no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » Placeat diis


Placeat diis

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

Francis х Henry
https://i.imgur.com/HsvQZFB.png
Jean-Baptiste Lully 1632 - 1687«Armide» LWV 71

Генри гостит у семьи Френсиса в Бостоне, пока ещё не подозревая, что его одногруппник имеет определённые виды на его персону. Сам же Френсис Абернати не ведает, что под внешним лоском Винтера кроется весьма прохладная натура. Кто же победит — лед или пламя? И каковы будут отношения молодых людей в дальнейшем?

Отредактировано Henry Winter (2021-05-16 19:46:37)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

2

Восторг, захватывающий Фрэнсиса от скорого приезда своего одногруппника, силён настолько, что он едва может сдержать улыбку, то и дело расплывающуюся на губах от вереницы приятных мыслей. Это не может не заметить только слепой, и все предыдущие несколько дней, которые он проводит в доме семьи, полны расспросов и подозрительных взглядов. Матушка, конечно, отличается сильнее всех, спрашивая: «Фрэнсис, солнышко, она приедет вместе с Генри? Может, стоит попросить приготовить еще одну комнату? Не будете же вы спать вместе… Или будете?».

Фрэнсис краснеет до кончиков ушей и отворачивается, не в состоянии выплюнуть в ответ что-то дерзкое и ядовитое, хотя и очень хочется. Никакая «она» к нему, конечно же, не приезжает.

Зато приезжает Генри Винтер.

— Maman, прошу, избавь его от сотни своих вопросов, хорошо? — просит он матушку перед самым появлением Винтера, на что получает, само собой, удивленное «Франсуа, ну что ты такое говоришь?». Остаётся только закатить глаза и надеяться, что его визит не будет полон неловких ситуаций и дотошных допросов от родни.

С Генри он никогда не знает, чего ему ожидать. Их знакомство тянется уже не первый год, но по-настоящему сблизиться получается только за тот семестр, который они проводят под одной крышей Хэмпден-колледжа; семестр, полный греческого, латыни и, что самое важное, крохотных жестов со стороны Винтера, которые Фрэнсис отмечает и запоминает куда охотнее, чем таблицу падежных окончаний в греческом.

Всё начинает, наверное, сам Фрэнсис — сейчас он не может вспомнить точно ни первое прикосновение, ни некоторые после, но явственно помнит, что его не отталкивают. Это удивительно и захватывающе; он принимает это с таким восторгом и с таким облегчением, словно Генри вытаскивает его с того света — хотя на самом деле он просто обнимает в ответ. Просто сжимает его руку в своей. Просто касается в разговоре его запястья или плеча — и Фрэнсису этого достаточно, чтобы едва не схлопотать разрыв сердца.

А ещё это достаточно, чтобы придумать себе всё, начиная от их первого свидания до счастливого совместного будущего.

— Я очень извиняюсь, Генри, — говорит он Винтеру, когда тот уже обустраивается и успевает отдохнуть с дороги. Тесные коридоры их огромного дома так и подталкивают Фрэнсиса подходить ближе и говорить тише обычного, — но матушка хочет познакомиться с тобой поближе, потому что, кажется, забывает, что мы вообще-то уже давно знакомы. Поэтому вечером нам придётся присутствовать на большом семейном ужине, и я тебя предупреждаю сразу — нет в мире события скучнее и нелепей этого. Пожалуйста, просто переживи его, а завтра мы отправимся смотреть город и делать всё, что будет по-настоящему приносить удовольствие.

Насчет ужина он даже не преувеличивает. Они в их доме всегда проходят так, что под конец Фрэнсис сидит красный, как рак — то ли от неловкости, то ли от кипящей злости, которую потом каждый раз выплёскивает, швыряя что-нибудь в стену своей комнаты. Несмотря на то, что их отношения с матерью довольно тесные в силу её возраста и желания быть поближе к молодёжи, иногда она может быть просто невыносимой — как и очередной её ухажёр, считающий нужным каждый раз вставлять в разговор свои ценные комментарии.

Абернати правда старается держать лицо и ведёт себя исключительно мило и вежливо большую часть застолья. Вслушивается в стук приборов по тарелкам — это оказывается куда лучше, чем слушать чужие разговоры. Рассматривает Генри, сидящего напротив него, и даже не старается скрыть свои взгляды. Но матушка, конечно же, не перестает забрасывать Винтера вопросами, и на одном, особо интересном, у Фрэнсиса едва не выпадает нож из рук — так он ему удивлён.

Скажи, Генри, а как поживает ваш… как там его зовут, Фрэнсис, милый? Джей? Джеремайя? Ах, Джулиан, да?

— Maman! — шепчет он со своего места одними губами, хмуро сводя брови и сжимая несчастный серебряный нож в руке.

Хотя, признаться по правде, услышать ответ ему очень и очень интересно. «Давай, Генри Винтер», — думает он. — «Расскажи нам, каков на самом деле Джулиан Морроу».

+2

3

Обычно Генри не любил ездить в гости. Он делал это, но не любил. С гораздо большей охотой он отдал бы это время на изучение того, что увлекало его в данную минуту: византийская живопись, очерки о французской революции, политическое влияние Талейрана на развитие французской внешней политики, охота за головами на Соломоновых островах . Но во-первых, его мать считала, что ограничивать себя в светской жизни вредно, а во-вторых, его пригласил Френсис, которого Винтер знал ещё до поступления в Хэмпден-колледж, и с которым сблизился, войдя в святая святых — под крыло и чуткое руководство Джулиана Морроу. В отличии от того же Банни Коркорана, с которым Генри делил свою комнату на первом курсе, Френсиса отличала изрядная доля утонченности и такта, по которым Винтер, в каком-то смысле, скучал, избрав себе в наперсники Банни, чья грубоватая, несколько наглая манера общения, иной раз действовала на нервы. Генри был терпелив — благодаря этому почти не ссорился с Банни, искусно ограждаясь от того броней своих размышлений. Но расслабляться до конца в подобном обществе было трудно. Потому, когда Абернати предложил поехать на каникулы к нему в Бостон, Генри согласился, похерив план, остаться в своей новой квартире в Хэмпдене, куда, скорее всего, собирался таскаться Коркоран, всё время недолгих каникул.

Он взял с собой диалоги Платона, большую хрестоматию древнегреческой поэзии, том Вергилия и сонеты Петрарки — последние исключительно для развлечения. Генри намеревался перевести их на греческий. Можно сказать, что он был даже счастлив — если когда-либо в целом испытывал это чувство во всей его полноте и красочности. Если не счастлив, то рад. Бостон ему нравился, общество Френсиса сулило приятную компанию, и даже семейство Абернати, коему, на взгляд Винтера, кое чего недоставало по части изящности манер, не виделось ему препоной для грядущего отдыха.

Едва только он приехал, распаковал вещи и устало опустился в кресло, его уже начали осаждать мероприятия, которых он всячески старался избегать под родительским кровом, но в данных условиях было бы совершенно невежливым игнорировать радушное приглашение матушки Френсиса.

— Не стоит извиняться, — кивнул Абернати Генри. Френсис под отчим кровом и в Хэмпдене был всё тем же, и волнение, отражающееся на его лице, шло к слегка заостренным чертам, — Ужин так ужин. Тем более, что … Можно сказать, я успел соскучиться по светским вечерам. Один ужин мне не повредит.

Он снял очки, чтобы отполировать их до блеска платком, который достал из кармана брюк, стрелки которых как всегда выглядели идеально.

— Приносит удовольствие … Обширная культурная программа, да? — Генри улыбнулся, — Я бы посетил музей Изабеллы Стюарт Гарднер. Там выставлен единственный морской пейзаж Рембрандта. Было бы любопытно взглянуть.

Генри также было любопытно взглянуть на коллекцию японской керамики Эдуарда Морзе, хранящуюся в Музее изящных искусств, а ещё на посетить Бостонский атенеум. Он перечислял всё то, что знал и слышал об этих местах Френсису, пока они собирались на ужин, шли в столовую, где сияла огнями хрустальная люстра — явно поздневикторианского периода. Винтер, в своей манере исследователя, задавал обстоятельные вопросы, безмолвно ожидая подробных ответов от Абернати, и, казалось, даже забыл о грядущей пытке приличным обществом.

Ужин стартовал в ожидаемой манере. Матушка Френсиса была радушна, но при этом достаточно фамильярна и неуместна в своих вопросах. Абернати то и дело краснел, а Генри деликатно отмалчивался или обходил стороной суть. Однако вопрос о Джулиане задел его за живое.

— Джулиан. Джулиан Морроу.

Поправка Генри прозвучали несколько жестко, поэтому он умолк на мгновение, и лишь после паузы продолжил:

— Замечательно, мадам, — ответил он с некоторой торжественностью в голосе. — Ему удалось набрести на след, и впоследствии получить одну из пьес Еврипида, которая считалась утраченной. Это редкая удача для исследователя и для нас. Можете себе представить — сквозь века, из пыли времен, эти тексты восстали практически нетронутыми.

Он скользнул взглядом по лицу Френсиса, который был  смущён, и мягко тому улыбнулся одними губами. Взгляд Винтера, как, впрочем, и всегда, оставался холодным.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-16 16:19:08)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

4

«Я отведу тебя куда угодно», — думает Фрэнсис, внимательно рассматривая скатерть около своей тарелки. — «Хоть в музей, хоть в атенеум, хоть в Нью-Йорк поедем, ты только вытерпи этот нелепый ужин». Он запоминает узор на ткани уже почти наизусть, и с каждой следующей минутой ему кажется, что всё становится только хуже. Вопрос о Джулиане, как он думает поначалу, испортит всё окончательно — и отчасти так и происходит.

Не для других, нет; матушка оказывается искренне заинтересована, и продолжает расспрашивать так долго, что еда на тарелках успевает остыть. А Генри же, в очередной раз убеждается Фрэнсис, про Морроу может говорить просто бесконечно. И это его, как ни странно, чертовски сильно задевает.

Он не может толком объяснить самому себе свои же эмоции; Генри отзывается об их преподавателе восторженно и с чувствами, которым Фрэнсис в какой-то момент начинает завидовать. Он хочет быть на месте Джулиана, хочет, чтобы Генри и о нём рассказывал так кому-то — своим родителям, например. «Знаешь, мама, я учусь в группе с потрясающим юношей, его зовут Фрэнсис, он рыж как солнце, и не всегда фильтрует то, что говорит — но в этом есть своя прелесть. А ещё он хорош в греческом, как и все в нашей группе, и я как-то видел, что он рисует — и это было здорово».

Абернати отводит от Генри взгляд, переключаясь на окна позади него. На улице вечер начинает клониться к закату, розовые блики на облаках делают свет непередаваемо мягким, и ненадолго это и правда помогает отвлечься.

Фрэнсис, оказывается, вовсю ревнует Генри Винтера.

Поводов, как ему кажется, на самом деле масса. Пусть Генри никогда открыто не проявляет к нему чувств — как, впрочем, не проявляет их ни к кому в их тесной группе студентов, — его действия иногда говорят сами за себя. Именно с Генри Фрэнсис может засидеться над домашней работой, а потом и вовсе заснуть, устроив голову у него на коленях. Именно его он может подхватить под локоть и, накрывая его руку своей, отвести в сторонку, чтобы рассказать очередную может быть не очень-то и нужную ему студенческую байку — но Генри всегда его выслушивает. Внимательно, заинтересованно, не перебивая — только поглаживая осторожно пальцами то по запястью, то по тонкой коже у локтя, стоит Фрэнсису по тёплой погоде хоть разок отказаться от длинных рукавов. Генри частенько рядом, и в большинстве из случаев не держит той дистанции, которую многие наоборот предпочитают соблюдать.

Абернати возвращается взглядом обратно на Винтера. Выдавливает странную, совсем не свойственную ему улыбку, и твердо решает как минимум попробовать поговорить об этом с Генри. Может, в конце его пребывания здесь, например. Им пока совершенно некуда спешить.

Остаток ужина смазывается для него в одно пятно, из которого он запоминает разве что уговоры маменьки остаться с ними после, от чего Фрэнсис как только может рьяно отнекивается — но так, чтобы при этом не обидеть и не задеть. И, наконец вылетев из комнаты, глубоко вдыхает и расслабляется, словно тяжкий груз наконец падает с его плеч.

Он догоняет Генри в коридоре, ведущем в комнату, которую ему выделяют на время визита.

— Генри! — он ухватывает того за рукав. Пальцы сами находят чужое запястье, на котором, как ему кажется, он уже знает досконально каждый выступ — так часто его касается. — Извини. Было ужасно, да? Надеюсь, ты не соберёшь вещи и не уедешь отсюда первым же поездом?

В коридоре тихо — все звуки остаются далеко внизу. Взрослые (как до сих пор называет их Фрэнсис, хотя сам уже далеко не ребёнок) наверняка будут опустошать запасы алкоголя в их доме, и вряд ли сунутся наверх до поздней ночи.

— Мама порой бывает слишком… не знаю, просто слишком. Словно хочет знать все-все подробности из абсолютно всех сфер моей жизни. Никогда не думал, что мне будет так неловко.

Один шажок, и он оказывается почти вплотную к Генри. Все слова извинений, которые он неосознанно заготавливает еще внизу, куда-то теряются. И с каких пор он так волнуется в присутствии Винтера?

— В общем… извини.

+2

5

Когда-то, ещё очень давно, когда Генри был мальчиком, он решил, что ему необходимо научиться жить так, как это делали в древней Спарте. Его изыскания на этом поприще потерпели много препон. В кое чём он разочаровался, но кое-что превратило его в того человека, каким он был сейчас. Можно сказать, что он воспитал себя сам, так как его родители были людьми слишком в его отношении мягкими (особенно после продолжительной болезни Винтера), и не могли дать того воспитания, кое потребно для человека с амбициями исследователя. Потому, что исследователь не должен потакать своим слабостям. Он должен идти вперёд невзирая ни на что, в том числе, на осложняющие жизнь мелочи. И застольная беседа с мадам Абернати, которую Генри поддерживал и после первого вопроса о Джулиане, далась ему не так тяжело, как могла бы, потому, что он относился к ней, как мог бы отнестись к капризу стихии — это неизбежно, пусть даже и раздражающе назойливо. Но мы же не будем злиться на дождь или зной, не так ли? Мы лишь окружим себя необходимым комфортом, чтобы пережить каприз судьбы. И Винтер, пользуясь заминками, посторонними вопросами, темами, которые начали всплывать попутно той, что столь взволновала матушку Френсиса, вскоре увёл разговор в сторону, куда более подходящую для ужина и десерта.

Но в итоге он чувствовал себя несколько измотанным. Совсем немного уставшим. Поднявшись из-за стола Генри испытал колоссальное облегчение. Вида, впрочем, он не подал, сохраняя на своём лице привычное отстранённое выражение.

Френсис догнал его в коридоре, по дороге в комнату. Обернувшись к нему, Винтер, с высоты своего роста, окинул Абернати пристальным взглядом.

Тот по прежнему был взволнован. Не привыкший к излишним эмоциям, находясь почти всегда в странном состоянии оцепенения, Генри было любопытно наблюдать за той гаммой чувств, коя отражалась на лице Френсиса. За ним в целом было интересно наблюдать, равно как и беседовать с ним. Ход его мыслей и бег слов, изменчивый и лёгкий, нравился Винтеру. Он считал, что Абернати порой слишком ленится, но в целом находил его умным и способным человеком, а эти качества Генри ценил в людях особенно сильно. Ко всему прочему — то ли из-за эмоциональности, то ли из-за того, что Френсис сам по себе был ласков, он был одним из немногих, с кем тактильный контакт не вызывал у Винтера неприятия, а иногда даже побуждал ответить взаимностью на очередное прикосновение.

— Не волнуйся, Френсис, — с лёгкой улыбкой ответил Генри, — Я знал на что шёл. И полагаю, что впредь мне ничего не помешает. Не думаю, что представляю для мадам Оливии слишком длительный интерес.

Взмах руки, Винтер мягко касается плеча Френсиса в успокаивающем жесте. В самом деле, ничего страшного не произошло.

— Ты не возражаешь, если я немного прилягу и отдохну? Я устал.

Это выглядело так, будто Генри несколько раздосадован, а потому старается поскорее скрыться в отведенной для него спальне. Но он и вправду устал. Но проспал Винтер всего три часа. Ни больше, ни меньше. Весьма по спартански.

Накинув просторный черный халат на свою пижаму из египетского хлопка, Генри спустился вниз, желая налить себе порцию виски перед тем, как отправиться вновь в славную компанию Платона. Проходя мимо одной из комнат, которая представляла собой нечто вроде гостиной, Винтер заметил Френсиса. Очевидно, что все прочие домочадцы, включая терьера Оливии, спали.

— Ты решил позаниматься? — а на что ещё, скажите на милость, можно тратить драгоценные часы бодрствования? Генри остановился в дверях, слегка щурясь за стёклами очков, — Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

Отредактировано Henry Winter (2021-05-18 12:20:56)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

6

Пусть Генри и говорит ему не волноваться, Фрэнсис просто не может этого не делать. Он — один сплошной комок волнения, который, кажется, готов дёрнуться и заворчать на любое прикосновение. Любое, если это будет не Генри Винтер.

Рука на плече ощущается так хорошо и приятно, что Абернати на многое готов, лишь бы она там и оставалась. Но Генри выглядит жутко уставшим — и прямо ему об этом заявляет. Удерживать его рядом с собой силой было бы преступлением.

— Отдыхай, конечно, — кивает он, удаляясь в сторону своей комнаты. Отдых не помешает и ему самому: большую часть прошедших дней он помогает с приготовлениями к приезду Винтера и пытается заранее выполнить несколько работ на каникулы, понимая, что во время его пребывания тут он сам вряд ли к чему-то учебному притронется. И, само собой, много волнуется.

Волнение это, правда, из приятных. Фрэнсис поражается этой мысли, когда понимание к нему наконец приходит — но из всего спектра чувств, на который возможно его сердце (а он поистине огромен), это все очень сильно напоминает зарождающуюся влюблённость. Правда, обычно она захватывает его сразу, сбивает с ног в одно движение, не даёт вдохнуть и заполняет собой целиком. Эта же, как волны местного залива, осторожно облизывает его босые лодыжки, подбираясь к нему волна за волной.

Уснуть не удаётся. Фрэнсис, на самом деле, почти и не пытается; всего лишь несколько раз перевернувшись с боку на бок он тут же бросает дальнейшие метания. Дом вокруг уже давно опускается в тишину: взрослые заканчивают свои празднования, а значит можно абсолютно спокойно спускаться вниз.

В одной из комнат он находит открытую бутылку и стакан, прихватывает с собой, в итоге устраиваясь в комнате напротив. Пропажу бутылки наутро вряд ли кто-то заметит, и Фрэнсис, делая первый глоток, оседает в одно из своих любимых кресел, открывает ещё несколько дней назад оставленную рядом с ним книгу. Света хватает ровно чтобы особо не напрягаясь читать текст, но, перелистнув несколько страниц, Фрэнсис тяжело вздыхает и закрывает книгу обратно.

— Невозможно, — ворчит он себе под нос, мигом допивая остатки в стакане и подливая себе ещё. Сосредоточение покидает его вместе с желанием спать. Единственное, что хочет сейчас Фрэнсис — быть поближе к Винтеру, и это желание его будоражит и пугает в абсолютно равных пропорциях.

Генри же, судя по всему, читает его мысли.

— Генри! — восклицает Фрэнсис, подскакивая с кресла. Винтер стоит в дверях, его фигура выглядит такой далёкой и такой знакомой одновременно. — Может лучше пойдёшь дальше спать? Хотя… как я могу возражать, чего ты. Если это правда то, чего ты хочешь. Сам никак не мог уснуть. Кажется, матушкин мясной пирог был абсолютно лишним.

Абернати, впрочем, совсем не удивится, если Винтер запросто променяет сон на чтение. Или что-нибудь ещё, такое же ценное для него самого, как возможность подольше понежиться в кровати.

Генри, наверное, нужно вернуться в комнату за книгами, если он и правда хочет присоединиться, но у Фрэнсиса срабатывает тумблер, выключающий его волнение в ноль, и он подскакивает к Винтеру, ухватывает его за руку и тянет к ближайшей софе. Попутно включая ещё одну лампу справа от них, он подталкивает Генри усесться и забирается на место рядом с ним. Томик, который он цепко удерживает в руках, перекочёвывает в руки Винтеру. Фрэнсис думает предложить ему ещё и свой стакан, но отчего-то запинается, так в итоге и не решаясь.

— У меня тут «Парменид». Ты тоже над ним работаешь? Или у тебя что-то другое? — он смотрит на Генри так, как, наверное, Генри смотрит на Джулиана. Фрэнсис никогда не обращал на это внимание раньше, но теперь обязательно обратит, как только предоставится возможность. — Ты не мог бы… почитать мне? Пожалуйста?

+2

7

Генри покачал головой. Он не любил тратить время на сон. Это казалось ему совершенно ненужным и глупым. Ко всему прочему, иной раз, сны его утомляли, как бывает всегда, когда мозг перенапряжён.

— Не стоит. Я уже не усну. — он подумал над тем, что в таком случае лучше подняться к себе, одеться, и спуститься снова вниз, но в последний момент счёл, что успеет это сделать позже.

Френсис тянет его к софе, утверждая в мысли, что не стоит пока идти в свою комнату. Генри не противится, позволяя усадить себя на мягкие подушки. Рядом с его рукой вспыхивает мягкий свет. Сам Винтер терпеть не мог электрические лампы, и освещал свою квартиру исключительно газовыми, но мозаичной абажур лампы от «Тиффани» смягчал бьющий в глаза свет, делая его почти что уютным.

— Нет, я решил начать с «Теэтета». Мне показалось, что так будет лучше. — невзирая на то, что слово Джулиана было своеобразным законом для Генри, он, тем не менее, в вопросах изучения тех или иных вещей, полагался на собственное виденье. Впрочем, профессор никогда за это его не корил, — Почитать? Хорошо.

Он даже и не удивился. Своим спокойным, несколько тревожащим голосом, он начал чтение, являя ту нехитрую истину, коя была известна всем его друзьям — говоря на греческом Генри преображался. В звуках его голоса появлялись те оттенки, что были скрыты за несовершенными конструкциями английской речи. Читая, он не отвлекался ни на что, полностью погружаясь в процесс. И прервался лишь только потому, что ему захотелось пить. Машинально он потянулся к стакану в руке, который держал Френсис, забрал его и сделал глоток.

— Знаешь, — прервавшись, Генри повернулся к Френсису, — Мы можем на днях сосредоточиться на произношении. Мне кажется, что некоторые звуки лишены должной чистоты. Это смущает.

Винтер себе спуску не давал, да и другим тоже. Знал, что Абернати, например, без его участия точно будет лениться, и хотел за время каникул, так сказать, наставить того на путь истинный. Френсис, в понимании Генри, был талантлив, но его лень ужасала Винтера, который просто не понимал, как можно столько времени тратить на суету. Он и осуждал, и не осуждал его, желал своим примером подтолкнуть погрузиться в предмет со всей глубиной и внимательностью.

Генри закрыл книгу, но не отложил её, снял очки, чтобы коснуться пальцами век. Невзирая на то, что усталости он не чувствовал, неприятное ощущение «песка» в глазах раздражало. Близкое присутствие Френсиса, приглушённый свет лампы, мягкость спинки софы настраивали на какой-то уютно-неправдоподобный лад.

— Какие у тебя планы на эти каникулы? — спросил Генри. Взгляд Абернати был рассеян, и ему показалось, что «Парменид» того совсем не занимает, что мысли Френсиса заняты чем-то другим, далеким от диалогов великого Платона. Очень жаль.

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

8

В присутствии Генри всё становится иначе — Фрэнсису кажется, что и он сам становится кем-то другим. Восторженным подростком, остро реагирующим на всё вокруг, способным рассмотреть такие мелочи, которые не замечал никогда раньше, скрывшись за своим возрастом и ворохом проблем. Он чувствует себя свободным, настолько, что вот-вот словно бы оторвётся от земли и взмоет в воздух — всё внутри него лёгкое, искрящееся радостью, согревающее его в самые холодные дни года.

Он не знает, на чём лучше сосредоточиться, внимание перескакивает с Генри, начавшего читать, на разливающуюся теплоту где-то внутри и обратно. Взгляд задерживается на его лице, подсвеченном мягким светом настольной лампы, останавливается на губах Винтера, тщательно проговаривающих слова выбранного им абзаца, и Фрэнсис чувствует, что краснеет — и тут же спешит чуть отвернуться, чтобы это скрыть. Голос Генри ласкает его слух, и Фрэнсис снова и снова задаётся одним и тем же вопросом: почему он не слышал этого всего раньше? Почему эти сотни оттенков и интонаций ускользали от него всё это время?

— Твоё произношение, Генри, — он хочет было сказать «идеально», но знает, что Винтер ему не поверит — слишком критично относится к этому, — и так близко к идеальному. Вот кому стоит практиковаться ещё, так это мне. Но я буду рад, если мы позанимаемся вместе. Я бы мог многому у тебя научиться.

Ему кажется, что его слова оставляют Генри довольным. Фрэнсис ловит себя на мысли, что сейчас готов на многое, если на на всё — и только ради того, чтобы порадовать Винтера. Он даже готов вставать раньше или и вовсе не ложиться, если это добавит ему ещё хоть несколько часов в день, которые можно провести вместе.

Опустошенный стакан он забирает у Генри и наполняет снова, но в несколько быстрых глотков приканчивает опять. Им удаётся занять чуть подрагивающие от волнения руки; пальцы сжимают стекло так крепко, что начинает казаться, что оно вот-вот треснет. От греха подальше Фрэнсис переставляет стакан на стол и забирает у Генри закрытую книгу, сразу же начиная скользить по ней пальцами — по корешку и уголкам, впиваясь ими себе в подушечки.

— Надеюсь, ты задержишься на подольше, — отвечает он. Выпивает он не так уж и много, но, видимо, достаточно, чтобы сделать его речь не очень ровной и замедлить все движения: ему кажется, что на эту фразу у него уходит втрое больше времени, чем обычно. Пальцы приятно покалывает, в голове расползается тёплый туман. — Будем ходить по музеям и выставкам, можем поехать куда угодно, хочешь посмотреть залив? Отведу тебя в свой любимый книжный, там за смешную сумму можно купить столько всего, ты не поверишь — и даже редкие экземпляры там попадаются. Эту, — он машет «Парменидом» перед Винтером, и тот чуть не выпадает из чуть онемевших пальцев, — я взял тоже там. Тебе понравится.

Фрэнсис пересаживается чуть ближе. Он практически чувствует тепло, исходящее от Генри с такого расстояния, но ему недостаточно. О том, как достичь этого «достаточно», в последнее время он думает с потрясающей частотой, но вариантов в итоге оказывается немного. На самом деле, всего один.

— Я хотел ещё кое-что попробовать… — выдыхает он, — пока ты здесь.

Абернати чуть приподнимается, выпуская книгу из пальцев. Тянется рукой к Генри, так вовремя снявшему очки, касается его щеки в осторожном жесте и ухватывает пальцами за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Свободной рукой упираясь в спинку софы, он привстаёт ещё, радуясь любой опоре сейчас — его колени, кажется, его не выдержат. Он не медлит; ещё секунда или две, и он испугается и сбежит, списав потом всё на выпивку, на волнение из-за приезда Винтера — он найдет причины и оправдания. Фрэнсис прижимается губами к губам Генри; поцелуй выходит немного неловким из такого положения, и он смещается ещё немного, устраивая руки на плечах Винтера, а после обнимает его, прижимается грудью, не желая отпускать его от себя ни на дюйм. О том, что, возможно, это всё совсем не к месту, он не думает — он вообще ни о чём не думает, поддавшись своим желаниям и перестав себя наконец сдерживать.

«Парменид» с тихим стуком падает с софы на пол.

+2

9

Добрую половину своего времени Генри посвящал учёбе. В его ежедневнике всё было расписано вплоть до мелочей, но в таком плане Винтер почти что не нуждался. Он уже привык жить по строгому распорядку, в который входили ранние пробуждения, краткие прогулки, занятия, распределённые на ознакомление с новыми и повторение старых материалов. Оставшееся время Генри занимался садоводством и тем, что обычно нужно делать, чтобы тебя не считали изгоем — посещал вечеринки, концерты, театры, музеи, магазины и иные публичные места. Но, надо сказать, чудесно обошёлся бы и без половины всего этого. Меньше людей — меньше проблем.

— Мы позанимаемся. Можем начать этим утром, — слова Френсиса Генри воспринимает как должное. Конечно его произношение хорошо, но можно и лучше, а Абернати стоит вплотную подойти к вопросу, но убрать огрехи тоже не так уж и сложно. На губах Винтера появляется довольная улыбка. Френсис идет верным путём.

Книга перекочевала из рук Генри в руки Абернати. Тот определённо был чем-то взволнован. Определённо. Может быть его постиг очередной недуг или же произошло что-то такое, о чём Генри не знал, но что было важно для Френсиса? Эмоциональный диапазон Генри Винтера был скуден. Оттого он плохо представлял себе то, что могло владеть сознанием Абенрнати. Да и не только им одним. Он в целом плохо разбирался в эмоциях других людей. Считал, что их можно легко контролировать, и искренне не понимал, почему другие не могут этого делать. Наблюдая за тем, как пальцы Френсиса скользят по корешку, Генри так и подмывало попросить Абернати перестать, и сказать, что происходит. Но он молчал.

— Да, конечно, — машинально отвечает Генри, всё ещё загипнотизированный движениями пальцев Френсиса, — Обязательно.

То, что произошло потом повергло Винтера в ступор. Он не был нетерпим к гомосексуалистам, как не может быть нетерпим к ним любой, кто живёт и дышит античностью. Где-то в глубине сознания он даже предполагал, что Френсис проявляет к нему свою нежную внимательность потому, что его внутренний мир несколько более утончён, нежели чем у других мужчин. Это не шокировало Генри. Это было нормально. Поцелуй вызвал в нём удивление лишь потому, что он вдруг осознал, что Абернати может хотеть его самым недвусмысленным образом, а это не входило в стройные планы Винтера. Как, впрочем, и любые другие плотские страсти. В довершении ко всему, невзирая на чуткое объятие Френсиса, он не почувствовал ничего — лишь привычную пустоту, а вслед за ней — сожаление. Он словно мёртв внутри, и даже столь трепетное создание, как рыжеволосый потомок Альфреда Дугласа его не воскресит. Тащить же Абернати в свой личный Аид Генри не хотел.

Стук книги упавшей на пол заставил Винтера вздрогнуть. Он не оттолкнул Френсиса, Лишь мягко коснулся его щеки своей рукой.

— Френсис, я ..., — он помедлил, вглядываясь в бледное, заострённое лицо, — Мне не интересна эта сторона жизни. Не пойми меня неправильно, но в противном случае я поведу себя нечестно.

Сейчас Генри был почти смущён. Он не был опытен в подобных разговорах и опасался ранить Абернати грубостью, которую тот, конечно же, не заслуживал.

— Я бы хотел, чтобы ты понял меня. Всё, что связано с тобой мне дорого, но я не готов и не хочу вступать в отношения, которые ни к чему не приведут. Полагаю, что тебе был бы нужен более ... Вовлечённый человек.

Он не знал, как выглядел этот вовлечённый человек, но уж точно не как он сам. Тем не менее, Генри даже своим куцым на эмоции сознанием понимал, что с Френсисом сейчас нужно вести себя бережно. Точно так же, как тогда, когда они ездили к зубному в Хэмпдене. Оттого он с нежной осторожностью погладил Абернати по спине, проводя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Вверх вниз. Вверх вниз. С той же осторожностью Генри подался чуть вперёд, и в примирительном жесте, поцеловал Френсиса в висок.

— Ты всё ещё хочешь, чтобы я остался? Потому, что я не намерен уходить.

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

10

Генри Винтер оказывается первым человеком, который отказывает Фрэнсису, и единственным, от кого он этого не ожидает.

Он верит до последнего; когда Генри касается ладонью его щеки, внутри, под рёбрами, начинают взрываться фейерверки. Но стоит Винтеру начать говорить, и огонь внутри гаснет, вместо него разбегается в стороны колкий холодок, и Фрэнсис ощутимо вздрагивает.

Ему не интересно.

Что же тогда, думает Фрэнсис, было раньше? К чему были все эти слова и взгляды, от которых он плавился едва ли не в прямом смысле, для чего были прикосновения и осторожные касания губами ко лбу и к виску в моменты волнений — абсолютно точно так же, как Винтер делает и сейчас. Фрэнсис не понимает или даже отказывается понимать; последнее, во что ему хочется сейчас верить — что все эти полтора чёртовых года, проведённые с Генри под крышей одного колледжа, эти намёки вовсе не были намёками. И надежду, которую он ощущал в себе после каждого касания, на самом деле никто ему не давал.

От прикосновения к виску, которое раньше отправило бы его на седьмое небо, он отшатывается, вжимаясь в противоположный конец софы.

— Не надо, — лихорадочно шепчет он. Сказать хочется слишком много всего, но мысли путаются в такой плотный клубок, что зацепиться хоть за что-нибудь не представляется возможным. — Не трогай меня.

Возможно, эти слова могли бы ранить. Фрэнсис не сильно уверен в том, что Генри почувствует от них в себе хоть что-то, кроме безразличия, но смотреть на него и считывать с его лица эмоции ему не хочется. Фрэнсис смотрит на дверь в комнату, обдумывая, а не лучше ли ему просто сбежать. Подальше от этого позора, подальше от неловкости, которая совсем скоро заполнит всю комнату. Подальше от Генри, прикосновения которого к спине Абернати словно бы всё ещё ощущает на себе.

Горло будто бы сжимает невидимой рукой. Фрэнсис силится сделать вдох, и он выходит рваным, словно после долгого бега. С софы он в итоге вскакивает; его движения резки и остры, как и он сам сейчас, дотронешься — целым не уйдёшь. В несколько широких шагов он пересекает комнату, подходя к окну; тонкий тюль взмывает в воздух, стоит встать вплотную, опускается поверх его плеч, но Фрэнсис не пытается смахнуть его прочь.

— Если бы оно было правда тебе дорого, — едва слышно проговаривает он, — если бы я был правда тебе дорог, ты бы не поступал со мной так. Ты бы не игрался со мной всё это время, чтобы сейчас попросту выбросить, как ненужную… — он запинается, поправляя себя после, — нет, как не подошедшую тебе игрушку. Нравятся блондины? Или блондинки? Или ты любишь только свои книги, Генри?

Мысль о ненужности становится именно той, которую Фрэнсис хотел бы не находить в своём сознании вовсе. Он смиряется с тем, что его собственной семье не всегда есть до него дело — особенно матери, которая предпочла бы провести вечер с новым кавалером, нежели с сыном. Это длится всю жизнь, к этому привыкаешь. С Генри же впервые за долгие годы ему начинает казаться, что он находит свой настоящий дом, и того человека в нём, кто всегда, несмотря ни на что, будет рядом.

Дрожь проходит по его телу непрошенной волной; Фрэнсис подносит руки к лицу, касается пальцами щёк, с ужасом осознавая, что они мокрые. Дыхание сбивается снова, руки дрожат, он пытается закрыть ладонями глаза, словно это сможет остановить беспрестанно текущие горькие слёзы. Ничуть не помогает, но Фрэнсис не оставляет попыток.

— Уходи, — кое-как силится выдавить он. Его плечи напряжены, он сам сейчас весь — как натянутая струна, и он уверен, что если Генри всё же решится подойти к нему, то он точно его ударит. Возможно, не один раз. — Пожалуйста, Генри, уйди. Я не хочу тебя видеть.

«Больше никогда не хочу тебя видеть», — думает он, не в силах сдержать от этой мысли сдавленный всхлип. Вслух, к счастью, ничего больше не говорит.

+2

11

Рука Генри тянется к «Пармениду». Он поднимает книгу с пола, кладет её к себе на колени и замирает, глядя чуть в сторону. Ему сейчас не хочется встречаться взглядом с Френсисом, который буквально вырывается из его объятий — дрожащий, оскорблённый, весь словно заострившейся — от кончика носа до подбородка. Он будто бы побледнел ещё сильнее, и на мгновение в сознании Генри промелькнуло, что Абернати стало плохо. Из-за него.

Его не тронул поцелуй, как, собственно, они не трогали его никогда. Однако то, что сейчас открывалось перед взором Винтера, задевало его куда сильнее, нежели чем внезапные ласки. Он, быть может, впервые увидел, какое впечатление может произвести на другого человека его безразличие, и ощущал практически боль. Или тот её отголосок, что отражался сейчас в лице Френсиса. Тот вскочил с софы, резким, едва ли не стремительным движением. Первым желанием Генри было встать вслед за ним, но он остался сидеть на месте, как был, с «Парменидом» на коленях.

— Я не играл с тобой, — он и вправду не играл, потому, что даже не думал о подобном никогда. Зачем? В этом не было смысла, — Боги, Френсис ... Я правда не играл с тобой.

Генри умолкает, ощущая, как к горлу подступает ком. Ему очень сложно говорить о таких вещах, потому, что он никогда даже самому себе в том не признавался. Даже таким, как он необходимо ощущать себя частью чего-то целого. Не его в том вина, что все прочие могли чувствовать влечение, страсть, любовь, а он — такой умный, такой идеальный, первый во всём, не мог. Не потому, что не хотел. Просто не мог.

— Прости меня. Я не должен был так вести себя с тобой. Это моя вина.

Пальцы Винтера впиваются в уголок книги до боли. Он сжимает зубы так, что кажется вены на висках сейчас лопнут. Перед глазами начинает туманиться, очертания предметов размываются, словно он забыл надеть очки.

— Мне никогда не хотелось ... Мне никогда не хотелось, чтобы кто-то был близок со мной. Мне это не нужно. Но когда я познакомился с тобой, то я поменял свое мнение. К сожалению, это совсем не то, что может быть нужно кому-то кроме меня.

Несчастный «Парменид» вновь летит на пол. Генри резко поднимается на ноги и буквально выскакивает прочь из комнаты. Он не может всего этого видеть, слышать, не желает знать. Он ощущает себя пустым, как никогда. При этом, где-то в глубине своего сознания, он тревожится из-за Френсиса, опасаясь, что тому может стать плохо, а ещё, что Абернати никогда больше не будет с ним таким, каким был раньше. Уже у себя в комнате Винтер проглатывает несколько таблеток, запивая их водой из-под крана. Он знает, чувствует, что у него непременно разболится голова. Сон, что свалил его после, был неприятным и тяжким.

Оттого Генри проснулся позднее обычного, с шумящей, тупой болью в голове, но всё же спустился вниз. Как всегда одетый безукоризненно, спокойный, но очень бледный, он вошёл в столовую, где сейчас заканчивали лэнч Оливия и Френсис. Сухо поприветствовав обоих, Винтер сел на свое место, но есть ничего не стал. Мадам Абернати, меж тем, щебетала, как птичка. На её слова Генри лишь скупо кивал, пока, наконец, не понял, что Оливия смотрит на него в упор.

— Прошу прощения — что вы сказали?

— Ах, детка! Что-то ты сегодня рассеянный. Не правда ли, милый? — это уже было обращено к сыну,— Фрэнсис, дорогуша,  ты же говорил мне вчера про музей и залив. Так вот, я попросила приготовить машину. Поезжайте, развейтесь! Нельзя же, в самом деле, сидеть дома все время!

Мгновение и Генри готов был выплюнуть категорическое: "Нет", на все попытки его позвать куда-то. Он всё ещё не мог заставить себя посмотреть на Абернати. Не желал увидеть, что прежнее ласковое выражение его лица сменилось отчуждённостью и холодностью. Если бы так на него смотрел Банни, то Генри, видят боги, было бы плевать. Но с Френсисом всё обстояло иначе. Он не знал почему и это незнание ещё больше его угнетало. Но порыв прошёл. Винтер вздохнул:

— Залив? Это прекрасно.

За руль он решил сесть сам. Невзирая на то, что видел Генри плохо, машину он любил водить. Подобно Икару, он словно становился обладателем крыльев, которые могли унести его далеко-далеко. Впрочем, выезжая на шоссе, Винтер вдруг понял, что совершенно не знает куда ехать. Постукивая большим пальцем по рулю, он, скосил на сидящего рядом Френсиса взгляд, и нарушил молчание:

— Я не знаю маршрут. Ты не мог бы мне сказать где нужно повернуть?

Отредактировано Henry Winter (2021-05-23 22:21:57)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

12

Фрэнсис не понимает, что ему говорит Генри. Слова пролетают мимо него, и всё, что он может расслышать — свои собственные всхлипы, а после — звуки шагов, когда Винтер удаляется из комнаты. Его накрывает, стоит остаться в тишине; где-то наверху сейчас хлопнет дверь в комнату Генри, но Фрэнсис не услышит: он, цепляясь за подоконник, оседает вниз, опускается на пол, вжимаясь спиной в стену под окном. Обхватывает колени руками, прячет лицо, зарывается пальцами в волосы и тянет до боли, словно она сможет перебить и заглушить боль душевную.

Он не знает, сколько времени сидит под окном. К моменту, когда он добирается до своей комнаты, прихватив бутылку со стола, уже начинает заниматься рассвет. Его бессонная в итоге ночь оседает тёмными тенями под глазами и награждает его шаткой, словно нетрезвой походкой.

Милый, что с тобой? — спрашивает матушка, стоит Фрэнсису потратить с десяток минут на попытки расковырять завтрак в странное месиво.

— Кошмар приснился, — отвечает он. Генри заходит к ним, и Фрэнсис уверен, что тот может слышать его слова. — Снилось, что наш гость сбросил меня с крыши вниз, толкнув в спину. Не представляю, к чему бы это.

Детка, — Оливия тянется к нему и гладит по запястью. — Наверное, это к новым приключениям!

Фрэнсис кривит губы, но молчит, в итоге заливая в себя несчастную кружку кофе, на которой ему предстоит существовать, видимо, до вечера. Но она уж точно не поможет пережить тяжёлую, угнетающую тишину в машине, которая разрастается, стоит им с Генри тронуться в путь. Абернати старательно смотрит в окно на пролетающий за ним пейзаж, сжимает пальцами ткань черных брюк на своих коленках, и отчаянно сильно хочет попросить Винтера остановиться, чтобы выйти и никогда больше не садиться с ним рядом.

За странную и бессонную ночь ему почти не удаётся подумать о случившемся. Мысли разбегаются в сторону, и всё, что может делать Фрэнсис — это ощущать тянущую пустоту внутри, перемежающуюся болью предательства. Его и правда словно толкают с крыши; Винтер задевает в нём что-то, что никому раньше затронуть не удавалось, и Фрэнсис совершенно не знает, как с этим жить дальше.

Возможно, если бы ему отказывали раньше, он умел бы принимать позицию другого человека лучше. С Винтером, правда, всё осложняется этой его дурацкой лаской и заботой, от которой сейчас Абернати чуть ли не тошнит.

— Нам нужно проехать через Куинси, — тихо говорит Фрэнсис, глядя в окно. — Это… сейчас по двести третьей до развязки, там нужно будет взять направо и свернуть на третий хайвэй, — он наконец отпускает коленку и тянется пальцами к лицу, трёт переносицу. — Доедем до кладбища, и за ним налево, если не хочешь ехать со мной далеко. А так — дальше просто по прямой.

Ему хочется язвить и говорить грубости. Ему хочется сыпать этими вот «если не хочешь ехать со мной»; он бы мог добавить еще что-нибудь вроде «можем вообще никуда не ехать, если тебе противно», но из последних сил сдерживается. Кусает губы, впивается ногтями в ладони, старательно отворачивается к окну снова.

Но Генри, кажется, сам не сильно-то в состоянии сохранять самообладание. Это ничуть не заботит Фрэнсиса — либо он попросту хорошо врёт об этом себе, — но его начинает беспокоить то, как повиливает авто, и как некомфортно ему становится именно от поездки в нём.

— Ты можешь ехать нормально? — просит он, вполне отдавая себе отчёт, что в его словах достаточно агрессии. — Или ты решил доставить нас не к заливу, а сразу на то кладбище, о котором я говорил?

Вероятность такого расклада пугает Фрэнсиса с каждой минутой всё сильнее. Винтер никогда особо не отличается спокойным вождением, но несмотря на это Фрэнсис всегда чувствует себя с ним безопасно. Правда, не сегодня.

— Не гони так, — Абернати чуть повышает голос, переставая смотреть в сторону и переключая внимание на дорогу впереди. Они уже давно добираются до более узких и спокойных участков, и рядом — никого. Ровно до момента, как с обочины отделяется крохотная фигурка какого-то зверька и начинает нестись им наперерез.

— Генри! — Фрэнсис кричит, сам не узнавая свой голос. Сердце готово разорваться в клочья, и всего, что случится дальше, он видеть не хочет, в итоге зажмуриваясь и вжимаясь в своё кресло так, словно это как-то поможет им избежать столкновения.

+2

13

Он не хотел терять той теплоты, коя отличала их отношениях с Френсисом, но, сам того не желая, совершил ошибку, причём искренне полагая, что поступает правильно. Что так честно и хорошо. Куда лучше, чем если бы Абернати узнал потом, что чувственных способностей Генри хватает разве что на поцелуи и объятия, а до всего прочего его Природа не допустила. Если что-то не получается идеально, то и надобности нет этим заниматься. У Винтера никогда не было долгосрочных отношений с кем бы то ни было, а что до любовных утех, так он и вовсе был разочарован всем этим до крайности, и искренне полагал, что это всё не для него. Являть всё это неприглядное, некрасивое нечто перед Френсисом было настолько постыдно, что Генри никогда бы не решился на этот шаг. Он боялся, что Абернати не поймёт его, что откровения сделают ещё хуже, будут звучать куда более неубедительно, нежели чем то, что он сказал. Впрочем, если вспомнить, что сорвалось с его губ вчера — он и так наговорил слишком много лишнего.

Фраза, брошенная вскользь Френсисом Оливии, неприятно кольнула Генри. Ему нечего было возразить и от этого становилось ещё хуже. Потому, справившись у Абернати о дальнейшем пути, Винтер, в раздражении своём, вжал педаль газа до упора. Быстрая езда позволяла давала ему возможность подумать, сбрасывала напряжение. Он не учитывал того, что с таким зрением подобное уже преступно. Меньше всего на свете Генри любил сосредотачивать внимание на собственных слабостях.

— Почему нет? — тон Винтера не агрессивен, но по нему видно, что он еле сдерживается, чтобы не сказать, что-то, если не грубое, то резкое, — Смерть, это начало новых приключений, Френсис. Ты даже сон видел об этом или я не прав?

Он не хочет пугать Абернати, но при этом он действительно очень зол на себя, на то, как теперь Френсис с ним разговаривает, что просто не может совладать с собой. Генри не из тех, кто кричит, ругается, пытается выплеснуть свою боль наружу. Он погружается в неё, барахтается в ней, как в трясине, а сторонний наблюдатель видит лишь верхушку айсберга.

Из-за того, что в ушах шумело, а перед глазами начали маячить чёрные точки, Генри не среагировал сразу, когда им под колёса бросился какой-то зверек. Он попытался затормозить, но вместо этого вильнул влево. Попытался выровняться, но в итоге потерял управление. Машина вильнула снова. Они съехали в кювет, завалившись на бок. От неожиданности Винтер даже не ощутил боли, когда ударился виском. Да и страшно ему не было. Он словно на мгновение потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что в окно льёт холодный зимний свет, стекло очков его треснуло, а рука сжимает руку Абернати.

— Френсис? — позвал Генри. Он повернул голову, увидел, что Абернати лежит с закрытыми глазами, сжал его руку сильнее. От шока в голове всплывали какие-то глупые мысли. Например о том, что лежать так в тишине, наверно, не так тяжело, как гулять по заливу. Затем место им уступил страх — вдруг его спутник мёртв или у него случился приступ? Винтер осторожно дотронулся до его плеча.

— Френсис? У тебя всё цело? Можешь злиться на меня сколько хочешь, только поговори со мной, пожалуйста.

Нужно выбраться из этой чёртовой машины, добраться до телефона, вызвать полицию, затем отправиться в больницу. Нужно собраться и сделать хоть что-то. Но пригвождённый шоком, Генри всё медлил. Начать что-то делать означало продолжить разматывать этот отвратительный день.

От виска к щеке Генри ползла тонкая струйка крови. Он повёл плечами, проверяя, ощутит ли он боль, но ничего не чувствовал.
— Я вчера вёл себя просто ужасно, да и сегодня не лучше. Видишь, как мойры мне указали на то, что я могу потерять самое дорогое за одно мгновение? Если ты мне сейчас не ответишь, то я даже не буду пытаться никуда выбираться.

Это могло прозвучать, как шантаж, но на деле Генри исповедовал то мировоззрение, из которого следовало — от судьбы не уйдёшь, ибо боги властвовали над ней.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-24 12:55:13)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

14

В те несколько коротких мгновений, на которые Фрэнсис отключается от реальности, он уже по-настоящему видит Генри, сталкивающего его с крыши. Утренний сон он выдумывает, просто чтобы позлить Винтера — он проводит в кровати недостаточно времени для того, чтобы ему хоть что-то приснилось. От ощущения невесомости неприятно крутит живот, земля приближается с каждой секундой, и в самый момент столкновения, когда перед ним только брусчатка, и ничего больше, он распахивает глаза, возвращаясь в сознание.

Обстановка не способствует успокоению. Их авто съезжает в кювет — видимо, Генри всё же пытается избежать столкновения, и Фрэнсис очень надеется, что их бампер не будет измазан ни в чьей крови. Перед глазами немного плывёт, голова раскалывается; Фрэнсис отстёгивает ремень безопасности, сильно впивающийся ему в грудь, тянется к лицу, ведёт кончиками пальцев по невесть откуда взявшейся ссадине на скуле. Он давит тяжёлый вздох и переводит хмурый взгляд на Винтера.

— Идиот, — буквально выплёвывает он. Судя по виноватому выражению лица, Генри всё же понимает, что что-то не так — чудесно, замечательно, наконец у человека с почти полным отсутствием эмоций что-то всё-таки просыпается внутри! Но неужели, чтобы добиться этого, правда нужно было доводить всё до аварии? — Какого… какого чёрта, Генри?

Боль, теперь уже и физическую, в мгновение стирает разливающейся внутри злостью. Фрэнсис шумно дышит, словно бык на арене, приготовившийся метнуться на своего противника; он отворачивается, дёргает несколько раз ручку своей двери и вываливается на улицу, чуть не падая на одно колено. До водительского места он добирается не без труда, постоянно держась за машину — зрелище, должно быть, комичное, но внешний вид его сейчас совсем не волнует.

— Ты мог убить нас, чёрт тебя дери, — он распахивает дверь и тянется к Генри. Пальцы ухватывают ворот его пальто, Фрэнсис буквально силком вытаскивает того наружу, наваливается на него, прижимая к авто. — Я же просил тебя не гнать, Генри, тебе что, правда так хочется на тот свет, поскорее в компанию к Платону и прочим?

Его буквально трясёт от злости, ему хочется впиться зубами Генри в шею и разодрать её в клочья, ему хочется съездить кулаком по этому чудесному, бледному лицу, которое он последние месяцы так часто представляет перед сном, и в итоге в последнем он себе не отказывает — правда, кулак опускается Винтеру на грудь. Фрэнсис бьёт его в одно и то же место, молотит кулаком по пальто, пока его рука не начинает болеть и ныть, пока всё в нём не начинает противно ныть, прося передышку, и он отшатывается прочь, отворачивается, этой же несчастной рукой ведёт по своему лицу, смахивает слёзы, отводит со лба растрепавшиеся кудри.

— Ты сделал мне очень больно, Генри, — проговаривает он, когда волна ярости наконец потихоньку отступает. Он даже находит в себе силы повернуться обратно, но в глаза Винтеру не смотрит — взгляд блуждает по его лицу, и только сейчас Фрэнсис замечает кровь у того на виске. Все свои повреждения, внутренние и внешние, вмиг перестают существовать. Интересно, он когда-нибудь вообще сможет выкинуть Винтера из своей головы? Сейчас кажется, что нет. — И я бы попросил тебя впредь не творить всякую дичь и следить за тем, что ты делаешь, чтобы не стало ещё хуже.

Он тянется пальцами к лицу Генри. Замирает на полпути, убирает руку, не решаясь коснуться. Вспоминает, как отшатывается от него вчера, словно прикосновения Генри жалят сильнее огня. А если теперь отшатнётся он? Фрэнсис закусывает и без того разбитую, кажется, губу, и пробует снова: кончики пальцев касаются щеки, смещаются вверх, окрашиваются в красный.

— Мне иногда кажется, что тебе совсем не больно. Даже это. Всё это. Есть хоть что-то в этом мире, Генри, что может заставить твое сердце сжиматься и трепетать от избытка в нём чувств?

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-24 15:08:00)

+2

15

Как то часто бывает после вспышек агрессии непонятного происхождения, Генри чувствует себя обессиленным. Френсис наконец подает признаки жизни — хотя бы за это можно не волноваться. Он ругается, выбираясь на волю, выпутывайся из капкана ремня безопасности, а после и вовсе выходит из машины. Пару мгновений, до того, как распахивается дверь со стороны Генри, Винтер, замерев, глядит в пустоту, не решаясь пошевелиться, даже задать себе вопрос — почему он чувствует себя сейчас таким опустошенным. Ему не понравится ответ — это точно.

— Прости, — пальцы Френсиса цепляются за пальто Генри, он поддается его усилиям, и выбирается наружу, — Не знаю, что на меня нашло.

Действительно ли не знал или не хотел знать? Не испытывая ровным счетом ничего, Генри, поймав себя даже на слабом отголоске чувств, испытал потрясение. Сначала что-то подобное вызвал у него Джулиан, затем — Френсис. Вот только слепое обожание Джулиана вполне устраивало, тогда, как с Абернати ласкового внимания явно не доставало. Опасаясь открыть перед ним свою слабость, Генри решил говорить о ней тоном будничным, но просчитался. Френсис был зол и обижен. Настолько, что теперь бился о Винтера кулаками, как раненная птица крыльями. Генри же просто стоял и смотрел на него даже не шелохнувшись. Пусть так. Поделом ему.

— Я был очень груб вчера. Я не подумал, — выдавил он, когда Абернати, наконец, выбившись из сил прекратил свой воинственный натиск, — Прости меня.

Пальцы Френсиса касаются щеки Генри. Он же накрывает их ладонью, чтобы прижать к себе сильнее.

— Ты полагаешь мне самому нравится это? Что я выпестовал в себе и подавил все эмоции? Нет, Френсис. Это бесцветное существование мучит меня, и чем больше, тем сильнее. Я не чувствую вкуса к жизни.

Абернати может и теперь вырваться, может послать его к черту, облить презрением — но начав, Генри не может остановиться.

— Или, что я нахожу приятным то, что видя тебя, весь спектр моих эмоций крутится вокруг того, что может подарить удовольствие только мне, но тебе покажется лишь прелюдией или игрой? Ты считаешь меня настолько бессердечным?

Для него уже было победой то, что он начал откликаться на внешние раздражители в лице Френсиса, но Генри был не глуп и понимал, что подобные недоразвитые эмоции в их с Абернати возрасте нельзя считать полноценными. Да полно — они едва ли не достойны осмеяния. Если бы та же матушка Винтера узнала о его проблемах, то давно бы записала бы его ко всем известным врачам — от психиатра до сексопотолога.

— Ты уже сейчас меня ненавидишь. А что будет потом? — в разбитых очках Генри видит всё расколотым и размытым. Лицо Френсиса то отдаляется от него, то вновь приближается, словно дразнясь. Выталкивая из себя эту речь, Винтер, меж тем, произносит её все тем же мало эмоциональным тоном и лишь хмурится так, как делает это тогда, когда его что-то бесконечно волнует. Пальцы Генри по прежнему впиваются в руку Френсиса, он, с высоты своего роста, наклоняется к нему, чтобы припасть губами к его губам. На мгновение, но оно сейчас кажется вечностью. Он чувствует привкус крови, но не отстраняется, и отпускает Абернати из своих крепких объятий лишь тогда, когда чувствует, что ему самому становится трудно дышать.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-24 19:09:55)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

16

Генри попросту невыносим. Он прижимает ладонь Фрэнсиса к своей щеке, и тот пожар, что почти поостыл в нём, грозит вот-вот разгореться с новой силой.

— Генри… — выдыхает он, склоняя голову набок. Ему хочется, чтобы он замолчал, чтобы перестал говорить всё, что он говорит, чтобы перестал цепляться за это своё бесцветное существование и обратил наконец внимание на того, кто вполне способен добавить в его жизнь красок. Фрэнсис хмурится, рассматривая лицо Винтера, и просто не может не слушать, с каждой фразой всё сильнее уверяясь в самом страшном для него, в самом неприятном и болезненном. Каждая его фраза — очередной нож в и без того слабое сердце.

— Генри, нет, я не… — он пытается донести до него, что вовсе его не ненавидит, что вся его желчь, направленная в сторону Генри, была не более, чем вынужденной мерой, своеобразной защитой. Договорить он не успевает: Генри склоняется к нему с поцелуем, и всё внутри Фрэнсиса вспыхивает разноцветными, жгучими фейерверками, озаряется ярким пламенем, и он отвечает, так отчаянно и жадно, словно это — последний поцелуй в его жизни.

Словно Генри — последний человек на этом свете, к которому он может испытывать чувства.

Винтер отстраняется, и Фрэнсис понимает, что всё это время тянется к нему, стоя на цыпочках. Он опускается, не сводя с Генри взгляда; тот отпускает его руку, и Фрэнсис неосознанно скользит пальцами вниз к чужой замотанной в шарф шее, оставляя после себя красные полоски на щеке и скуле. Внешний вид волнует его сейчас меньше всего. Металлический привкус на губах и во рту занимает и того меньше.

— Я не ненавижу тебя, — он снова чуть привстаёт, тянется к Генри, замирает в миллиметрах от его губ. Теплое дыхание касается их с каждым новым словом. — Я не понимаю тебя, Генри Винтер. Я знаю тебя так долго, но… я не понимаю.

«Но хочу понять», — думает он, запуская испачканные пальцы Генри в волосы. Фрэнсис касается губ Винтера своими — мимолётно и не задерживаясь, — коротко целует в самый уголок, смещается к щеке.

— Я не понимаю, неужели я не пробуждаю в тебе… совсем ничего?

Он чуть отстраняется, чтобы взглянуть Генри в глаза. Фрэнсис прекрасно знает, что с внешностью ему везёт, и отрицает это всегда только для того, чтобы заполучить в свою копилку ещё больше комплиментов. Будь он на месте Винтера, он бы не смог сдерживать себя рядом с собой же все эти годы. Это нереально. Эгоист внутри Фрэнсиса загнан в тупик и не может понять, что с ним самим не так. Всё же недостаточно красив? Недостаточно умён?

— Неужели ты смотришь на меня, а внутри — пусто? — продолжает давить он. Фрэнсис стоит почти вплотную к Генри, и если бы не рост, их дыхание уже бы мешалось друг с другом. Он берёт свободной рукой руку Генри, тянет к своей щеке, ведёт по ней чужими пальцами. — Тогда зачем ты делаешь всё это? Зачем ты касаешься меня… так?

Он смещает пальцы Генри себе на шею. Шарф он забывает дома, ворот его пальто распахнут, доступ к бледной коже открыт вовсю. Фрэнсис вздрагивает, стоит ощутить прикосновение чужих пальцев — тех, прикосновений от которых он уже очень давно ждёт, как манны небесной, чуть ли не каждый день.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-24 21:52:31)

+2

17

Он не отталкивает его и Генри на мгновение расслабляется. Но и этого мгновения достаточно, чтобы унять предательский шум в ушах, отпустить то напряжение, которое, будто кулаком, сжимает его сердце. Может быть ему удастся объяснить Френсису то, что он чувствует? Или, по крайней мере, попытаться это сделать. На самом деле, даже невзирая на слабую эмоциональную вовлечённость, Винтер, всё же, что-то да ощущает. Например, сейчас он объят тревогой, но вряд ли по накалу его тревогу можно было бы сравнить с тревогой того же Абернати. А уж увидеть, что с Генри происходит что-то не то, могли и вовсе только те люди, что знали его очень хорошо. Иногда он чувствует себя зверем в клетке. Что-то бьётся в нём, неизведанное, непонятное, словно Цербер на цепи, и желает вырваться на волю. И это пугает его, заставляет отгородиться от всего и вся, только бы унять волнение, природа которого берёт свои истоки, должно быть, из самого Стикса.

Поцелуй Френсиса отчаян и горяч. Генри решается ответить на него, с жадной, пытливой внимательностью отсчитывая толчки сердца, будто пытаясь угнаться за убегающим от него удовольствием. Кажется, что вот-вот, вот сейчас, оно наступит, омоет его своим потоком, и увлечёт за собой, но секунды бегут, а Винтер не чувствует ничего, кроме ожидая, томления, напряжения. Ему приятно прикосновения Абернати к себе — это бесспорно, иначе он бы никогда не стал бы отвечать ему, но где же та пылкость, та кружащая голову страсть, которую описывают поэты, испытывают другие люди, а он, Генри Марчбэнкс Винтер, капризом Фортуны был лишён?

Френсис отстраняется от него, быстро, легко, проходит пальцами по его щекам, затем едва касается губами края его губ. Он говорит, что не понимает его, но Генри, по правде сказать, сам себя не понимает. Ему нечего на это ответить. Потому, он слегка приобнимет Абернати рукой, прижимает к себе. Как объяснить ему ту грань, что отделяла плотское удовольствие от духовного? Как рассказать, что он, Генри, испытывает приятное, тёплое волнение, всякий раз, когда Френсис оказывается рядом с ним. Что под сердцем у Винтера разливается нежность, не находящая, меж тем, иного выхода, кроме как в ласковых объятиях и прикосновениях к другу.

— Что значит "совсем ничего"? — глухо отвечает он, смотря сквозь разбитые стекла прямо в бледное лицо Абернати, — Мне хочется, чтобы ты был рядом со мной. Хочется ощущать, что ты близко. Хочется прикоснуться к тебе, потому, что от каждого этого прикосновения у меня по ладоням разливается тепло. Я взволнован. Но это ... Это всё не то. Ты думаешь я не понимаю, что у других по другому? У того же Банни с его Марион. У всех тех парочек хиппи, что захламляют мой взор по дороге в колледж... У них не так.

Иногда это доводит его до бешенства. Иногда ему ровным счётом всё равно — нет людей, нет проблем. Но приходит время, когда эта странная, тяготящая бесчувственность столь резко заявляет о себе, что игнорировать её уже невозможно.

— Почему? Потому, что ... Почему я выращиваю цветы по твоему? Им нужно моя забота и внимание. Они расцветают от прикосновения моих рук. Мне ... Если я что-то и чувствую, то это ... Нежность, если угодно. А ты был так добр, что не отталкивал меня. Но я ошибся ... Я не уловил, что мои порывы будут для тебя сигналом к чему-то большему. Люди не цветы. Это куда более сложные организмы.

Теперь пальцы Генри касаются шеи Френсиса. Он не убирает руки, наоборот, обхватывает изящную шею Абернати так, будто желает того задушить, однако не сжимает, а лишь поглаживает бледную кожу.

— И вот что мне делать, скажи на милость? Как я могу продолжать, зная, что это доставляет тебе страдание? Но и остановиться я тоже не могу.

Ветер подхватывает и треплет полы его пальто. Он набрасывается на стоящих молодых людей резко, неся с собой запах близкого моря. Генри хочет сказать что-то ещё, но не решается. Вместо этого он обнимает Абернати за плечи, будто бы даже немного укачивая в своих объятиях. Что он чувствует в эту минуту? Наверно это сродни умиротворению. Пока Френсис рядом, то тьма, что взывает к Винтеру откуда-то из-под земной твердыни, молчит. Сны его легки и спокойны. Дурные предзнаменования в криках птиц не сбываются. Но как облечь это в слова? Как сказать, что есть вещи, куда более важные, нежели чем влечение плоти?

— Сократ поясняя «Симпозиум» Платона, говорил о том, что помимо любви Эроса, существует и любовь божественная. Что начинается с физического влечения, то есть с тяги к привлекающему нас, но постепенно переходит в любовь Высшей Красоты. То есть идеал, совершенство божественного. И постигнуть её дано немногим.

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

18

Генри обнимает его, и Фрэнсис едва не теряет голову. На мгновение ему кажется, что за этим действием кроется дивный мир, в котором их с Винтером ждёт прекрасная, полная счастливых моментов совместная жизнь. Они переедут в дом его тётушки, заведут лошадей и будут писать книги, варить друг другу кофе и ходить по вечерам к реке.

А потом Генри начинает говорить, и дивный мир осыпается красочными осколками к их ногам.

Каждым словом, каждой новой фразой Винтер делает только хуже. Втаптывает его ещё сильнее в землю, закапывает его, погребает заживо. «Хочется прикоснуться к тебе», — слышит он. «Нежность», — доносится до него. Сердце, кажется, вот-вот его предаст.

«Ты был так добр, что не отталкивал меня».

— То есть я ещё и виноват во всём сам, так?

Он замолкает, продолжая его выслушивать. Яд так и сочится с его губ, ему до безумия хочется выплюнуть в Генри что-то особо острое, колкое, попытаться сделать ему так же больно, как делает он сам, но Фрэнсис молчит, давая тому возможность объясниться.

Эгоист в нем не находит себе места. Мечется в тесной клетке из рёбер, ищет выход, хочет поставить Винтера на место. Фрэнсис никогда до этой минуты не думает, что дело вовсе может быть не в нём. Не думает, что Генри не делает все эти годы первый шаг совсем по другой причине. Совершенно не принимает во внимание, что Генри Винтер — это огромный и сложный механизм, со своими продуманными до мелочей системами ценностей, приоритетов и перспектив. Все эти годы Фрэнсис смотрит на эту махину со стороны, но ни разу, благодаря своему эгоизму и зацикленности только на себе, не пытается её понять. Даже самую малость.

Объятия Винтера совершенно не помогают. Он и не знает теперь, что может ему помочь, и существует ли вообще в этой жизни такое. Он освобождается от рук Генри, отходит в сторону. Тот шторм, что бушевал в нём, давно поутих, но то и дело облизывает его ноги горячими волнами.

— А ты, значит, постиг, да? — он всё же плюётся ядом. Возможно, это сделает ему самому чуточку легче. — Нашёл свой идеал и совершенство? Что ж, поздравляю.

Легче не становится. Фрэнсис резко разворачивается, с размаху пинает несчастное колесо их притихшего автомобиля и удаляется прочь, не особо разбирая дороги. Уходит он, правда, недалеко: упирается в ограждение кладбища, до которого они совсем чуть-чуть не доезжают, и от вида могил, украшенных резными крестами и памятниками, его начинает мутить. Возможно, сказывается всего лишь отсутствие завтрака.

Фрэнсис возвращается обратно, боязливо отводя от Генри взгляд. Заваливается на свое сидение впереди, распахнув дверь, касается ногами промерзлой земли, приваливается плечом к креслу, закрывает глаза. Вслушивается в тишину — кажется, слышит, как дышит Генри. Он рядом, но в то же время безумно, отвратительно далеко.

Фрэнсис плачет, беззвучно и осторожно. И впервые за долгие годы не стыдится этого.

— Мне нужно время, чтобы обдумать то, что ты сказал.

Он не знает, сколько проходит времени с момента, как он усаживается на сидение. Слёзы, кажется, перестают течь, но Фрэнсис боится открыть глаза. Боится увидеть перед собой пустоту, боится не услышать ничего в ответ.

— Ты дашь мне его?

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-24 22:48:48)

+1

19

Умиротворение, которое охватило было Генри улетучилось. Зачем он все это говорил, зачем выворачивал душу, если Френсис не понимает о чём он говорит? Ищет какие-то подводные камни там, где их и в помине нет. Если бы Винтер был бы более эмоционален, он бы разразился бы гневной тирадой, попробовал бы оттолкнуть, уязвить Френсиса в ответ, однако ничего такого он не сделал. Лишь вздрогнул, когда с губ Абернати срывается колкий вопрос. Всё ещё держа его в своих объятиях, Генри, не веря своим ушам, заглядывает тому в лицо, силясь прочитать в нём подтверждение его слов.

— О чём ты, Френсис? Я говорил о том, что твоя реакция и отклик были мне приятны, потому, что я боялся проявлять к тебе то, что так внезапно захотелось явить. И только об этом. Здесь нет твоей вины.

Но что-то подсказывало Генри — его слова, так или иначе, будут восприняты превратно. Он чувствовал, что Френсис не понимает его, но никак не мог нащупать причину этого непонимания. Может быть её и не было? Или они говорили на разных языках изначально? Может быть Эрос действительно так важен, что меняет восприятие, и оно становится недоступным и чуждым тем, кто с этим богом чувственности не в ладах?

Френсис отходит от него, идёт прочь, размываясь и утопая в тумане, который застилает Генри глаза. Ему хочется догнать его, крикнуть ему вслед что-то, но он молчит. Приваливается плечом к машине, ища опоры в этом куске железа, чувствуя, как в горле что-то сжимается. Как найти нужные слова? Или, может быть, они совсем не нужны, раз уж не достигают своей цели?

— Я говорил теоретически. Поздравлять меня не с чем.

Его голос звучит сейчас строго, почти холодно. Он не подпускает к себе этой мысли, но она блуждает возле него, настойчиво стучась в сознание — ты говоришь, что любишь меня, но разве это любовь, коли ты не видишь моей боли? Вслух, он, конечно же, ничего подобного не говорит. Отворачивается, когда Френсис возвращается, нервно теребит рукав своего пальто. Ему нестерпимо хочется сбежать. Или разнести что-то ко всем чертям. Но под рукой нет ничего, что можно было бы разбить в щепки.

Абернати усаживается в машину, его глаза закрыты, а по щекам текут слезы. Если бы Генри хотя бы умел плакать! Но увы, ему и этого не дано. Тем не менее, он не желает видеть чужие слёзы. Сделав пару шагов, он опускается на корточки перед открытой дверью. Некоторое время смотрит на Френсиса молча, и лишь потом отвечает:

— Да. Я дам тебе всё, что в моих силах тебе дать.

Он протягивает руку, мягко касается одной руки Френсиса, затем берёт его за другую, для того, чтобы в старомодном жесте прижаться к ним губами.

— Я надеялся, что мы после колледжа мы будем жить вместе. Думал, что если ты поймёшь меня и примешь таким, какой я есть, то у нас получится жить так, как удобно лишь нам одним. Я не предполагал, что ты ...Что я тебе интересен, куда больше, чем просто Генри.

Просто Генри, который великолепно говорит на греческом и других языках, знает тысячу и одну цитату из Платона и Гомера, никогда не спит и готов заниматься до дрожи в кончиках пальцев. Разве можно питать к этому Генри любовь и плакать по нему, когда кругом полно других молодых, и куда менее, замороченных на себе мужчин?

— Послушай меня. Френсис, пожалуйста, — он поднимает голову, пытаясь поймать взгляд Абернати, — Я не хочу, чтобы ты истолковывал мои признания в ущерб себе. Когда я говорю о том, что чувствую к тебе, поверь, для меня это уже много. Я не могу чувствовать так, как ты. Но это не значит, что эти чувства хуже или слабее. Неужели тебе важнее то, что ты можешь получить у любого мальчишки в баре? Я не только плоть, Френсис. Во мне мало чувств, но те, что есть все твои.

Он умолкает. Садится прямо на землю, прижимаясь плечом к колену Абернати. Генри смотрит вдаль, хотя толком ничего перед собой не видит. Аргументация, на которую он обычно полагался, его подвела по всем статьям. Возможно, впервые в жизни, он ощущает растерянность, не зная, как поступить сейчас и как вести себя дальше.

— Раз уж мы здесь ... Хочешь, дойдём уж до этого залива?

Сознание того, что, открывшись перед Френсисом, Генри явил перед ним свои слабости, и они вызвали столь ярую отповедь, довлело над Винтером грозовой тяжестью. Было ли это пресловутой болью? Отчасти, но не совсем. Генри просто в очередной раз понял, что с этим миром ему не по пути. Нужно сотворить новый или покинуть старый. Третьего не дано.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-25 00:29:10)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

20

Он открывает глаза. Генри сидит перед ним, его руки — в широких ладонях Винтера. Фрэнсис скользит по его лицу всё ещё чуть затуманенным слезами взглядом, но это совершенно не мешает видеть, насколько Генри прекрасен. Словно вышедший из какой-то античной пьесы; даже кровь на его щеке отлично вписывается в этот старинный сюжет, вот только Фрэнсиса она всё же немножко пугает.

— Всё, что в твоих силах, — повторяет он, смакуя фразу на языке. Если постараться заткнуть рот эгоисту внутри него, если связать по рукам того самовлюбленного язву, который становится неотъемлемой частью Абернати, то такой расклад его более чем устроит. — Это даже больше, чем я мог бы просить, Генри.

На самом деле, нет — просить он может что угодно. Умолять, стенать, ползая перед Генри на коленях. Проблема лишь в том, что Генри Винтер вовсе не из тех, кто меняет своё мнение и кто может передумать — и если однажды он говорит «нет», то скорее всего пронесёт это «нет» с собой через всю жизнь. Поэтому у Фрэнсиса нет совершенно никакого выхода, кроме как примириться с тем, что есть, и этим же и довольствоваться. В целом, не так уж плохо.

Как минимум потому, что Генри всё ещё будет рядом.

Генри всегда будет рядом. Будет же?

— Будем жить вместе, — подтверждает он. — Дождусь двадцати одного, получу тётушкин дом, а хочешь — снимем или купим что-то совершенно другое, если вдруг устанешь от глуши и готики.

Почему тогда думать о будущем так больно?

Он ведёт кончиками пальцев по лицу Генри, ныряет под дужку, очерчивает полукруги под его глазами — там, где кожа нежнее всего. Осторожно отводит руку, поправляет очки с треснувшим стеклом, мысленно делает себе пометку заехать завтра в оптику и подобрать ему что-то новое — или отремонтировать старое, если захочется продолжать ходить с этой.

Фрэнсис всматривается в глаза Генри. Всё, что он говорит, получается осознать далеко не сразу. Слова будто бы доносятся до него с сотни километров, из другого города или даже из другого мира. Ему хочется сказать что-то в ответ, но фразы застревают поперёк горла — нужные, но которые так сложно и страшно произнести.

— Встань с земли, дурак, — говорит вместо этого Фрэнсис. Поднимается со своего места, соскакивает на землю, тянет Генри за руку вверх, кое-как усаживает на сиденье. Перегибается прямо через него, пытаясь влезть в кабину, выуживает аптечку и раскрывает её прямо на коленях у Винтера. — Посиди смирно, пожалуйста.

Он неспешно обрабатывает висок Генри, стирает кровавую дорожку с его лица, поворачивает его голову из стороны в сторону, пытаясь высмотреть другие повреждения, и удовлетворённо кивает, не замечая ничего больше. Задумчиво ведёт смоченной в антисептике ваткой после и по своей скуле, морщится, но старательно молчит.

— С тобой — куда угодно.

Смотреть на Генри приятно и тяжело одновременно. Он поправляет ему шарф и тянет за руку за собой, захлопывает дверцу авто и уверенно шагает по узкой дорожке в обход кладбища. До залива отсюда рукой подать — минут двадцать быстрым шагом, и они уже на побережье. Чуть подальше, помнит Абернати, будет маяк — едва ли не его любимое место на протяжении всего детства.

— Знаешь, — он так и не выпускает ладонь Генри из своей, — ты — один из немногих, чьи слова возвращают меня в реальность. Ещё Джулиан так может, наверное. Я… всегда был зациклен только на себе. И на том, что я получаю всё, что я хочу получить. Не важно, учёба это или люди — и их чувства. На тебе всё пошло не так.

Фрэнсис улыбается. Его улыбка — не грустная и не вымученная; ему смешно смотреть со стороны на себя самого и на свои действия: они никак не соответствуют его возрасту, он ведёт себя как ребенок, не получивший новомодную игрушку на день рождения, о которой ныл весь год подряд. С этим давно пора заканчивать, и если Генри будет тем, кто спустит его с небес на землю — то так тому и быть.

— Я всегда ставил на первое место именно плоть. Так было проще, знаешь? Несмотря на то, что я… мало с кем был. Чувства были вторичны. — Фрэнсис берёт Генри под локоть, останавливает его, поднимает руку и ведёт ей вдоль берега, очерчивая пальцем линию залива. — Вот там мы обычно катались летом с матушкой, а там, — он отводит руку в сторону, где едва заметно бело-красное пятно маяка, — я впервые поцеловался с местным мальчишкой. После этого бегал к маяку каждое лето, когда мы приезжали сюда отдыхать, но он с тех пор ни разу тут не появлялся.

Внезапный порыв ветра заставляет его зажмуриться и вздрогнуть от неуютной прохлады.

— Мне очень стыдно, что я поставил на первое место вовсе не то, что там должно быть. Извини, что сделал тебе неуютно и неудобно, учитывая то, что ты ещё и мой гость. Я… — он пытается подобрать правильные слова, но всё равно не уверен, что у него это получается. — Я ценю всё то, что ты сказал мне, и благодарен за то, что ты это сделал — даже если это было для тебя очень непросто.

Он поднимает взгляд на Генри. Понять, о чём тот думает сейчас, попросту невозможно.

— Мне больно, но я боюсь тебя потерять, и этот страх куда сильнее.

+2

21

Постепенно, мало помалу, но слова Генри все же трогают что-то во Френсисе. По крайней мере — если судить по его реакции, по тому, как он откликнулся на фразу Винтера о том, что тот сделает все, что в его силах. И ведь он действительно сделает — то не пустые обещания или же самообман. Если Генри что-то решал, то он не отступал от намеченной цели. Пути достижения могли меняться, но не цель.

Ему нравилось думать о том, что, окончив колледж, он сможет жить и работать в тишине, соткав свой образ жизни из необходимых мелочей. Будучи человеком своеобразным и закрытым, Генри имел ряд привычек с которыми было трудно ужиться. Он с большим удовольствием бы и вовсе жил один, однако понимал и то, что полное одиночество не может быть полезным для сознания. Ко всему прочему Френсис со своим живым, но изящным нравом, дарил ему не только приятную компанию, но и одаривал странным ощущением, кое известно каждому, кто когда-либо залпом выпивал бокал холодного шампанского в жаркий день. Укол удовольствия и едва заметное хмельное очарование. Не так много, если рассматривать с позиции обычного человека, но для Генри достаточно, чтобы решить, что дело исключительное и достойное особого отношения.

— Не уверен, что устану от глуши, — голос Генри по прежнему звучит несколько бесцветно, как у священника, который повторяет ежедневную молитву, но его взгляд, направленный на лицо Френсиса, становится теплее, он и верит и не верит тому, что Абернати, наконец сменил гнев на милость, что простил его, и потому старается подбирать слова максимально аккуратно, чтобы не ранить Френсиса снова. — Но даже если у нас не выйдет получить этот дом, мы найдем любой другой. Это не проблема.

В своих прикосновениях к его лицу Абернати нежен, как, впрочем, нежен всегда. Генри на мгновение прикрывает глаза, когда кончики пальцев Френсиса скользят под его очки. Словно пальцы музыканта, они играют известную одним им мелодию, в которой так много незнакомых Винтеру звуков и полутонов, что он теряется в них.

Повинуясь, Генри встает на ноги, садится в машину. Полы его пальто вспархивают и опадают. Он не морщится, когда Френсис обрабатывает рану. Абернати прав. Генри Винтер действительно не так остро чувствует боль, как, впрочем, и многие другие ощущения и чувства для него доступны не в полной мере.

С каждым их шагом ветер становится сильнее, как и аромат моря — острый и солёный. Взгляд Генри немного расфокусирован, он не смотрит по сторонам, а только перед собой, заложив руки за спину, идёт рядом с Абернати, возвышается рядом с ним неприступной глыбой.

— Я не так много думаю о других, Френсис. Но … Тем острее я думаю о тех, кто, по каким-то причинам, западает мне в душу. Это сложно объяснить … Сам процесс. Я до сих пор не разобрался в нём. Наверно вся суть в духовной стороне бытия. Или же в сплетении судеб.

Он говорит отстранено, словно не о себе, а рассказывает о некоем факте, который узнал, и которым страсть, как хочет поделиться. Но когда Френсис коснулся его локтя, Генри, словно решившись прыгнуть с вышки в воду, начал, тоном голоса своего выдавая волнение:

— Я никому не говорил о том, что рассказал тебе. Даже Джулиану. Не скажу, что я стыжусь этого, так как не вижу … Не вижу проблемы в этом. Однако, теперь, она есть. И я чувствую себя … Мне недостаточно комфортно, что я не могу постичь весь смысл бытия, не затронув сторону чувственности. Ведь если об этом слагались оды, писались драмы и умирали люди, значит в этом есть некий высший замысел, который необходимо познать до конца, чтобы или отринуть, или вобрать в себя.

Повинуясь движению руки Абернати, Генри смотрит в сторону маяка невидящим взором. Когда он был мальчишкой, то, страдая от травм, лежал и читал. Его целовал разве что гений Данте, но никак не мальчик-рыбак. В коротком хитоне и солнцем в волосах. Впрочем, вряд ли на пляжах Бостона когда-либо в моде были хитоны.

— И что сделал ты, когда его не встретил?

А чтобы сделал он? Наверно ему бы даже в голову не пришло никого целовать. Тогда. Сейчас же, его ладонь ложится на спину Френсиса, поднимается к шее, чтобы коснуться её там, где коротко остриженные волосы приятно покалывают кожу.

— Не думай об этом. Просто не стоит …, — что если сейчас он обнимет его за талию и прижмёт к себе — будет ли ему от этого приятно? И как расценит это Френсис? Влекомый этими вопросами, Генри, всё же, приближается ближе к Абернати, тянется к нему, чтобы запустить руку в карман его пальто.

— Прикуришь мне сигарету? Кажется, свои я оставил в машине.

Сейчас ему бы хотелось, чтобы Френсис повторил тот поцелуй, который поверг к их ногам «Парменида». Но Генри, конечно же, ни за что не станет просить об этом.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-26 22:58:16)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+2

22

Фрэнсис не знает, когда рядом с Генри ему станет проще. Ему совершенно не за что прощать Винтера, как нет и поводов на него злиться — тот не делает ничего, что выбивалось бы за границы этого самого «Генри Винтера». Не делает и продолжает не делать сейчас — но почему-то от этого всё так же невыносимо.

Когда Абернати перестаёт зацикливаться на себе, то вполне способен различать изменения в голосе и действиях у людей рядом; Генри, кажется, волнуется — а делает он это, как кажется Фрэнсису, чертовски редко. Но всё, что он мог бы сказать ему сейчас в ответ, кажется ужасно глупым и тем, что ничуть не поможет убрать эту нервозность и заставить увериться Генри, что всё с ним нормально. Фрэнсис думает над словами, но в итоге — пока — не произносит ничего.

Ненадолго прикрывая глаза, Фрэнсис проваливается в воспоминания о беззаботном лете, когда его впервые, как ему кажется, предали.

— Бросился с обрыва в воду, — заявляет он, а после сразу же поправляет себя, на случай, если Генри не настроен на юмор: — Шучу. Не помню. Кажется, плакал. Кажется, говорил бабушке, что ненавижу мужчин. Ненависть моя, правда, распространялась только на одного мальчишку по имени Коннор.

У Фрэнсиса перехватывает дыхание от прикосновений Генри. Так всегда было и, кажется, так всегда будет — несмотря на все «нет», которыми Винтер может его потчевать и дальше. Как назло, он бьёт по самому больному — у Абернати, кажется, на всём теле нет места чувствительней, чем шея, и сейчас, когда пальцы Генри касаются коротких волос и усыпанной даже там веснушками кожи, ему хочется так сразу и так много всего: закричать, заплакать, выпустить с губ не особо цензурный стон, накинуться на Генри снова с кулаками, а ещё — с поцелуями. Винтеру, правда, судя по всему не нужно ни одно, ни второе.

— Конечно, прикурю, — кивает он. Винтер так близко, что вмиг перестаёт быть холодно на открытом и продуваемом пространстве. — Подожди минутку.

Он вынимает руку Генри из своего кармана, сам выуживает портсигар и зажигалку. Интересно, что именно с подачи Винтера Фрэнсис переходит на дорогой табак — все в его семье при этом кривят нос, но в целом одобряют по крайней мере этот якобы «взрослый» выбор.

Абернати поднимает воротник своего пальто, чтобы прикрыться от ветра, а после поворачивается к нему спиной. Зажимая сигарету в своих губах, он прикуривает, делает первые несколько затяжек сам — Генри, он думает, будет вовсе не против. Поднимая на него взгляд, он на мгновение запинается и застывает: Винтер оказывается так близко, что Фрэнсис может видеть в стёклах очков блики собственной облаченной в чёрное фигуры.

И Фрэнсис в этот момент — неисправимый дурак. Дурак, вечно наступающий на одни и те же грабли, потирающий шишку и наступающий на них снова —  и совсем не уверенный в том, что это лечится, и что из этого можно вырасти.

— В тебе нет никакой проблемы, Генри, — говорит он, выдыхая дым. — Это просто ты, и если это кого-то не устраивает — то это уже их заботы. Но… — Фрэнсис чувствует, как по щекам ползёт румянец, и надеется, что для Генри это будет выглядеть не больше, чем поцелуи холодного ветра. Он тянется к нему, чтобы скрыть волнение, касается пальцами скулы, смещается на подбородок, мягко давит большим пальцем, заставляя приоткрыть губы. Он уже видит эти грабли — и берёт разбег, чтобы со всего размаху влететь в них лицом. О ссадинах и боли он будет думать позже. — Но если ты хочешь затронуть эту сторону чувственности, я, если позволишь, мог бы тебе помочь? Будем вместе постигать смысл бытия, если угодно.

Он глубоко затягивается и приподнимается на носочки. Генри так высок, что даже роста Фрэнсиса порой не хватает; он забрасывает руки ему на шею, держа тлеющую сигарету подальше, чтобы пепел ничего не прожёг, и прижимается губами к приоткрытым губам Винтера — выдыхает туда лёгкий, терпкий дым, сразу чуть отстраняясь, чтобы Генри не закашлялся. Сквозь выпущенные белые клубы он на мгновение видит его мутно, но так даже лучше — так меньше волнения и нервов. Фрэнсис снова прижимается к его рту, осторожно целуя, медленно и вдумчиво, никуда не спеша, находя время на то, чтобы провести языком по его губам и прижать их в мимолетном укусе.

Фрэнсис льнёт ближе, будто желает стать с Генри одним целым. Он, вероятно, пожалеет об этом сразу же, как Винтеру вздумается отстраниться, и как только он подарит ему свой очередной пустой взгляд; Абернати не просто чувствует удар этих чёртовых граблей — его словно избивают древком с ног до головы, но почему-то это совершенно не останавливает его и не мешает целовать Генри снова, прерываясь только для того, чтобы глотнуть морозного воздуха, чтобы покрыть лёгкими поцелуями его скулу и щёку и вернуться обратно.

Он прикурит ему после ещё одну — или две, или сколько Генри будет нужно, пусть забирает хоть все. Прямо сейчас, на мысе залива с видом на маяк, на который было невыносимо смотреть все эти годы, Фрэнсис словно бы навёрстывает упущенное, снова целуя того, кто ему искренне нравится. Но Генри, в отличие от Коннора, вряд ли исчезнет из его жизни так же быстро и просто. Генри, уверен Фрэнсис, будет там и через год, и через два — и, возможно, будет целовать его сам, потому что правда этого хочет.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-27 11:50:24)

+1

23

Одна из особенностей Генри заключалась в том, что он был очень внимательным человеком, невзирая на свою холодность и кажущееся безразличие. Люди не видят и половины того, что происходит у них перед глазами. Генри же старался рассмотреть тысячу и одну мелочь, пусть даже добрую половину не пропускал через себя. Эта особенность научила его коммуникации с внешним миром, так как, там где ему недоставало чувств, его спасала имитация этих самых чувств, почерпнутая в стороннем наблюдении. И сейчас он точно так же, с пытливостью исследователя, смотрит на Френсиса и слушает его. Ему хочется понять, прочувствовать все те эмоции, что должно быть, испытывал Абернати, когда переживал по тому мальчику из далекого детства. Увы, но он не ощущает себя на месте Френсиса. Зато понимает, как по особенному звучит голос, в минуты подобных откровений. Замечает про себя, складывает на полку в собственном сознании. Зачем? Он так привык.

Прикосновение руки Генри мягко, ненавязчиво, почти задумчиво. Он проводит кончиками пальцев вдоль линии роста волос, слегка сдавливая загривок, затем поднимается к затылку. Но теперь он, наконец-то обращает внимание на то, что Френсис безмолвно, но ощутимо откликается на это прикосновение. Раньше Винтер вряд ли бы счел это важным. Теперь же некая сила подталкивает его продолжать. Пусть самому ему только приятно — плевать. Если Френсис находит эту мелочь достойной внимания, то пусть будет так.

— Мне даже нечего рассказать тебе в ответ. Не помню, чтобы я плакал… По кому бы то ни было. Только, может быть в детстве.

Винтер старается припомнить по какому поводу это было, спотыкается в этих попытках и бросает затею. Вместо этого стоит и наблюдает за тем, как Абернати прикуривает ему сигарету. Скупое солнце своими холодными лучами скользит по огненной шевелюре Френсиса. Острый профиль, усыпанная веснушками кожа — взгляд Генри, скрытый за треснувшими очками, всматривается во все эти подробности, будто открывая их для себя снова. Френсис красив — он всегда это знал, но никогда не замечал этого столь отчетливо. Почему сейчас заметил? Должно быть потому, что затронул тему наслаждений плоти, и решился взглянуть на нее иначе, нежели чем просто на привычные, знакомые, пусть и привлекательные, черты.

— Ты хочешь попробовать? — он не удивлен, наверное ожидал чего-то подобного, предложение Абернати кажется Генри рациональным и здравым, — Если считаешь, что стоит… Хорошо.

Генри тяжело дается это согласие. Он напрягается, когда пальцы Френсиса касаются его щеки. Не потому, что ему неприятно — он просто ответственен. Раз Абернати ожидает какую-то реакцию от него, Винтер пытается её если не прочувствовать, то изобрести. Но лишь устало прикрывает глаза, слушая себя. То как бьется сердце, как внутри вновь поднимается волна, которая жаждет разлиться, но никак не может.

Между тем, Френсис целует его, смешивая собственное дыхание с сигаретным дымом, и Генри приняв сей поцелуй, со все тем же тревожным вниманием, наконец, решает на него ответить. Лёгкий укус Абернати подсказывает ему что-то, что, должно быть, он вычитал у какого-нибудь классика эпохи Возрождения, посвятившего свой таланту трактатам о наслаждении. То, что Генри читал для общего развития, препарируя информацию о страстях, точно так же, как препарировал трактат о возвращении домой Намациана. Вдыхая крепкий дым табака, Винтер, опустил одну руку на талию Френсиса, прижимая к себе Абернати ещё чуть ближе. Его губы скользнули по щеке вниз, к шее. Он чопорно не разжимал губ, не касался бледной кожи языком, зато слегка прикусил её зубами, впившись каким-то плотоядным поцелуем в ключицу Френсиса. От его кожи пахло чем-то нежным и свежим, почти цветочным, будто по ней рассыпали ирисовую пудру неосторожной рукою.

— Я не знаю, что делать, — наконец сказал Генри, подняв голову и посмотрев на Абернати, — Это… Это ужасно, не так ли?

Тем не менее он так и не разжал своих медвежьих объятий, и, казалось, биение сердца Френсиса подле своего, понравилось Генри своей новизной.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-27 23:52:40)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

24

Фрэнсис не может обозначить тот момент, когда их отношения с Генри, такие лёгкие и словно бы само собой разумеющиеся, превращаются в минное поле, по которому он теперь боится ступать, чтобы не сделать какого-то неверного шага и не сломать всё, что уже было ими построено.

Но ему совершенно точно не нравится, под каким углом на это всё смотрит Винтер. У Фрэнсиса есть всего несколько секунд, чтобы начать об этом думать; все мысли стираются, когда Генри отвечает на его поцелуй и прижимает его к себе вплотную — Фрэнсису кажется, что это как раз то, к чему он стремится все эти годы томления и ожидания. Как приз, который он наконец получает за свои заслуги, вот только радость от его обретения сдобрена увесистой порцией боли и дискомфорта.

Губы Генри скользят ниже, и на мгновение перестаёт быть холодно, словно вокруг вовсе не зима и не открытое пространство, продуваемое ветрами со всех сторон, словно где-то там под ними не плещется холодная вода; Фрэнсису горячо, Фрэнсиса обжигает, он перестаёт сдерживать себя, выдыхая слабый, но такой долгожданный стон, сменяющийся удивленным выдохом — словно он сам не ожидает от себя таких звуков. А потом слова Генри возвращают в реальность, и по коже снова бегут мурашки — уже не от удовольствия, а от мороза.

— Генри, — Фрэнсис вздыхает. Ведёт ладонью по затылку Винтера, мягко ерошит короткие волосы, возвращается пальцами на шею. Убирает с неё руку с сигаретой, глубоко затягивается и выдыхает дым в сторону. — Это не я хочу попробовать. Это я могу помочь тебе, если ты захочешь попробовать. Чувствуешь разницу?

Его сердце, сорвавшееся на устрашающе быстрый бег, постепенно замедляется. В этот раз его спускает с небес не ударяя со всей высоты об землю, а осторожно и мягко — возможно, думает он, ещё несколько таких поцелуев с Генри, и это станет стабильностью. То, что ему понравилось, он, впрочем, отрицать и не собирается.

— Это не ужасно. Пожалуйста, не думай так, и не вздумай принижать себя, сравнивая с другими. Всем в этой жизни нужно разное, и если тебе приятнее провести вечер в компании книги, чем с миловидным юнцом — или, ладно, с симпатичной девой — у тебя на коленях, то это совершенно нормально. У тебя, по крайней мере, есть я, и я… могу составить тебе компанию и в первом случае, и во втором.

Румянец снова бежит по его щекам, и Фрэнсис спешит как-то сместиться в объятиях Генри, чтобы не привлекать к нему внимание. В тесной хватке его рук до ужаса комфортно; Абернати тянется свободной рукой к себе, выпутываясь из волос Винтера, трогает подушечками пальцев место, которое Генри прикусывает, и с удовольствием, которое он сам не особо понимает, осознаёт, что там останется след. И этот след Фрэнсис не один ещё час будет рассматривать вечером перед большим зеркалом в своей комнате.

— Если захочешь, то я буду рядом, чем бы ты не решил заняться, — добавляет он.

Зажимая свою сигарету в зубах он тянется за другой — отдавать Генри несчастный остаток кажется ужасно некрасивым. Он прикуривает ему, осторожно помещая новую ему между губ и тут же прикрывая ладонью от ветра. Следит, как между бровями Винтера появляется тонкая хмурая морщинка, как чуть прикрываются его веки, как он дышит, пропуская через себя дым.

И замирает, замечая, что по виску опять начинает течь слабая, тонкая полоска крови.

— Генри, — он трогает его за щёку, поворачивает к себе его голову. — У тебя снова кровь. Давай вернёмся? Я поищу телефон, тебе бы, наверное, лучше доехать до больницы, чего доброго ещё занесёшь туда какую-нибудь заразу.

Он мягко выпутывается из объятий Генри, сам себя не узнавая — если бы не кровь и не холод, его было бы не оттащить. Ухватывая Генри под локоть, он ведёт его обратно по уже знакомому маршруту, позволяя себе ненадолго провалиться в собственные мысли; внутри, ему кажется, разливается точно такая же холодная вода, как и в Массачусетском заливе, чернеет в нём огромным пятном, сковывает все внутренности. С этой мёрзлой пустотой внутри себя он продолжает идти по огромному минному полю, так до конца не осознавая, что здесь можно, а что нельзя — на выяснение этого, вероятно, ему потребуется какое-то время.

Его не может не радовать, что Генри изначально не отталкивает целиком и полностью. Не собирает в спешке свой чемодан, не покидает дом и не переводится в другой колледж, лишь бы не быть рядом с таким ущербным извращенцем, как Фрэнсис — его так не раз называют, и эти слова уже клеймом впиваются ему куда-то под сердце; Генри не останавливает его действия, возвращает его поцелуи, обнимает так крепко, словно ему самому это нравится — но в то же время не может дать то, что выходит за эти довольно простые рамки.

Фрэнсис встает лицом к лицу с эгоистом внутри себя. Рыжая бестия ухмыляется, замышляя недоброе, но Фрэнсис отворачивается, зная, что никогда не потребует от Генри то, что ему не понравится. Он слишком дорожит им и их дружбой, которую они несут и выстраивают уже столько лет.

Остаётся, возможно, разве что чётче обрисовать границы дозволенного.

Фрэнсис оставляет Генри около машины, вручает тому аптечку на всякий случай и отправляется на поиски телефонного автомата; тот находится совсем рядом, как ни странно — у входа на кладбище, и он сразу же звонит домой, прося прислать к ним кого-нибудь с авто, способного и вытащить увязшую в кювете машину, и отвезти их самих до больницы.

— Скоро приедут, — он тепло улыбается Генри, возвращаясь обратно. — Как ты? Всё хорошо? Извини, что каникулы начинаются… так. Обещаю, с этого момента — никаких больше происшествий.

+1

25

На вопрос Френсиса, Генри лишь неопределённо кивает головой.

— Кажется да.

Его взгляд задумчив, равно как и голос. Генри сомневается в себе, понимая, что невзирая на все свои маневры, разумеется, не может понять и постичь то, что Френсису понятно и ясно без каких-либо усилий. Наверно в этом имеется некая магия человеческого естества, недоступная Винтеру. Сам он уже давно считает, что всё, что связано с человеческим, с мирским, не увлекательно. Куда более увлекательно подниматься к божественному, ступать к Олимпу, спускаться в Аид, дабы познать его глубины — одним словом, всё, что угодно, лишь бы забыть о том, что ты смертен и слаб. Ещё со времен своей болезни Генри презирал себя за слабость, и потому сделал всё, лишь бы гнёт этого разлагающего чувства его никогда не касался.

Но сейчас, стоя на ветру, обнимая Абернати, Генри чувствовал себя слабым. Перед неизведанной им стихией, что бушевала в рыжеволосом молодом человеке, чья кожа пахнет пудрой и ирисами, а в глазах отражается дивный новый мир, доступ к которому для Винтера закрыт.

— Мне нужно подумать обо всём этом, Френсис, — наконец говорит Генри. Он забирает у Абернати сигарету, делает пару затяжек, перед тем, как бросить недокуренную сигарету на землю и наступить на неё ботинком. — Но я хочу, чтобы ты знал — я всегда рядом с тобой и … Мне нравится то, что мы делаем вместе. Будь то учёба или … Не совсем. Просто мои реакции … Не похожи на реакции других. Но ты сам сказал — к чему равняться на всех прочих.

Он даже пытается сейчас улыбнуться. Но улыбка выходит грустной, ломкой, мимолетной. Рука Генри тянется к руке Френсиса. Он сжимает его пальцы в своих, подносит к губам и целует. И лишь тогда выпускает, когда Абернати говорит о его ране.

— Думаю, что ты прав. Хотя мне совсем не больно.

Не удивительно.

Они возвращаются к машине. Всё это время Генри сумрачно молчит, пытаясь постичь то, что творится в его душе. Он встревожен, обессилен и расстроен, но при этом он ощущал приятное волнение, словно он вот-вот готов был встать на пороге удивительного открытия, но всё никак не может подобрать ключ к замку. Это и тревожило, и побуждало продолжать во что бы то ни стало. Его мучила мысль о том, что Френсис, получив в ответ на своё излияние, столь странное явление, как признания Генри Винтера, отстранится от него, разочаруется. Но слова Абернати о том, что он по прежнему рядом, несколько успокоили Генри, который уже было начал злиться на себя за собственную душевную немощь.

— Да, всё хорошо, — тем не менее Винтер не притрагивается к содержимому аптечки. Всё то время, пока Френсис отсутствовал, Генри стоял прислонившись спиной к машине, заложив руки в карманы пальто, и смотря куда-то в сторону от кладбища. Ему не хотелось двигаться, думать — лишь зацепиться за что-то взглядом, и замереть в спасительной бесчувственности. — Не беспокойся. Приключения нередко входят в планы поездок куда бы то ни было.

Когда они вернулись домой, то Генри почти сразу же поднялся к себе, не желая слушать излияния Оливии, чей голос, в драматические моменты бытия, звучал особенно назойливо. Он принял душ, переоделся и взялся за книги. Диалоги Платона ждали его. Когда Винтер закончил был уже поздний вечер. Сняв очки, он откинулся назад и замер, силясь унять неприятное покалывание в глазах. Расколотые очки он сменил на запасные, но они оказались недостаточно удобны. Нужно завтра посетить окулиста. Должно быть Френсис знает …

Послышался стук в дверь. Генри ответил, не меняя позы:

— Войдите.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-29 09:13:44)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1

26

Матушка обрушивается на него длинной тирадой, стоит только зайти в дом. Генри предусмотрительно скрывается у себя, оставляя его одного принимать родительский удар — Фрэнсис не может его в этом винить, и будь его воля, он бы сам поднялся к себе и не выходил до завтрашнего утра. Оливию он тоже понимает и ни в чём не винит — виноватый тут только он один.

Если бы он не полез к Генри с поцелуями, ничего бы не случилось: ни кювета, ни травм, ни глубоких разговоров. Не было бы странной, томительной неопределенности.

Правда, тогда их отношения не шагнули бы вперёд.

Фрэнсису нравится думать об этом как о развитии, а не как об откате назад; закончив диалог с матушкой, в котором он, конечно же, больше слушает, чем говорит, Абернати наконец поднимается к себе, скидывает с себя одежду, которая сейчас кажется тяжёлой и неуютной. И, как и думал с утра, он и правда замирает напротив зеркала, стоит только пройти мимо него без рубашки.

— Генри… — выдыхает он, рассматривая оставшийся след на ключице. Он продержится ещё не один день, судя по тому, как расползается по коже смазанная краснота, и Фрэнсис готов проверять его у зеркала каждое утро. Или три раза в день. Возможно, даже больше.

Пальцы скользят по шее и до пятна вниз, Фрэнсис трогает его подушечками пальцев, нажимает и вздрагивает всем телом от тихой боли, промелькнувшей под кожей. Ощущение, к его удивлению, оказывается приятным, и он задерживается пальцами на ключице ещё немного. Его собственное отражение притягивает его взгляд, он следит в зеркале за руками, которые на какое-то мгновение даже кажутся ему чужими, и почти не отслеживает тот момент, когда рука, не занятая ключицей и шеей, начинает свой путь вниз и, преодолев пуговицу и молнию на его повидавших за этот день приключений брюках, оказывается внутри.

Он поворачивается к зеркалу боком. Если на мгновение отпустить контроль и расслабиться, то можно представить, что это и правда не его руки сейчас на теле — а, к примеру, руки Генри. Ладони Винтера на самом деле намного больше его собственных, и он уверен, что смотреться будут совершенно иначе, но воображение Фрэнсиса делает всё за него, достраивая картинку и додавая ему нужных ощущений.

Ему — в силу возраста, склада характера и очень ярких картинок под прикрытыми веками — нужно не так уж и много времени, чтобы довести себя до пика. Фрэнсис отходит от зеркала, его ноги ватные и неподъёмные; он опускается на край кровати и падает на неё спиной, пачкает свой живот, ведя по нему рукой вверх, снова танцует пальцами по ключице и зажмуривается. Будь рядом Генри, он постарался бы не закрывать глаза вовсе — чтобы ничего не пропустить, ни одну эмоцию на его всегда серьёзном лице. Сейчас он может видеть его только когда под веками расползается темнота — и этого, в целом, хватает.

Остаётся лишь радоваться, что он не портит всё настолько сильно; остаться без возможности видеть Винтера он очень бы не хотел.

— Генри?

Он добирается до его комнаты ближе к ночи. Знает, что тот не спит и не уснёт в ближайшие часы, а сам даже не пытается; после душа и нескольких эссе он выжат до предела, но сна ни в одном глазу. Он открывает дверь, дождавшись разрешения, и заходит в комнату к своему гостю, погружаясь в привычную полутьму — Генри не любит яркий свет. А Фрэнсис любит всё, что нравится Генри.

— Я не отвлекаю? Не спится, — поясняет он. — Насыщенный день.

На стол рядом с книгами он ставит бутылку и два стакана, наполняет оба, приподнимает свой и касается им стакана Генри, чуть улыбаясь разлетевшемуся по комнате мягкому звону. «За тебя», — думает сказать он, он молчит, отпивая, и забирает стакан с собой, отходя к идеально заправленной кровати Винтера.

— Я почитаю немного у тебя? Можешь не обращать на меня внимание вовсе, я тихонечко, — он забирается на кровать с ногами, поправляя свой черный шелковый халат, который ненавидит после покупки, и с которым теперь не может расстаться. Платон не сильно занимает его, и большую часть времени Фрэнсис тратит на мелкие глотки и лёгкие взгляды на затылок склонившегося над книгой Генри. Абернати едва ли не облизывает глазами его плечи и массивную фигуру, рядом с которой чувствуешь себя в безопасности, и то и дело пытается вернуться к книге — но тщетно.

Он не следит за временем, но вскоре строчки начинают от него ускользать. Стакан отправляется на пол, а он сам сворачивается на кровати, всё ещё пытаясь держать книгу открытой и отвлекаться на шелест страниц, но через полчаса такой борьбы та выпадает из его рук, а он наконец проваливается в поверхностный, но такой долгожданный сон.

+1

27

Из плена стройных греческих фраз Генри вырывает явление Френсиса. Он заглядывает в комнату, где полумрак кажется плотным, как туман над рекой, и в какую-то долю секунды Генри хочется вскочить со своего места, затянуть Абернати в комнату и…

— Да, конечно, — кивает он, надевая очки и вновь поворачиваясь к книгам и своим записям, — Я буду рад компании.

Френсис наливает ему порцию виски, но Винтер не притрагивается к своей порции. Во всяком случае — до тех пор, пока греческий занимает его. Но не только о Платоне думает он. Сейчас мысли Генри заняты Абернати, присутствие и взгляд которого Винтер ощущает почти физически. Он мог бы повернуться, взять свой стакан, завязать непринужденный разговор — все, что угодно, лишь бы разорвать порочный круг тишины. Но Генри не делает этого. Он продолжает заниматься, возможно даже с большим усердием, чем обычно.

Наконец усталость берёт верх. Медленно, очень медленно, он закрывает тетради, книги, складывает все в аккуратные стопки. Стакан с виски теперь в его руке, а сам Генри задумчиво смотрит на спящего Абернати, который тонет в сумраке спальни, лежа в своём черном халате на кровати перед Винтером.

Наверное, он мог бы дотронуться до него, с настойчивой лаской продолжить то, что они делали вчера и сегодня. Наверное, в этом не будет ничего такого, тем более, что Френсис сам сказал — он готов помочь Генри. И сам Винтер, чья досада причудливо смешивалась с любопытством, возможно даже ощутит зачатки того удовольствия о которой столько толкуют.

Пальцы тянутся к галстуку. Генри, поставив бокал на стол, развязывает узел, затем расстегивает пуговицы на рубашке. Все еще не отрывая пристального взгляда от спящего, Винтер переодевается в пижаму. Ложится Генри не сразу. Он медлит, повинуясь непонятному ступору, и лишь спустя пару тройку минут, наконец кладет руку на плечо Абернати.

— Позволь мне прилечь рядом.

Он садится на край кровати, не убирает руки, перегибаясь через Френсиса, чтобы выключить свет. Абернати вздрагивает, слегка приоткрывая глаза. Секунда и они смотрят друг на друга в упор.

— Спи. Спи — я с тобой. Все хорошо. — голос Генри звучит глухо и ровно. Он мягко касается лба Френиса губами и отстраняется, чтобы снять очки.

Наконец Винтер устраивается рядом, вытягиваясь во весь свой немалый рост на кровати, где сейчас мало места для двоих. Но вряд ли его сие тревожит. Он закрывает глаза, обняв Абернати одной рукой и прижимается щекой к его плечу. Его смущает мысль о том, что сон покинет его сегодня, но не проходит и десяти минут, как Генри засыпает сном праведника, сжимая в объятиях всю сладость и искушение своего холодного, и, казалось бы, бесцветного бытия.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-30 17:09:31)

Подпись автора

— Видел ли вас кто-нибудь во время убийства?
— Слава Богу, нет. (c)

+1


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » Placeat diis