чарльза за собой, снова прижимая к своей груди. Рукой с его живота соскальзывает вниз, путается с пальцами Чарльза и мягко отводит его руку в сторону, доделывая после начатую работу: расстёгивает молнию на брюках и наконец забирается рукой внутрь.

Чарльз, кажется, ждёт этого достаточно долго, чтобы наконец получить желаемое — и его выдержка достойна всяческих похвал. Фрэнсис на самом деле даже немного удивляется, что Чарльз не снимает самостоятельно напряжение перед тем, как спуститься к ужину, и томится всё то время, что они с Камиллой играют на рояле или ведут не совсем светские, но довольно интересные беседы. Абернати улыбается Чарльзу в губы, коротко прихватывает зубами его нижнюю и отстраняется, только чтобы припасть к его шее.

— Ты так долго ждал, — шепчет Фрэнсис, покрывая поцелуями его шею и спускаясь к плечу, с которого кое-как стягивает рубашку другой рукой. Он никуда не спешит — хотя, возможно, и следовало бы, — и медленно, вдумчиво касается пальцами Чарльза внизу, не пробираясь пока под бельё, отчётливо осознавая, что Маколей будет распаляться лишь сильнее с каждым движением, и будет становиться всё нетерпеливее.

Фрэнсису нравится нетерпеливый Чарльз. Есть что-то прекрасное в его движениях, когда его захватывает окончательно, и когда он уже не сдерживается; всякий раз, когда Маколей вжимает Фрэнсиса в кровать, ухватив за запястья и заведя руки ему за голову, сердце Абернати готово остановиться от переполняющего восторга. Всякий раз, когда поцелуи Чарльза превращаются в укусы, а после остаются следами на бледной коже, Фрэнсис готов просить — или даже умолять — не останавливаться.

То, насколько Чарльз горячий под его пальцами, заставляет Фрэнсиса сдавленно застонать. Он впивается зубами тому в плечо, подушечками пальцев задевает его сосок, наконец проскальзывает пальцами под бельё, наслаждаясь процессом, кажется, едва ли не больше, чем сам Чарльз.

И вздрагивает, когда что-то врезается в дверь по ту сторону коридора, едва не заставив его от неё отпрянуть.

Фрэнсис! Ты обещал вино! Мне же не приснилось?

Абернати резко вынимает руку из брюк Маколея, другой, внезапно задрожавшей, пытается поправить тому рубашку. Банни сопит под дверью, пробует её открыть, и та впивается ручкой Фрэнсису в поясницу, но он давит на неё всем своим весом, чтобы Коркоран думал, что вход в подвал заперт на ключ.

Фрэнсис! Ты там? Выходи и принеси нам вино! Генри снова начал читать вслух, а это невообразимо скучно, мне надо срочно выпить!

Фрэнсис жарко и сбивчиво дышит Чарльзу куда-то под ухо, продолжая подпирать собой дверь, и не решается что-либо сказать, чтобы Банни его не услышал.

+2

18

В погребе царит приятная прохлада. Наверное нет места на земле лучше, чем винный погреб — во всяком случае по мнению Чарльза. Ведь здесь, под стеклом бутылок, прячется свобода. Та самая, коей ему не хватает, и коей он завидует, глядя на тех, кто никогда не испытывает сомнений или же стеснения. Был бы он более свободен внутри себя — уж точно был бы куда счастливее. Но так сложились звёзды, планеты, кометы — чёрт знает ещё что. Маколей мог чувствовать себя всевластным только тогда, когда прикладывался к стакану или бокалу с пьянящим напитком. В остальное же время червь сомнений присасывался к его сердцу.

Сейчас виски дало возможность Чарльзу отвечать на поцелуи Френсиса с явной, незамутненной охотой. Он горячо отвечал на движения губ Абернати, ловил каждое из них, множил, продолжал. Ему не хотелось прерываться, пусть даже дыхания не хватало и в груди становилось тесно и даже больно. Он не желал себе в этом признаваться, однако Маколей скучал по губам Френсиса, и скучал безумно, оттого сейчас, получив его на краткий миг снова, пожелал восполнить то, чего он был лишён за долгие недели каникул и дни собственного упрямства.

Не противясь, Чарльз позволил увлечь себя в сторону двери. Ему было слишком хорошо сейчас для того, чтобы брать инициативу в свои руки. Это само собой разумеется. Это успеется ещё — в себе он был уверен, равно как и в том, что он желает продолжать. Голова сладко кружилась и стала кружиться ещё сильнее, когда рука Френсиса скользнула под его одежду. С одной стороны это было невыносимо. У него был невыносимый день — сначала Банни, потом Джулиан с Генри, после прерванное удовольствие в библиотеке, Камилла, которая отказалась пустить его к себе в душ, когда Чарльзу пришла в голову идея добрать у неё то, чего он не получил из-за вторжения остальных в тайное убежище. И вот теперь он наконец-то пытается расквитаться с тем, что приносило ему столько страданий. Нарушить чреду событий.

Когда зубы Френсиса впиваются в его плечо, когда он пробирается, наконец, минуя ткань, к полыхающей сути Чарльза, с его губ срывается стон, будто подхватывая стон самого Абернати. Он жаждет продолжения столь сильно, что начинает дрожать мелкой дрожью, поддаваясь бедрами вперёд, чтобы прижаться теснее к руке Френсиса.

— Продолжай, —
хрипло просит он, и в его обычно резком голосе звучит мольба. Продолжай во имя всех титанов и олимпийцев, богов и нимф. Продолжай.

Чарльз уже начинает мечтать, как, получив желаемое, они не остановятся. Здесь было тесно, но это не помеха дарить и брать наслаждение. В конце концов, ему не впервой заниматься подобным там, где это делать не с руки. Пусть даже прижимать Френсиса к шелковым простыням было куда приятнее, нежели чем к шероховатой стене.

Внезапно их уединение прерывает грохот кулака по двери и голос Банни. Чарльз прикусывает губу. Злоба клокочет в нём подобно лаве вулкана. Он поворачивается в руках Френсиса так, что теперь прижимается к его груди своей, зажимает тому рот рукой, чтобы Банни не услышал звука дыхания. Сам же сжимает зубами рубашку Абернати, силясь совладать с собой.

— Чертов ублюдок, — шепчет он упавшим голосом. Чарльз едва ли не плачет от обиды.

— Эй, Френсис! — теперь Банни наваливается на дверь плечом, а Маколей наваливается на Абернати, чтобы помочь тому сдержать порыв зловредного кролика.

— Зачем так кричать? — откуда-то издали послышался недовольный, строгий голос Генри.

— Френсис закрылся в погребе и не отвечает, — тут же сказал Коркоран.

— Может быть его там просто нет.

— Я уверен, что он там.

Чарльз ещё сильнее прижался к Френсису. Если сейчас их застанут, это будет позор, и вряд ли он это перенесет. А еще он вряд ли перенесет еще сутки воздержания. И этот проклятый день. За дверью послышалась возня, Банни еще раз попытался её открыть, но вдруг затих.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-07 22:33:27)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

19

Чарльз вжимается в него всем телом, закрывает ему рот ладонью, и если бы не Банни — а теперь ещё, кажется, и Генри по ту сторону, — то Фрэнсис застонал бы во весь голос, не в силах выносить жар тела Маколея так близко к себе.

Теперь, вместо возбуждения, его пронизывает страх. Фрэнсису совершенно не хочется, чтобы их видели вот так: прижатыми друг к другу, с его рукой где-то у Чарльза в расстёгнутых брюках. Но он прекрасно понимает, что оставаться здесь и дальше не получится — а эти двое могут торчать под дверью весьма долго, в упорстве что Банни, что Генри, Фрэнсис не сомневается ни на мгновение.

Он мотает головой, сбрасывая ладонь Чарльза, втягивает воздух, которого его лишали всё это время, пытается найти ухо Маколея.

— Отойди, — шепчет он. Отталкивать Чарльза от себя ему не хочется — себе дороже, — но он всё же отталкивает, а сам тянется рукой к первой попавшейся в стороне полке, ухватывает горлышко первой же бутылки и резко разворачивается, сам дёргает дверь погреба и выскакивает за неё наружу, следя, чтобы она не открылась достаточно, чтобы показать всем стоящим в коридоре Чарльза.

— В чём дело? — недовольно спрашивает он, натягивая на лицо скучающую гримасу. — Дверь заклинило, свет не работал, вот и искал долго.

Он отводит со лба растрепавшиеся кудри, одёргивает свободной рукой рубашку и поворачивается обратно к двери. Фрэнсис знает, что Чарльз ему припомнит это, но другого варианта не видит — и закрывает дверь на ключ, пряча последний глубоко в своём кармане.

Ну ладно-ладно… — тянет Банни и обхватывает Фрэнсиса за плечи, прижимая к себе. Фрэнсис выгибает бровь, посматривает на Генри, который, как он думает, понимает куда больше, чем Коркоран, и мысленно благодарит его за то, что тот выбирает сегодня молчать, а не отвешивать комментарии или задавать вопросы. — Пойдём посмотрим что ты там добыл, да?

Банни выхватывает бутылку из рук Фрэнсиса, и тот окончательно смиряется с тем, что придётся провести в гостиной какое-то время, прежде чем идти вызволять Чарльза из погреба.

Ему несказанно везёт: Банни опрокидывает принесённую бутылку в себя чуть ли не целиком, и засыпает на диване снова, перед этим успевая продекламировать пару монологов разных авторов, которые, кажется, впечатляют только его самого. Камилла с Генри сидят поодаль, не желая принимать в этом никакого участия, а после и вовсе желают Фрэнсису доброй ночи и понимаются наверх — сначала Камилла, а после, чуть кивнув Фрэнсису и коснувшись мимолётно его руки, уходит и Генри. Абернати не спрашивает, а если и поинтересуется остатком их вечера, то уже с утра. Сейчас у него есть дела куда поважнее.

К погребу он практически бежит. Отпирая дверь дрожащими руками, он готовится увидеть что угодно: от Чарльза, который засыпает на полу, опустошив несколько бутылок вина или чего-то покрепче, до Чарльза, охваченного злобой по отношении к Абернати, засунувшего его в этот чертов чулан.

— Чарльз? Чарльз, извини, я не знал, что ещё сделать, но все уже разошлись и я пришёл как только смог...

+2

20

С одной стороны — Чарльз знал на что шёл, когда намеками звал с собой Френсиса в погреб. В конце концов, их хватились бы. Маколей лишь предполагал, что не настолько быстро, так как Генри и Камилла занялись Орфеем, а Банни спал, но чёртов Коркоран, как всегда, проявил чудеса такта, чем нарушил и без того шаткие планы Маколея. Теперь же его трясло, но уже не от страсти, а от страха перед тем, что всё раскроется. Он убеждал себя, что никто ничего не знает, хотя в глубине души понимал — всё всем известно, просто ребята молчат. Даже Банни молчал, что было удивительно для него. И сознание всего этого страшно злило Чарльза. Как и вмешательство в его частную жизнь.

Френсис высвободился из его рук, отстранился от него, заставив Маколея испытать укол сожаления. Почему сегодня всё идёт чёрт знает как. Почему? Ведь они были так близко друг от друга. Ничто не мешало сжать Абернати в крепких объятиях, впиться губами в его шею, сжать его запястья в попытке проявить силу тогда, когда она особенно желанна. Но вместо этих сладостных минут, он вынужден вжиматься в стеллаж с вином, опасаясь, что его увидят Генри или Банни, одновременно застёгивать брюки, и старательно отводить взор от двери, за которой открывался ненавистный ему мир. Мир людей, которые суют нос не в свои дела.

Нужно было отдать должное Абернати — он среагировал так, как нужно. Это был единственный выход. Даже Чарльз понимал это. Однако тягучее ощущение зависимости, почти рабское, неприятно уязвило Маколея. Это не его должны запирать, а он должен это делать с другими. Потому, что его природа — ангельская, непохожая на других, лучшая, а такая природа не может быть затворена за стеклянным колпаком чьей-либо рукой. Кусая губы, на которых всё ещё оставался след губ Френсиса, Чарльз стянул рубашку, заложил ею щель между дверью и полом, и только после этого включил свет. В конце концов, здесь можно как следует выпить. Уже хорошо. Плохо было то, что штопора он не нашёл, а потому не придумал ничего лучше, как отбить горлышко у одной из бутылок. Этот сорт вина оказался терпким, почти тревожно-терпким, оно камнем упало в желудок, вскружило голову. Маколей даже не заметил, как обрезал уголок губ.

Когда, наконец, в замке повернулся ключ, Маколей был уже порядочно пьян. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стеллажу, и поднял на Френсиса совершенно одурманенный, но смеющееся взор.

— Ааа, вот и ты! — он не кричал, даже невзирая на опьянение, боялся быть услышанным, — Хотел меня здесь оставить навсегда, да? Как этот ... Думаешь я бы отсюда не выбрался? Как его звали?

Он защёлкал пальцами, силясь вспомнить о ком идёт речь, протянул Френсису руки, чтобы тот помог ему подняться. Чарльз навалился на него со всей силы, так как ноги его плохо слушались. Он рассмеялся, уткнулся лицом в плечо Абернати.

— Мистер Клэгг, да. Это Фаулз. Проткнул бы меня булавкой, как бабочку?

Они вышли из погреба вдвоем, и Маколей даже не думал разрывать из крепкое объятие.

— Пойдем к тебе? Там же, мать его, точно нет кроличьей тушки ...

Чарльз и не знал, что когда Камилла и Генри, поднявшись наверх, прощались, она была уверена, что в эту ночь уж точно выспится в волю и в полном одиночестве. Так и сказала, сладко потягиваясь и слегка улыбаясь:

— Кажется сегодня можно не беспокоиться о сне.

И Винтер ответил ей на это тенью её улыбки.

— Я был бы изумлён, если было бы наоборот.

Возможно оба подразумевали совершенно другое, но услышь эти реплики, Маколей, особенно после сцены в погребе, непременно бы обиделся.

[nick]Charles Macaulay[/nick][status]root beer float[/status][icon]https://i.postimg.cc/C55Cp8Cr/tumblr-oi7yy8-PZcl1ru2rgvo1-250.gif[/icon][sign]— Они становятся твоей частью.
— Или разрушают тебя... (c)
[/sign][fandom] The Secret History[/fandom][lz]Только людям, совсем не умеющим веселиться,
нужно место, специально отведённое для веселья.[/lz]

Отредактировано Henry Winter (2021-06-08 13:03:33)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

21

— Брось, Чарльз, — качает головой Фрэнсис, осматривая погреб. Горлышко одной из бутылок валяется на полу, сама бутылка крепко зажата в руках Маколея и почти пуста. Убирать прямо сейчас Абернати не хочет, и обещает себе заняться этим с утра — им всё равно предстоит привести дом в надлежащий вид перед приездом Джулиана. — Я бы не оставил тебя здесь надолго, а то к утру ты перепробовал бы каждую из бутылок.

Он надеется, что Чарльз не будет цепляться за его слова. Фрэнсис помогает ему подняться, отбирает битую бутылку и убирает на полку. Маколей наваливается на него всем своим весом, и это даже приятно — хотя тащить его наверх будет весьма затруднительно.

— Пойдём, оставим эту здесь, у меня в комнате есть ещё, — уверяет он Чарльза, когда они выбираются из погреба. Чтобы добраться до комнаты Фрэнсиса, приходится преодолеть два пролета по лестнице вверх и пройти длинный коридор, и под конец Фрэнсису кажется, что они тратят на дорогу аж половину ночи, то и дело останавливаясь, чтобы целоваться, привалившись к перилам, или скользить руками по телам друг друга у стены рядом с дверями в другие комнаты.

Фрэнсис вваливается к себе, закрывает дверь и ненадолго прижимается к ней спиной, переводя дыхание. После такого ему бы сходить в душ, но Чарльз льнёт к нему всем телом, от него разит алкоголем и невысвобожденным желанием, и Абернати вздрагивает от накатившей на него волны предвкушения. Ожидание развязки для него порой становится куда более значимой частью, чем непосредственно получение наслаждения, и сейчас, крепче обхватывая Чарльза руками, он снова и снова тянется за поцелуями, не переходя к большему.

— Здесь точно нет никакого Банни, — шепчет он Чарльзу в шею, наконец подталкивая того к кровати. Комната у Фрэнсиса относительно большая, не сравнится с местными гостевыми, но расстояние они преодолевают в несколько больших и нетвердых шагов. Фрэнсис толкает Чарльза в грудь, тот натыкается на кровать и падает на неё спиной; Фрэнсис, не медля, опускается следом на Маколея, упирается ладонью в смятое ещё с утра одеяло около его головы, поддерживает себя, рассматривает лицо Чарльза под ним.

Опускаясь за очередным поцелуем, он ведёт языком по ранке, оставленной, видимо, горлышком бутылки. Привкус крови мелькает на его языке, внезапно отдаваясь удовольствием прямо в паху, и Фрэнсис прикусывает губу Чарльза, тревожит ранку, после целуя глубоко и жадно, мешая тяжелый, металлический вкус с лёгкостью в своей голове и во всём теле.

Руки на удивление быстро расправляются с пуговицами на рубашке Маколея — уже который раз за день. Фрэнсис опускается ниже и расстегивает его брюки, надеясь, что в этот раз никакой незваный гость не ворвётся в его комнату.

+2

22

— Ты, что хочешь сказать, что я так много пью? — он почти обижен, но обида растворяется в приступе смеха. Нет, немного. Какой пьяница признается в том, что он пьяница? Ну хорошо — кто признается даже в том, что он может излишне себе позволить? Чарльз к таким не принадлежал. Он в целом был из тех, кто обычно редко признается самому себе в собственных ошибках. Он даже не в состоянии был допустить до себя мысли о чувствах к Френсису. Какие уж тут пару лишних бутылок вина!

Дом медленно погружался во мрак. В потемках лучше не только мечтать, но и обладать своей мечтой. Чарльз, выйдя на волю, казалось, уже ничего не боялся. Он льнул к Френсису, висел на нём, отвечал на его поцелуи со всей страстью. Он желал его, как можно пожелать самую суть сладости наслаждения. И кроме этого — в сетях Диониса, Маколей признавался себе в том, что действительно хотел получить от Абернати. Он не прятался и не стремился заслониться от собственных желаний, кои почитал за низменные и недостойные. Мне же нравятся девушки! Девушки! И пусть одна из них моя сестра — сути дела это не меняет.

Чарльз уже не раз был в комнате Френсиса, поэтому не чувствует здесь себя гостем. Наоборот. Только здесь он может вздохнуть свободнее. Так сказать — расправить плечи.

— Это ... Лучшая ... Лучшая новость за сегодня, — шепчет Маколей. Мир расплывается перед глазами, сосредотачиваясь на одном только Френсисе, который толкает его в грудь ладонью так, что Чарльз, не устояв на ногах, падает на кровать. Этот манёвр вызвал в нём ещё один залп пьяного смеха. Он умолкает лишь тогда, когда Абернати склоняется к нему, вглядывается в его красивое, но уже ставшим слегка порочным, лицо.

Его рот наполняет вкус крови, который пьянит Чарльза не меньше, чем вино. Он отвечает на поцелуй Френсиса с плотоядной алчностью, которая красноречиво говорит о том, какое нетерпение смущает Маколея сейчас. Нетерпение, в котором растворено нечто большее, нежели чем обычное плотское желание. Он жаждет утолить голод. В этом всё дело.

Пуговицы на рубашке Чарльза вновь расстёгнуты. Пальцы Френсиса справляются так же и с застёжкой брюк, заставляя Маколея содрогаться от нетерпения. Теперь им никто не помешает. Никто не помешает. Он просто не допустит этого. Даже если небо упадёт на землю. В конце концов, если это не муки ада, то что тогда они?

Невзирая на алкогольный дурман Чарльз молчит, быть может чувствуя, что излишняя болтливость может всё испортить. Тем более, что он сейчас соображает из рук вон плохо. Его хватает лишь на то, чтобы взять Абернати за запястье и подтолкнуть запустить руку в разверзнутый зев молнии. Продолжай. Продолжай. Ты же не зря начал.

Чарльз тянется к Френсису, начинает дергать его за рубашку, не в силах расстегнуть пуговицы. Оттого он, вспомнив о цепкости своих пальцев, тянет сильнее, рвёт ткань, чтобы обнажить те самые веснушки, на которые он так и не успел налюбоваться в библиотеке. Дёргает так же и за ремень, но на этот раз проворство его пальцев даёт о себе знать — тот поддается ему без труда. Маколей не дразнит Абернати. Напротив. Он весьма настойчив и прямолинеен в своих прикосновениях к его плоти. Может быть даже чуточку груб, но, меж тем, и ласков, что для него обычно не свойственно. С глухим стоном Чарльз поддается навстречу Френсису, в нетерпении потирается грудью о его грудь, всё так же безмолвно требуя и моля о том, чтобы они продолжили и завершили наконец то, к чему стремились целый вечер.

+1

23

Фрэнсиса пьянит смех Чарльза, буквально сводит с ума. От треска ткани собственной рубашки он и вовсе едва ли не теряет голову, сдёргивает с себя уже ненужную вещь, тянется к Маколею и впивается зубами в его оголённое плечо, терзает его, оставляет следы, пока втиснутая Чарльзом рука продолжает движение в его брюках.

Всё сейчас кажется абсолютно лишним и мешающим, но Фрэнсис не хочет тратить время на то, чтобы окончательно выпутывать себя и Чарльза из одежды, и просто кое-как приспускает его брюки, на мгновение отрываясь от него. Он скользит пальцами по бедренным косточкам и вверх, прохаживается ладонями по его груди вплоть до шеи, наслаждаясь каждым изгибом и тем, как Чарльз льнёт к его пальцам.

Руку Маколея из своих брюк он вытаскивает с таким же нетерпением, с каким подносит ее к своим губам. Сейчас время Чарльза, Фрэнсис свою порцию удовольствия уже получает раньше; он прикусывает его запястье, ведёт языком от точки, где бьётся пульс, и по ладони, мимолётно обхватывает губами указательный и средний пальцы, но сразу же выпускает — и мягко отталкивает его руку от себя.

Он снова склоняется над ним, упираясь ладонями в кровать по обе стороны от его головы, замирает в миллиметрах от его губ, жарко в них выдыхает, коротко касается своими, даже не целуя. Фрэнсис прикусывает кожу на его скуле и спускается по шее вниз, прослеживает языком ключицу, обводит им сосок, спускается поцелуями дальше. Смещаясь с бедёр Чарльза вниз, он на мгновение задерживается губами на его бедренной косточке, но после решает не медлить — знает, что Чарльз не очень любит терпеть, да и, судя по всему, уже почти на пределе. Алкоголь, как думает Абернати, сделает своё дело, и наверняка Чарльз отключится почти сразу после разрядки — впрочем, как и всегда.

Он уже оставляет позади время, когда смущается при виде обнажённого Чарльза, и когда не решается касаться его губами; Фрэнсис вспоминает их самый первый раз, тихо хмыкая, и ведёт языком по всей длине Маколея, напряжённого и твёрдого — из-за него. Мысли о том, что он может доводить людей до такого состояния, вызывают внутри волны наслаждения и довольства собой, и добавляют ему энтузиазма, когда он обхватывает Чарльза и вбирает в себя — неспешно, но сразу насколько может. Он знает, что ему нравится так; Фрэнсис, кажется, за их ночи успевает изучить если не все, то большинство из предпочтений Маколея. Не все ему изначально нравятся, но ко всему он привыкает. Так и сейчас — он почти уверен, что Чарльз схватит его за волосы и начнёт двигаться сам. И Фрэнсис будет совсем не против.

Это, как ни странно, отличный способ отвлечься от мыслей о других людях. Каждый раз, когда Чарльз, с присущей ему грубостью напополам с лаской овладевает им, Фрэнсис, закрывая глаза, наконец не видит перед собой Гарри. Его, как думает он изначально, ещё в самый первый день поездки, оказывается слишком сложно выкинуть из головы. Но, возможно, однажды получится стереть из памяти окончательно — и Чарльз ему в этом поможет.

+2

24

У него кружится голова, но это не тягучее головокружение пьяного человека. Мир преломляется и раскачивается подобно лодке по совершенно иной причине. Чарльз сходит с ума от прикосновений Френсиса, от запаха его кожи, от шелеста дыхания, что срывается с его уст. Маколею слишком хорошо для того, чтобы анализировать собственные ощущения. Он лишь чувствует, как  губы Френсиса  касаются его плеча, как зубы оставляют на нём свой след, заставляя Чарльза весьма красноречиво постанывать. Его стоны — хрипловатые, ломкие, будто шершавые, разрывают тишину спальни Абернати, как разрывал до этого треск ткани и смех. Завтра Чарльз будет вспоминать о произошедшем со смущением, даже злобой, но не сегодня. Не сейчас. Сейчас он, полностью расслабившись, отдавался волнующим переживаниям и желал, чтобы Френсис не останавливался ни на миг.

Впрочем, тот и не останавливался. Френсис приспускает его брюки, проводит пальцами по обнаженной линии бедра. Это пробуждает в Чарльзе еще один приступ дрожи. Возбуждение Маколея, казалось, дошло до той точки, когда черта возврата была давно позади. Он плохо отдавал себе отчет в том, что происходило с ним, но прикосновения пальцев, а затем и губ Абернати были ему приятны сверх всякой меры. Френсис, должно быть, оставил на его коже следы, и завтра, Чарльз с раздражением будет взирать на них, но не теперь.

Когда Абернати вбирает его в себя, ладонь Маколея ложится на его затылок. Слепо и безжалостно он путается пальцами в кудрях Френсиса, тянет его за волосы, не прося, но требуя продолжения. Он начинает двигаться сам, причем делает это неосознанно резко. Кажется, что Чарльз почти ничего не видит и не понимает — иначе его стоны не были бы столь громки. Будучи трезвым он никогда бы не пошел столь далеко.

Наслаждение, пусть даже он и стремился к нему весьма резво, накатывает на Чарльза стремительной волной. Он вскрикивает, лихорадочно прижимая голову Френсиса к себе, и лишь тогда отпускает, когда на него плитой обрушивается слабость. Он слишком много выпил для того, чтобы быть выносливым, пусть даже самому Чарльзу хочется продолжения. Он зарывается лицом в шелковистую ткань покрывала, переводя дыхание, и вскоре оно из прерывистого становится мерным. Маколей хочет попросить Френсиса принести ещё вина, но сон смиряет его алкогольные запросы. Объятия Морфея распахиваются перед ним, и проваливаясь в них, Чарльз грезит наяву. В этом полусне он отвечает Френсису столь же пылко на его ласку, без стеснения языком и губами нежа его естество. Он чувствует, как Абернати касается кончиками пальцев его губ, и Чарльз слегка прикусывает их зубами, но перед его внутренним взором ласка эта куда более порочна.

Утром Маколей все еще верит в то, что это был не сон. Он просыпается чуть раньше Френсиса, с гудящей головой и затаенным раздражением. Ему гадко и стыдно. Гадко чисто физически — мешать виски с вином затея дурная. Он садится в постели со стоном, уронив лицо в ладони. Нужно встать и убраться отсюда, но сил нет. Поэтому Чарльз снова откидывается на подушки. Солнечный луч ползет по щеке Френсиса, минует висок и пламенеет в волосах. Он слишком красив, и если бы Маколей был чуть более пьян, то он бы, вероятно, продолжил бы наступление с утра. Однако вместе с похмельем к нему вернулась скованность. Оттого, желая сохранить видимость приличия, он со стоном ворчит:

— Черт… Как же всё болит. Никогда больше не буду пить.

Чарльз говорит себе это каждый раз и каждый раз обманывает сам себя.

Отредактировано Charles Macaulay (2021-06-12 20:50:36)

+1

25

Удивительно, но из хватки Чарльза вовсе не хочется сбегать. Фрэнсис льнёт к его руке и сдавленно стонет, стоит Маколею двинуться ему навстречу самому — он встречает его с удовольствием, и это же удовольствие отдаёт тому обратно. Он помогает себе одной рукой, другой скользит вверх и вниз по телу Чарльза, то и дело проходясь по коже ногтями и подмечая каждый изгиб, который появляется каждый раз, когда он стонет. А стонет Чарльз громко и совершенно себя не сдерживая; на мгновение Фрэнсис думает, что даже Генри, находясь в другой части дома, может это слышать. Мысль о том, что Винтер станет невольным слушателем их развлечений отчего-то совсем его не радует.

Чарльз не отпускает его ни на дюйм в момент своей разрядки, что только сильнее заводит Фрэнсиса; собственное возбуждение гнездится где-то в самом низу живота, слабыми волнами дрожи бежит по телу во всех направлениях. Маколей затихает, и Фрэнсис отстраняется, садится на кровати и тянется за разорванной рубашкой, вытирая уже бесполезным куском ткани губы и щёку. Во рту неприятно, очень хочется добраться наконец до душа, но Фрэнсис не решается сдвинуться с места и смотрит на Чарльза — тот к моменту как Абернати приходит в себя уже проваливается в сон.

Эта их встреча, в целом, ничем не отличается от предыдущих. Подвыпивший Чарльз засыпает всегда очень легко, а Фрэнсису только и остаётся, что устроиться рядом, неловко обхватить его рукой поперёк груди — как делали бы настоящие возлюбленные, думает он, — и тоже уснуть, чтобы наутро Маколей сбежал от него, как принцесса, честь которой запятнали на балу.

Сейчас же он придвигается к Чарльзу ближе, облокачивается на подушки, рассматривает его лицо. В комнате сумрачно, но его глаза уже давно привыкают; снаружи луна полным кругом освещает окрестности, и в её свете Маколей кажется ещё более красивым, чем есть на самом деле. Фрэнсис тянется к нему пальцами, едва заметно задевает щёку, скользит подушечками до губ и резко выдыхает, ощущая на них жар чужого дыхания, влагу языка и мягкий укус после. Абернати не может сдержать улыбку, а напряжение, скопившееся за вечер, готово вот-вот сдетонировать от одного лишь зрелища тонких пальцев на губах Маколея.

Фрэнсис отнимает руку от его лица и спешит подняться, скрываясь в ванной комнате; этот день слишком долгий и насыщенный, и совсем не помешает его с себя смыть.

— Ммм…

Он нехотя открывает глаза, щурится на бьющем из окна солнце, закрывает их обратно и пытается спрятать лицо в подушке. Ночь пробегает слишком быстро, он чувствует себя разбитым и вымотанным, словно спал в разы меньше положенного. Фрэнсис поворачивается на другой бок и замирает, понимая, что рядом с ним кто-то есть — и уже окончательно просыпается, распахивая глаза, утыкается взглядом в щёку Чарльза и его растрёпанные после сна волосы.

— Чарльз?

Фрэнсис чуть приподнимается, опирается на локоть, слушает ворчание Маколея. Ему сейчас и правда несладко, но Абернати не спешит выбираться из кровати и бежать за стаканом воды.

— Ты говоришь так каждый раз, — смеётся он. — В следующий раз я просто не буду запирать тебя в погребе.

Чарльз являет собой занимательное зрелище: взъерошенный, сонный, с тёмной точкой засохшей крови в уголке губ там, где он обрезает её бутылкой. На коже, не прикрытой одеялом, разбросаны в хаотичном порядке засосы, следы укусов и царапины, которых Фрэнсис не помнит, но которым неосознанно улыбается. И к которым очень хочет прижаться, покрывая новым слоем поцелуев.

Он тянется к Чарльзу, чуть откидывая свою часть одеяла и приоткрывая вид на такую же усыпанную следами грудь и плечи, и целует его в щёку — мимолётно и легко.

— Доброе утро?

+2

26

Чарльз начал пить в достаточно нежном возрасте, но до сих пор не знал своей меры. Да и была ли эта мера? У стакана с виски, как говорят, краев нет. Хмельные пары толкали его на необдуманные поступки — он садился за руль пьяным, мог ввязаться в драку и упасть в объятиях тех, кого сторонился на трезвую голову. Так случилось с Френсисом. Но в случае Абернати это повторялось вновь и вновь. Сколько бы не пытался Маколей убедить себя в том, что ему нравятся девушки, общество Френсиса каждый раз заставляло его изменить собственным убеждениям. И Чарльз сколько угодно мог злиться на себя, на него за это — он был слишком слаб для того, чтобы не поддаваться своим зависимостям. А Френсис Абернати определённо был его зависимостью. Как алкоголь и быстрая езда.

Но безжалостное утро давало о себе знать. Реальность вторгалась в затуманенный виски и вином мир, где Чарльз мог позволить себе всё, и сковывала того по рукам и ногам, как узника в темнице. Он ненавидел себя по утрам — за свою слабость, за стыдливость, за то, как дрожали его руки и было тяжело поднять голову с подушки. За то, что перед внутренним взором, он прокручивал произошедшее ночью, одновременно мечтая туда вернуться, и презирая себя за очередной приступ слабости. Мог бы отказаться, мог бы воспротивиться искушению, но нет — трусливо поддался ему, сорвался. Такие, как Маколей никогда не в силах избавиться от зависимостей самостоятельно. Им нужна помощь, вот только вряд ли в этом мире была бы такая клиника, которая бы вылечила его от тяги проводить с Абернати ночи, насмехаясь над этим, бледным и похмельным Чарльзом, который снова попытался встать, прикрыв при этом глаза рукой — ему казалось, что у него лопнет голова от боли и обилия света.

— Нет. Не будет никаких следующих разов. Я бросаю пить с этого дня. Как же болит голова …

Можно сказать, что Маколей действительно верит в то, что говорит. Он и вправду больше ни капли в рот не возьмёт. Никогда. С пьянством навек покончено. Пусть даже этот век сам завершится где-то к вечеру текущего дня. Или, допусти, днём следующего — то совершенно не важно.

Френсис тянется к нему, откидывая край одеяла. На его коже видны следы их бурной прошедшей ночи, часть из которой Чарльз и вовсе не помнит, а часть — не уверен, где происходило во сне или наяву. Волна стыда накрывает его, заставляя неловко замереть, когда губы Абернати касаются его щеки. Привычная по такому случаю злость ещё не овладела им целиком, потому Маколей прячется за своим дурным самочувствием, избирая то в качестве щита против очарования Френсиса.

— Доброе … Если его можно таким назвать. Я разваливаюсь на части.

Он не целует Абернати в ответ, но отстраняется достаточно мягко. От резких движений ему стало бы ещё хуже. Медленно поднимается на ноги, чувствуя, как неприятно его телу в одежде, в которой он спал. Нужно пойти принять душ, переодеться хотя бы в халат, но даже этот манёвр сейчас кажется невозможным. Поэтому Чарльз просто стоит возле кровати, опираясь рукой о её спинку, чтобы хоть как-то прийти в себя.

— Мне нужно воскреснуть, чтобы не чувствовать себя так погано. Хочу одолжить на время твой душ и халат. Позволишь?

Чарльз делает шаг в сторону ванной комнаты, по прежнему смущаясь и пряча глаза от Френсиса. Ему отчаянно не хочется, чтобы тот начал говорить с ним о вчерашнем, и даже демонстрировать нечто большее, чем просто дружескую привязанность. Это будет слишком. Он этого не выдержит. Нужно держать себя в рамках, хотя бы сейчас. К тому же, ему нравятся девушки — это совершенно точно. Стоит повторять это почаще, быть может даже перед зеркалом, чтобы наконец-то запомнить. Он упускал из виду, что память иной раз безжалостно его подводила.

+1

27

Фрэнсис гадает, какого Чарльза увидит перед собой утром. Вариантов у него всего три: возможно, это будет Чарльз, который сбежит из его кровати еще до наступления рассвета, или же Чарльз, который задержится до его пробуждения, а после пойдет по одному из двух путей — либо грубо высвободится из его рук и уйдёт, хлопнув дверью, чтобы всё впоследствии отрицать, либо, как сейчас, мягко отстранится и, к удивлению Фрэнсиса, не произнесёт ни одного грубого слова.

Абернати, видимо, ловит джекпот.

— Конечно, пользуйся всем, что тебе нужно, — говорит он Чарльзу и зарывается в одеяло обратно, а после добавляет оттуда глухо и едва слышно: — В душе есть гостевой, он в нижнем ящике. Мой чёрный не бери.

Его чёрный халат, в котором он похож на большую птицу, нужен ему самому — предстоит спуститься вниз и приветствовать в нём остальных. Фрэнсис вздыхает, вжимается лицом в подушку и лежит так ещё некоторое время, слушая отдалённый шум воды. Это утро, значит, можно вполне считать и правда добрым — по крайней мере ему не придётся ловить на себе странные взгляды Чарльза весь оставшийся день, как не придётся и подыгрывать ему в его любви к девушкам и только к ним. Абернати усмехается — скорее грустно, чем как-то ещё, — и наконец откидывает одеяло, поднимаясь на ноги.

Он ненадолго задерживается перед зеркалом, осматривая кожу с метками на ней и выискивая те, которые будет особо сложно сегодня скрыть. Такие находятся — впрочем, как и всегда. Фрэнсис набрасывает на плечи свой халат, запахивает его и затягивает пояс, совершенно не уверенный в том, что хочет спускаться вниз. Но выбора у него особо и нет; не утруждаясь найти тапки, он выходит из комнаты босой и взъерошенный.

Чарльз, как он думает, вряд ли будет счастлив видеть его снова, как только вернётся из душа. И вряд ли Фрэнсиса ждёт с утра ещё что-то кроме фраз ни о чём и, возможно, парочки замечаний по поводу его внешнего вида — и ещё про крепость его алкоголя.

Первым делом Фрэнсис добирается до погреба, где убирает остатки стекла от вчерашних приключений Маколея. Он немного сонный и вялый после ночных увеселений и всего выпитого, поэтому выходит оттуда с парой неглубоких порезов, которые тут же спешит обмыть водой в раковине на кухне. Он тянется к шкафчику, где хранит аптечку, но оборачивается на звук чьих-то шагов.

— Генри? Привет, — он мягко улыбается, чуть расслабляясь при виде Винтера. Он, как думает Фрэнсис, понимает всё ровно в той степени, чтобы воздерживаться от лишних вопросов — да и в целом от каких бы то ни было вопросов. Но всё равно, ощущая на себе взгляд, Абернати чуть ведёт плечом, спеша снова отвернуться и приняться за начатое дело. — Как ты спал? Всё хорошо? Я приготовлю что-нибудь, только разберусь с… этим. Что ты будешь?

Фрэнсис пытается отрезать бинт, но один из порезов снова начинает кровить, и он тяжело вздыхает, кое-как справляясь с задачей через боль и неудобство. С попытками забинтовать, как ему кажется, будет сложнее вдвойне, но просить помощи у Генри ему пока не хочется.

+1

28

Потоки воды обрушиваются на Чарльза со всем возможным не милосердием. На том месте, где кожа его повреждена укусами он чувствует жжение. Может быть он и порадовался бы этому ощущению, но вместо этого Маколея охватывает яростный приступ стыда.

Больше никогда. Так думает он, заранее зная, что его "никогда" не длится вечно, а заканчивается весьма и весьма споро, как только мозги затуманены виски, и от этого сознания ненавидит себя еще больше. Маколей порывисто растирает лицо под струями душа, резко выключает воду, набрасывает на плечи халат и выходит. Френсиса уже нет в спальне. И это почему-то еще больше злит Чарльза. Он выскакивает в коридор, хлопает дверью и идет к себе, все еще не готовый видеть этот день окончательно трезвыми глазами. Уже на пороге своей комнаты, Маколей замечает Генри, который спускается вниз. Будто и вовсе не ложился — одет  в рубашку и брюки, под мышкой книга. Словно и не человек вовсе, а некий механизм, который функционирует по одному ему понятным законам.

***

Винтер и вправду не ложился. Ночь оказалась на редкость приятной. После знойного дня, прохлада даровала заметное облегчение, которым Генри решил воспользоваться. Ночью сознание словно очищается и готовится к восприятию всего нового с удвоенной силой. Недаром ночные часы раскрывали свои объятия перед создателями и творцами. Его захватила греко-персидская война, а вслед за ней — жизнеописание Фемистокла. Трудно было оторваться и тратить драгоценные часы на сон. После настал черед Еврипида. Генри надеялся подвести доказательную базу под теорию Джулиана о том, что найденная им пьеса была намеренно опубликована под другим именем в следствии чего возникла путаница. Он мог заниматься всю ночь и не чувствовать усталости. Сегодня привычка не изменила ему, хотя он то и дело отвлекался на то, чтобы выйти на балкон, где то курил, то пил кофе, который варил в своей мини кофеварке. Работа позволяла сосредоточиться на чём-то одном, а не блуждать между опасениями за Джулиана и легкой тревогой за Френсиса, который явно сегодня пал жертвой очарования Чарльза. Или наоборот. Это уж как посмотреть. Генри знал, что обычно по утру Маколей вёл себя скверно и грубо, в то время как на Абернати опускалась грусть. На душе Винтера было слишком тяжко от этой грусти, чтобы не замечать ничего или делать вид, что так оно и должно быть. Однако и сделать он ничего не мог — потому беспомощность душила его своими цепкими лапами. По крайней мере, строфы Еврипида куда более понятны и точны, чем все чувства и эмоции вместе взятые. Лучше вернуться к ним.

Когда в комнате Генри показалось солнце, он, наконец, решил прерваться. От кофе во рту был не самый приятный привкус, который необходимо было чем-то заесть. Оттого Винтер решил перебраться на кухню, пока остальные спали. Но его расчеты оказались неверными. Едва он перешагнул порог кухни, как взгляд его остановился на Френсисе. Облаченный в свой черный халат, он стоял у раковины, воюя с бинтом. Мгновение Генри стоял на пороге, не зная как поступить и что сказать, так как по лицу Абернати сразу было видно, что он провел бурную ночь. Смятение длилось недолго. Чуть крепче сжав в руке книгу, Генри подошёл к столу.

— Привет, — Еврипид лег на деревянную столешницу. Черный кирпичик посреди светло-бежевого океана. — У меня выдалась плодотворная ночь, поэтому я решил поступиться сном. Потом. Сейчас мне не до этого.

В задумчивости он перевёл взгляд на руки Френсиса, будто загипнотизированный теми манипуляциями, которые безуспешно совершали его пальцы.

— Я подумывал о вареных яйцах и тостах. Не нужно волноваться.

Он конечно же не спрашивает о прошлой ночи у Абернати, так как понимает, что эта тема не из тех, которую они смогут сейчас обсудить. Вместо этого Генри покидает Еврипида, и шагнув к Френсису, берёт его руки в свои. Без лишних слов начинает всё заново — промывает рану, промакивает ту бумажным полотенцем, прикладывает к порезу ватку с антисептиком.

— У меня появилась возможность помочь Джулиану с его проблемой, — лучше перевести разговор на нейтральную тему, чем заострять внимание на том, что причиняет дискомфорт. — Если мне удастся доказать, что эта пьеса была выпущена под другим именем намеренно, то у него появится шанс. И мне кажется, я нашёл путь по которому надлежит следовать.

За антисептиком следует бинт. Генри бережно завязывает узел на пальце Абернати. На его шее следы поцелуев, да и возле губы цветет след от укуса. Почему-то это выглядит трогательно. Винтер склоняется к Абернати, чтобы мягко поцеловать того в лоб, а затем, выпрямившись, кивком указывает на его руку.

— Так лучше. Хочешь я тебе помогу готовить завтрак? Не уверен, что тебе стоит мочить руки в воде.

Его взгляд за стеклами очков внимателен и обращен прямо к Френсису. Генри не знает в каком тот настроении, и потому не спешит проявлять излишнюю нежность по отношению к нему. Иной раз это может навредить. Он лишь ласково поглаживает его по ладони подушечкой большого пальца, всё ещё не не выпуская руку Абернати из своей.

Отредактировано Henry Winter (2021-06-20 22:19:06)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

29

Его руки оказываются в ладонях Генри, больших и уверенных, и Фрэнсис замирает, забывая, что именно хочет ему сказать. Слова пропадают, где-то в горле застревает ком, не давая ему говорить, и он спешно отводит взгляд, пытаясь зацепиться за что-нибудь за окном. Движения Генри осторожны и аккуратны, он обращается с пальцами Фрэнсиса как с самым настоящим стеклом, и внутри у Абернати всё начинает дрожать, словно своей заботой Винтер задевает в нём струны, к которым никто уже давно не притрагивался — ни Камилла, ни, тем более, Чарльз.

При мыслях о том, какая же огромная разница между Генри и Чарльзом во всём, что они делают и говорят, Фрэнсис невольно закусывает губу, всё ещё смотря в окно. Он чувствует взгляд Генри на своей шее и на лице, но от него не становится очень уж неуютно — напротив, Фрэнсису нравится, когда Генри на него смотрит.

По его щекам ползёт непрошенный румянец, когда в голову приходит ещё одна не очень полезная сейчас мысль: Фрэнсис бы с радостью носил на себе оставленные Генри следы.

Тот след, что оставляет Винтер однажды на его ключице — в самый первый раз однажды в зимнем Бостоне, — Фрэнсис рассматривает каждый божий день, а после, когда тот сходит, всё равно по привычке подходит к зеркалу, видя не больше, чем привычную бледную кожу, усыпанную веснушками.

— Спасибо, — шепчет он, когда Генри целует его в лоб. Это прикосновение, такое мимолётное и такое уже привычное им, будет выбивать землю из-под ног Абернати, наверное, каждый раз. Ему кажется, что вот-вот, и на глаза навернутся слёзы, и он спешит отвернуться, чтобы достать посуду для завтрака и скрыть неловкость своих рук за мягким звоном тарелки об тарелку.

— Можешь заняться яйцами, — он кивает Генри, принимаясь нарезать хлеб для тостов. Мочить руки и правда лучше не стоит, но есть ещё множество вещей на кухне, которые Фрэнсис может делать. Они с Винтером входят в какой-то их собственный ритм, в унисон движений, когда никто не мешает друг другу, хотя Фрэнсис не стоит на месте и перемещается по кухне, словно в танце, осторожно огибая застывшего у плиты Генри, и ни разу они не сталкиваются, ни разу им не начинает не хватать места. Абернати ценит такие моменты порой выше всех других — они его расслабляют, дают чувство защищённости и спокойствия.

Лишь однажды Фрэнсис позволяет себе этот танец прервать — но только для того, чтобы ненадолго обхватить со спины Генри, стоящего у плиты, руками за пояс.

Спустя несколько тягучих минут Фрэнсис расставляет тарелки на столе и усаживается за него с чашкой свежезаваренного кофе. Сверху в него отправляются сливки, и он неспешно помешивает их, растворяя черноту.

— Расскажи, что именно ты придумал, — просит он, подцепив пальцем тост с тарелки и принимаясь методично размазывать по нему абрикосовый джем, купленный летом на одной из местных ярмарок. — Поверь, тебя слушать куда приятнее, чем вечное ворчание Чарльза с похмелья.

Фрэнсис подносит тост ко рту, но осекается, поднимая взгляд. Чарльз спускается по лестнице вниз и застывает на последней ступеньке, видимо, всё же услышав слова Абернати. Фрэнсис чуть хмурится, но взгляда не отводит; иногда ему кажется, что он настолько устаёт от бегства Маколея, смешанного с пренебрежением и грубостью в его сторону, что уже готов начать говорить ему что-то столь же колкое в ответ. Даже несмотря на то, что это утро начинается весьма неплохо.

— Доброе утро, Чарльз, — он удивляется, но его голос холоден. Фрэнсис спешит занять рот едой, и переводит взгляд на Генри обратно, готовый слушать про Еврипида так долго, сколько Генри будет готов говорить.

+1

30

Находясь сейчас рядом с Френсисом Генри вдруг понял, что он соскучился по нему. Казалось бы они виделись почти каждый день, но так получалось, что наедине оставались редко — сказывались спешный ритм студенческой жизни, занятия с Джулианом, новые впечатления  и усталость, знакомая всем, кто после каникул врывался в суматоху колледжа. И вот теперь, осторожно сжимая в своих руках пальцы Абернати, Винтер глядел на Френсиса и не мог наглядеться.

Та, растревоженная частица души, что принадлежала Абернати, радовалась его присутствию, волновалась от его голоса, замирала от прикосновений к нему. Для Генри это уже было настолько удивительно, что он едва ли не впадал в ступор от такого количества эмоций. Количества, которое могло бы показаться кому-то другому смехотворным. Особенно в возрасте Генри, когда молодые люди фонтанировали чувственностью через край. Но, в отличии от Чарльза, ему и в голову не приходило, что подобное — постыдно. А если бы даже ему кто-то об этом сказал, Винтер бы лишь холодно усмехнулся.

В его системе ценностей чувство неловкости, равно как и многие другие, подвергалось жесткой препарации. Винтер давно научился выбрасывать из головы ненужные сомнения, как сор, если они не приводили в итоге к всецело устроившему его результату.

— Хорошо, — Френсис отходит от него и спешит достать тарелки, в то время, как сам Генри неспешно подходит к холодильнику.

Они готовят завтрак неспешно, не обмениваясь лишними словами, не мешая друг другу. В этом ощущается некий слаженный процесс, будто запущен некий невидимый механизм, и Винтер расслабляется, позволяет себе наконец перевести дух. Он даже и не понимал насколько он был напряжен всё это время. Когда Френсис обвивает его талию, Генри ласково проходится кончиками пальцев по руке Абернати, словно желая сыграть стройную мелодию  на его прохладной, бледной, покрытой веснушками коже. Он не обнимает его в ответ, но по всем его движениям, по тому, как он улыбнулся, было видно, что эта порывистое проявление нежности приятно ему.

— Идея заключается в том, чтобы сравнить сохранившееся тексты того автора …, — начинает было Винтер, но прерывается, потому, что в кухню входит Чарльз. Он явно слышал реплику Френсиса, потому, что проходит мимо них к холодильнику с довольно мрачным видом, и даже не здоровается.

— Доброе утро, — сухо приветствует его Генри, и продолжает, уже обращаясь к Абернати: — Автора, которому приписывают пьесу Еврипида. При сравнительном анализе можно постараться доказать, что прав Джулиан. Однако, как ты знаешь, до нас мало дошло именно подлинных и полных текстов. Можно сказать, что не дошло вовсе. Тем не менее, считаю своим долгом посвятить этому время.

Маколей хмыкает, будто слова Винтера звучат как откровенная чушь. Он с громким стуком закрывает дверцу холодильника так, что по звону понятно — что-то упало с полки и скорее всего разбилось. Затем берёт из шкафчика бокал и уходит, вновь хлопнув дверью, на этот раз кухонной.

Генри лишь скептически поднимает бровь отпивая глоток кофе.

— Мне кажется ему не стоило мешать виски с вином. Иной раз похмелье делает его слишком шумным. Может быть ты хочешь ещё кофе?

Винтер поднимается со своего места, подходит к холодильнику, чтобы взглянуть на урон. Бутылка колы разбилась, залив полку липкой сладостью.

— Сиди, пожалуйста. Я сам, — Генри отрывает кусок бумажного полотенца и принимается за уборку, продолжая, меж тем, свою прерванную Чарльзом речь: — Впрочем, если это не поможет, можно провести анализ самой найденной пьесы, сравнив её с теми, что мы уже имеем. Глубинный анализ, а не тот, что сделали. Мне думается, что здесь сыграла роль не объективность, а предубеждение против Джулиана. Ты знаешь, как у него много недоброжелателей. Даже в Хемпдене.

За одним куском полотенца последовал следующий.

— Сегодня обещают жару.

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1