no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » redistribution of matter


redistribution of matter

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Henry х Francis
https://funkyimg.com/i/3c2Y4.jpg
♫ imagine dragons — birds

Генри занимается перестановкой участников их грядущих увеселений, и Фрэнсис чувствует себя от этого не более, чем пешкой в большой (пусть и не скучной) игре. А Фрэнсису иногда только дай повод, чтобы вылить всё, что копится внутри — и просто битыми стаканами он уже вряд ли обойдётся.

+1

2

Воодушевление накатывало на Генри подобно пенной морской волне. Ему нравилось это ощущение, так как в обычное время он не испытывал ничего подобного. Он даже гневался порой на себя, за то, что не в состоянии был прочувствовать все оттенки вкуса бытия. Но не в минуты подобные этой. В минуты подобные этой, он словно воспарял над землей, будто сам Гермес даровал ему крылатые сандалии. Многодневная проблема в лице Банни, казалась, вот-вот будет решена. И это так просто. Удивительно просто, как и все верно принятые решения.

Когда Джулиан на одном из уроков заговорил о дионисийских мистериях, Генри будто ударило током. Он словно наткнулся с размаху на стену из прозрачного стекла, открыл впервые глаза и понял — именно это ему нужно. Нет. Именно это нужно им. Он сразу же присовокупил к этой фантазии остальных, будто бы уже получил их согласие, словно никто из его друзей не мог сказать ему своё «нет». С другой стороны — не было ли это так? И не Джулиан ли научил его искусству красноречия и убеждения, как учил многому другому? В мыслях своих Генри рисовал профессора кем-то вроде Аристотеля. Себе же отводил скромную роль Александра. Позже, он долго беседовал с ним о своей фантазии, получая от Морроу негласное, но весьма явное одобрение, кое сквозило в его располагающей, всегда будто вопрошающей улыбке. В итоге Винтер уговорил всех, даже Банни, который воспринял грядущее, как некое весёлое приключение, ровным счётом ничего не значащее. Генри никогда не был высокого мнения об умственных способностях Банни Коркорана, однако, должен был признать — он превзошел себя, когда дело дошло до подготовки к мистерии. Он вёл себя как записной идиот, нарушая пост, разражаясь тупым гоготком в самые ответственные моменты, и мало помалу Генри понял — пока Банни рядом, они ничего не добьются. Когда что-то или кто-то удерживал его на месте, Генри впадал в ярость. Нет, он не крушил мебель и не ругался на чём свет стоит. Он погружался в сумрак своих дум, где, подобно Аиду в подземном царстве, маялся до тех пор, пока свет дщери Деметры не озарял туманные чертоги его одиночества. Проще говоря — Генри искал выход, и лишь тогда мог чувствовать себя спокойным, когда находил его. Максимально простой и удобный способ избавиться от всех проблем.

Его спас знак судьбы. Птица, которая села однажды утром на подоконник его спальни в доме Френсиса. Генри не спал, проведя бессонную ночь за книгами, в числе которых был и Еврипид, взятый им для вдохновения. Он подумывал над тем, что неплохо было бы выпить чашку кофе, когда, подняв глаза, не уловил взмах тёмных крыльев прямо перед собой. Сощурившись, Генри задумался, вновь обратил взгляд свой к страницам книги. Он верил в знаки, готов был, подобно жителям Спарты, отправиться в Дельфы к оракулу, дабы лишний раз не искушать судьбу неверным шагом. Невозможно, зная столько о древности, оставаться глухим к тому, что говорят боги. Верил ли Винтер в богов? Он многое мог бы сказать об этом, если бы пожелал, но пока желания откровенничать на этот счёт у него не возникало. Разве, что с ... Впрочем, не важно.

Как то бывает в плохих и хороших детективах, сыщику приходит в голову идея, которая становится последним кусочком мозаики, кою до этого он безуспешно пытался собрать. В случае Генри Винтера, таким кусочком стал взмах крыла птицы, масть которой он даже не успел разглядеть. Раз Банни ни к чему не годен, то нужно просто заменить его кем-то другим. И кем же, если не Ричардом? Сам Генри ещё не до конца определился, что он думал о Ричарде — но он мог с уверенностью сказать, тот ему нравился. Хотя бы потому, что казался загадочным. В загадках кроется немало любопытного, и загадочные люди всегда притягивали его сильнее, нежели чем те, что жили с душой нараспашку. Страницы книги мягко шелестели под пальцами, Генри продолжал скользить взглядом по строчкам книги, но при этом думал уже о другом. И чем больше он думал, тем сильнее ему нравилась идея вовлечь Ричарда в предстоящую мистерию. Но что же Банни? Боги, Банни прекрасно проведёт время без них. Генри готов был биться об заклад, что Коркоран не отличил бы вакханалию от простой студенческой пьянки. Оставалось лишь одно — получить согласие других. И вот здесь имела место определенная проблема. Они все слишком мало знали Ричарда для того, чтобы столь полно раскрываться перед ним. Одной уверенности Генри, подкрепленной знаком богов, было мало для того, чтобы успокоить других. С другой стороны… Можно решить эту проблему путём небольшой, но работающей интриги. Постукивая пальцами по столешнице, Генри погрузился в размышления, на сей раз, куда менее тревожные, чем прежде.

В итоге он решил отложить беседу до второй половины дня. Ричард дремал у себя, утомленный похмельем, Чарльз и Камилла, с мягкой, сладостной ленностью слонялись по библиотеке — он играл на рояле, обрывая то один, то другой этюд на полузвуке; она открывала то одну, то другую книгу, читая пару строчек и тут же перескакивая на другие. Оба были утомлены и неторопливы. Банни и вовсе умчался на встречу с Клоуком. Френсис… Где Френсис? Генри решил начать с него, как с самого сложного звена из цепочки. Трудно было сказать, что именно больше всего смущало в Абернати Генри — его нервозность или же ленность. Отчего-то, если речь шла о людях талантливых, подобные недостатки виделись Винтеру особенно раздражающими. Тем не менее, Френсис, ко всему прочему, был ещё и слишком обаятельным для того, чтобы испытывать к нему какие-либо иные чувства, кроме дружеских. И потому Генри, в общении с ним, нередко, ощущал себя меж двух огней. Видя одно, он, тем не менее, не мог забывать о другом, что служило причиной их постоянных словесных пикировок.

Он нашёл его наверху. Сквозь едва прикрытую дверь пробивался косой луч света, прорезая длинную, дрожащую дорожку на гладком полу. Генри отворил дверь чуть шире. Его взгляд упал на огненно рыжий затылок Френсиса, где солнце вовсю пламенело в медных прядях волос, делая их похожими на золото-алый шлем.
— Френсис, — позвал он, едва стукнув кончиками пальцев по двери, — Френсис … Мне нужно с тобой поговорить об одном важном деле.
Не дожидаясь приглашения, Генри вошёл, затворив за собой дверь. В его, обычно бесстрастном, лице, сквозило нетерпение и решительность.

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

3

Фрэнсис соврёт, если скажет, что Ричард Пэйпен его не бесит.

Фрэнсис в последнее время вообще довольно часто врёт, натягивая на лицо маску заинтересованного слушателя или, того хуже, отличного друга, готового прийти на помощь; все эти «Да, Генри, продолжай, мне как и всегда нравится ход твоих мыслей», и вдобавок ко всему «Нет, Чарльз, я не хочу, уходи», которых Абернати никогда сам от себя и не ожидал бы. Никогда — до появления среди них Ричарда.

У них не складывается с самого начала; Абернати до сих пор угрюмо хмыкает каждый раз, когда в памяти всплывает наивное «Что?» от новичка, предложение которому в день их знакомства он делает с открытой душой и от всего сердца. Фрэнсис не любит, когда его динамят, а особенно когда делают это вот так. С первого же дня очерчивая пространство вокруг себя, в которое Пэйпену лучше не вторгаться, Фрэнсис чувствует себя чуточку спокойнее — правда, это совсем не помогает перестать копить внутри весь мусор и всю эту чернь, которую он однажды Ричарду выскажет.

Или не Ричарду — тот всё ещё кажется слишком ранимым, чтобы такое пережить.

Ты к нам? — Камилла улыбается ему с порога и протягивает руки, требуя объятий. Все мысли о новеньком стираются в одно мгновение, и вот Фрэнсис уже позволяет себе юркнуть в библиотеку и всем телом прижаться к Камилле. Они скользят по гладким, начищенным полам между массивными стеллажами под музыку Чарльза; Фрэнсис замирает каждый раз, когда у Маколея дрожит рука, и он меняет одну мелодию на другую, но заминки использует только для того, чтобы заправить Камилле прядь за ухо или поправить воротник её слишком кричаще распахнутой блузы. Ей, впрочем, идёт — и глубокий вырез с молочной кожей под тканью, и выбившиеся от танцев и алкоголя локоны.

— Нет, ma cherie, — Фрэнсис качает головой. — Я хочу забрать забытую тут вчера бутылку и пару книг — это чудесное утро стоит посвятить Шекспиру. Что скажешь? «Мой взор тебя рисует и во сне, и будит сердце, спящее во мне». М?

Абернати кладёт руку Камиллы себе на грудь, а после тянет выше, касается ладони губами. Выпуская девушку из объятий, он шествует к нужным ему полкам, выуживает оттуда два потрёпанных томика с сонетами. Камилла любит Шекспира, а Фрэнсис любит Шекспира и Камиллу.

Бутылку она приносит ему сама — на дне ещё достаточно виски, чтобы сделать это утро по-настоящему замечательным.

Скажи Генри, чтобы поднялся, если увидишь его? — просит она, выглядывая из библиотеки на удаляющегося по коридору Фрэнсиса.

— Милая, ты же знаешь, что он не танцует, — улыбается Абернати, но обещает передать Винтеру её приглашение.

Его появление не заставляет себя ждать. Фрэнсис только и успевает, что обновить себе один стакан и пробежаться взглядом по нескольким выбранным им сонетам для анализа — обычно они занимаются этим зимой, но в этом году Джулиан решает чуть изменить их программу, и никто среди них не смеет противиться.

Солнце несмелыми, но всё ещё теплыми лучами облизывает его затылок и беспорядочную копну волос, которую он не стремится привести в порядок после бурной ночи; здесь, в этом доме, нет совершенно никого, кто мог бы пристыдить его за неопрятный внешний вид, и иногда — хотя и крайне, крайне редко, — Фрэнсис позволяет себе расслабиться. Он переводит ленивый взгляд, уже подёрнутый приятной алкогольной пеленой, на дверь, окидывает им Генри Винтера с ног до головы.

И хмурится, замирая взглядом на лице Генри.

— Ты болен? — одно мгновение, и Абернати уже натягивает на себя маску внимательного собеседника и верного друга. Винтер кажется обеспокоенным, а если он отчего-то тревожится — то дело плохо. — Отвезти тебя в больницу? Знаю, обычно это твоя обязанность, но я могу помочь.

Фрэнсис тянется к бутылке и ко второму стакану, отставленному в сторону, но который он не убирает со стола — словно и правда ждёт кого-то. Или, возможно, надеется на чей-то визит.

— Выпьешь? — он не дожидается ответа; стакан Абернати заботливо вкладывает в ладонь Винтера, не упуская возможности скользнуть пальцами по чужому запястью. Ему кажется, или руки у Генри дрожат? — Присаживайся, пожалуйста. Я тебя очень внимательно слушаю.

Он указывает ему на кровать, а сам опускается за стол, за которым проводит всё утро. Комнатка не может похвастаться размерами, и Фрэнсис закидывает ногу на ногу, отодвигаясь подальше, чтобы ненароком не задеть Генри.

— Кстати, Камилла тебя искала. Они с Чарльзом в библиотеке, наслаждаются музыкой и чтением. Чарльз, правда, после вчерашнего едва попадает по клавишам.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-13 16:54:56)

+1

4

Генри отрицательно покачал головой. Нет, он не болен, хотя хаотичные скачки погоды, обливающие то дождём, то жаром, могли одарить его мигренью, от которой он страдал немилосердно, и вполне мог слечь на несколько дней. Иной раз, в особенно важные для себя моменты жизни, он боялся, что мигрень, со своей сокрушающей, болезненной силой, помешает ему, однако сейчас, подобно животному, он чувствовал, что не стоит опасаться телесной немощи.

— Благодарю, — ответил он Френсису на предложение выпить. Лучше начинать сложные разговоры, когда они чем-то умащены. Спиртное для этого подходит как нельзя кстати. Как, впрочем, и длительные ужины, наполненные переменами изысканных блюд. Обычно Джулиан любил беседовать о чём-то важном в конце ужина, когда подавали кофе и рюмку мятного, освежающе острого ликера. Генри уже успел побеседовать с Джулианом о своих сомнениях по поводу того, смогут ли они добиться желаемого, и надо сказать, после этой беседы он ощущал себя тягостно, словно почувствовал в реакции Морроу разочарование тем, что он, Генри Винтер, может сомневаться.

Он взял стакан из рук Френсиса, который тот подал с знакомой уже Генри чарующей мягкостью, затем присел на кровать, всё ещё собираясь с мыслями, и выбирая из того варианта, который ему казался наилучшим для эпиграфа к их беседе. Всё же, с Френсисом было сложно, будто пламя, что опалило его волосы, проникло и в характер, подарив нрав, способный вспыхнуть за секунду, а затем тлеть и пламенеть ещё долгое время.

— Что ты читаешь? — поинтересовался Генри, кивнув на книгу Абернати, затем, сделал глоток, неопределённым жестом руки встретив новость о Чарльзе и Камилле: — Может быть позже ... Мне бы не хотелось отвлекаться.

Ему также не хотелось видеть Чарльза. По какой-то причине (и Генри пока до конца ещё не разобрался, по какой именно) Чарльз его начал раздражать. Сначала он винил во всём пьянство приятеля, но позже поймал себя на мысли, что ему не нравится, что тот слишком уж надзирает за своей сестрой. Мысли о Камилле и вовсе ныне смущали Генри всё сильнее, хотя большую часть времени он был занят другим. Казалось, она всегда была рядом, он постоянно слышал её голос и смех, но последнее время при взгляде на неё, у Генри делалось неспокойно на душе. Он списывал это на трудности подготовки к мистерии, на то, что его нервы на пределе из-за Банни, и скорее всего так оно и было. Подлинная красота, как и ужас всегда вызывают тревогу.

— Тебе не кажется, — после недолгого молчания начал Генри, осторожно продвигаясь к началу своей осады: — Что мы ходим вокруг да окало в наших попытках с мистерией не потому, что недостаточно трудимся, а из-за более приземленных предметов. А именно из-за поведения одного из наших друзей?

Он взял эту манеру от Джулиана — побуждал собеседника назвать вещи своими именами самому, а потом взвешивал полученный результат, и теперь беззастенчиво пользовался ею. Солнце трепетало в волосах Френсиса, и отстранёно, глядя на него сейчас почти в упор, Генри подумал, что тот напоминает ему трепетного фавна — лукавого и свирепого.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-13 15:50:15)

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

5

Фрэнсис щурится на солнце, ведёт пятернёй по растрёпанным волосам — явный признак как нервозности, так и уютной расслабленности. Рядом с Генри Винтером он, правда, в равной степени часто ощущает и одно, и второе.

— Шекспир, — Абернати упирается локтем в стол, чуть откидывается назад. В своих ощущениях он напоминает себе разнежившегося на солнце рыжего кота, которого хозяева никогда не сгоняют с любимого места. Эту комнату он и правда любит, хотя сходу сможет найти с десяток вещей, которые делают ему некомфортно. Пачка сигарет Чарльза на подоконнике. Стакан, из которого он пил прошлым вечером, но оставил на книжной полке. Рубашка, которую в порыве пьяной страсти рвут чужие пальцы. Фрэнсис морщится в ответ на собственные мысли, продолжая: — Домашняя работа на среду. Ты ещё не начинал, что ли? Генри, ты и правда не в порядке?

Абернати качает головой. Генри определённо странный — немного странней обычного, что уже само по себе подозрительно; наверняка вынашивает в своей полной планов голове очередное нечто, на которое все вокруг смогут выдохнуть разве что восхищенное «Ах, Генри, до чего же это прекрасно!».

Фрэнсис делает неспешный глоток. Горлу становится приятно и обжигающе горячо одновременно — наверное, мог бы жечь и настоящий огонь. Солнце продолжает путаться у него в волосах и облизывать кожу; он резко выпрямляется, когда Винтер, наконец, касается сути — так, как всегда любит делать, осторожно и ни к чему не обязывающе.

— Нет? — голос Фрэнсис отчего-то понижает, словно за дверью может стоять кто-то лишний. — Не кажется. У тебя же всё под контролем всегда, разве не так?

Остатки виски он болтает в стакане — чуть более активно, чем мог бы позволить этикет, но когда он наедине с Генри, то можно рассчитывать и на такие вольности. И, наверное, на многие другие тоже.

— А кто тебя смущает? Чарльз? — Фрэнсис притворно хмурится, поднимает глаза к потолку, делая вид, что увлечён серьезным мыслительным процессом. — Он в последнее время какой-то нервный, я заметил. Наверное, бесится из-за Пэйпена, ты видел, как он пялится на Камиллу? А Чарльз же такой собственник.

День, когда он назовет Ричарда по имени, наверняка войдёт в историю.

Абернати допивает свой виски в один глоток, стакан с громким стуком отправляется на стол, пока он тянется руками к бутылке — и чтобы налить себе ещё, и чтобы унять мелкую, заметную пока только ему дрожь в пальцах. Он может натягивать какую угодно маску на себя, какую угодно личину — от ловеласа до милого дурачка, как сейчас, — но вот с руками он ничегошеньки сделать обычно не может.

— Или ты про Камиллу? Но она же такая душка, — Фрэнсис входит в образ настолько, что вылезать обратно в суровую серьёзность не хочется. Знает, что придётся: совсем скоро Генри встряхнёт его, образно или и правда ухватив за плечи, но сейчас у него есть ещё несколько сладких мгновений, из которых он планирует выжать всё возможное. — Погоди… Ты же не про меня? Я что-то сделал не так? Генри?..

На месте Винтера он бы отвесил самому себе оплеуху. Но, зная обычного Генри, тот будет терпеть до предела, а предел этот едва ли кому-то удавалось достичь.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-13 20:13:55)

+2

6

Упоминание Шекспира тёмным камнем упало куда-то в глубину сознания Генри. Он действительно забыл о домашнем задании, занятный своими мыслями о мистерии, о Банни, о Ричарде и предстоящей рокировке. Обычно с ним такого не случалось. Обычно он никогда не забывал о домашних заданиях Джулиана, и фраза Френсиса о том, что с ним не всё в порядке, несколько резанула Винтера. Да, он готов был отвечать хоть перед судом, что с ним всё хорошо, и более чем хорошо, однако истина заключалась в том, что он не до конца сознавал то, что действительно происходило. Может быть недели поста были тому виной, а может быть фантазии о вакханалии настолько затмили всё, что вытеснили Генри из привычного круга жизни. Интересный поворот событий. Нужно будет подумать над тем, как уже сама мысль о божественном влияет на привычный ход бытия человеческого.

Вслух, разумеется, он сказал другое. Слегка нахмурившись, он скользнул взглядом вдоль стены, не желая смотреть на Френсиса в эту минуту:

— Я уже закончил. Честное слово — со мной всё хорошо, Френсис, — казалось, что эта забота Абернати Генри даже немного раздражает, да она и раздражала, вот только не из-за Френсиса, как такового, а из-за того, что сам Винтер позволил себе продемонстрировать рокот шторма, что сейчас бушевал в его душе. Приподнял завесу тайны неловкой рукой, хотя никогда этого не делал: — К тому же, сейчас есть вещи куда важнее Шекспира.

Почему все они не думают об этом ежечасно и ежеминутно? Почему не настолько проникаются идеей вакханалии? По крайней мере, Генри казалось, что это было так. Сам же он едва ли не трепетал, когда по крупицам собирал информацию о том, что им надлежит сделать, разрабатывал планы, предвкушал и разочаровывался, чтобы начать вновь и снова разочароваться. Если всё получится, то их ждёт экстаз божественного единения, прозрение, соприкосновение с миром, который прочим смертным недоступен. И как, скажите на милость, можно думать о чём-то другом? В этом-то и состояла главная проблема Банни. Невозможно жить божественным, и, при этом, заедать бургерами с молочным коктейлем постную пищу. Это было сродни святотатству, и боги, рано или поздно, покарают Банни за это. Он же, Генри, умывает руки, и не намерен продолжать втаптывать в грязь плоды того, чего им всем предстоит добиться. Винтер верил, что они добьются. Он не желал предавать доверие Джулиана.

— Да, но тем не менее, иногда появляются ... Непредвиденные обстоятельства, — у него, конечно же всё под контролем. Иначе бы он не пришёл сюда. Сделав ещё один глоток, Генри продолжил: — Контроль не подразумевает отсутствие свободы выбора у других.

Была бы его воля, он, наверно, посадил бы Банни под замок, на хлеб и воду. Но поскольку это невозможно, то проще избавиться от него. Тем более, что вреда от этого никому не будет.

Как он и предполагал, Френсис начал вести себя нервно. Хитросплетения внутреннего мира Абернати всегда были загадкой для Генри, который не привык ни к частой смене настроения, ни к той особенной тревожности, которая побуждала Френсиса то к приступам ипохондрии, то к излишней манерности. Наблюдая всё это, Генри если не терялся, то чувствовал себя не в своей тарелке, и потому ещё больше погружался в свой сумрачный мир, выдавая оттуда резкие, иной раз нелестные комментарии. Правда сейчас в нём ещё теплилась надежда, что Френсиса можно успокоить. Потому, Генри проигнорировал его наигранные вопросы, снимая очки, доставая из кармана платок, натирая стёкла до блеска. Он надел их, и только тогда ответил, наблюдая за тем, как приятель наливает себе порцию нервным жестом:

— Пока, я вижу, что ты слишком взволнован. У тебя есть для этого причины? Ты хорошо себя чувствуешь? — он выглядел сейчас почти обеспокоенным, но продолжил между тем весьма безжалостно: — Если Чарльз ревнует Камиллу, то из-за чего тогда бесишься ты? Неужели из-за Ричарда ... Мне думалось, что он тебе приятен. Разве нет? Не ты ли его сюда пригласил?

Что там между ними происходило Генри касалось мало, но если это «что-то» может быть проблемой для осуществления его плана Винтера не устраивало. Пламя нужно постараться загасить.

— Разумеется, дело не в вас. Дело в Банни. Налей мне, пожалуйста, ещё.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-13 18:06:05)

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

7

Иногда Фрэнсису хочется растаскивать всё, что говорит Генри, на цитаты. Увековечивать их где-нибудь на тонких листках бумаги, на партах, на стенах; он не приветствует вандализм, но это в его понимании больше тянет на искусство. «Контроль не подразумевает отсутствие свободы выбора». Может, это Платон, а он и не различает?

— Непредвиденные обстоятельства, — бормочет Абернати, губами касаясь края бокала. Зная, как любит Генри просчитывать всё наперёд, ему удивительно и немного тревожно слышать о подобном — уж если он не смог в своё время предугадать подобных исходов, значит, дело и правда из ряда вон выходящее.

Придуриваться дальше ему не дают. Имя Ричарда становится триггером, сдерживаться после которого Фрэнсису удаётся с трудом: он медленно, словно отмеряя, наливает себе виски, убирает стакан на стол и тянется за стаканом Генри.

— Я не хочу говорить о Ричарде. Разреши мне эту вольность?

На Генри он не смотрит. Руки дрожат; Фрэнсис закусывает губу, наклоняя бутылку, но несколько капель предательски проливаются ему на колено. Он вздыхает, возвращая полный стакан Винтеру.

— Он… — Фрэнсис кисло улыбается, занимая свои пальцы рукавом халата, который внезапно оказывается так приятно теребить. О Ричарде говорить он правда не хочет, но почему-то всё же говорит: — Он мне не «приятен». Я не знаю, как объяснить, он просто… — всё-таки «хорош собой», например. Одевается средне, но над этим вполне можно поработать. У Пэйпена приятный голос, да и пахнет от него, как отмечает Фрэнсис, подходя однажды ближе позволенного новым знакомым, весьма хорошо. — Не как мы. Я пригласил его, потому что думал, что вам это будет интересно и важно.

Враньё, которое обычный и не встревоженный Генри распознал бы ещё с полуслова. Абернати надеется, что этот Генри, голова которого занята деталями огромного и сложного плана, некоторые нюансы всё-таки пропустит.

— Я думал, он нравится тебе, — добавляет он.

Его ревность похожа на свернувшуюся под рёбрами змею. Она, скрученная тугим комком большую часть времени, мирно спит — Фрэнсис за эти годы учится держать себя в руках и в рамках, за которые иногда осторожно выглядывает, но никогда не выходит полностью. Сейчас, как ему кажется, он ступает на очень опасную территорию. Один шаг в неверном направлении, и всё то спокойствие, которое они с Генри нарабатывали и копили между собой, будет разорвано в клочья. Он старается как можно скорее перевести тему:

— А что Банни? — стакан снова красуется в его руках, виски на солнце искрится всеми оттенками от жёлтого до янтарного, и Абернати рассматривает гуляющие по поверхности блики, лишь бы только не смотреть на Винтера. — Он ведёт себя абсолютно так же, как и всегда — как, собственно говоря, Банни. Ничего нового, разве нет?

От Фрэнсиса, к сожалению, многое ускользает. Он понимает это: по обрывкам чужих разговоров, по тем взглядам, которые Генри кидает то на Банни, то на Чарльза, думая, что в этот момент за ним никто не смотрит. Сейчас у него есть время — совсем немного, но всё же достаточно, чтобы пробежаться по лёгким, почти уже стёршимся воспоминаниями, чтобы собрать ломкие кусочки мозаики в одну цельную картинку. Идея, возникающая у него в голове, кажется ужасающей. Настолько, что он начинает издалека — так, как делает обычно Генри.

— Только не говори, что хочешь, чтобы Ричард к нам присоединился.

Ему достаточно крохотной, секундной тишины, чтобы достроить всё в своей голове до конца. Возможно, это можно списать на алкоголь — а может, как когда-то говорит Генри, ум у него и правда довольно подвижный.

— Только не говори, что хочешь позвать Ричарда вместо Банни.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-13 21:08:48)

+2

8

Порой Френсису удавалось затронуть некие струны в душе Генри, которые своеобразно откликались на этот безмолвный призыв. Что это такое и почему он испытывал это, Винтер не знал и не желал разбираться. Иной раз эти непонятные, лишние, ненужные чувства мешали ему, иной же — он поддавался им, и был почти ласков с Абернати, если, конечно, в его исполнении что-то можно было назвать лаской. Со стороны Генри не видел себя, хотя и понимал, какое впечатление производит на людей. И потому не стремился всем и каждому явить то, что он способен искренне за кого-то волноваться. Так уж получилось, что Френсис входил в этот список избранных. Надолго или нет — сказать было невозможно. В мозгу Винтера, устроенного по лекалам умов древности, не существовало ни прошлого, ни будущего, в нём рассыпалось миллионами частиц одно лишь настоящее. Незыблемая вечность.

— Прошу тебя, Френсис, впредь, — голос Генри прозвучал холодно в этот момент, — Не стоит делать что-либо через силу. Этим ты создаёшь проблемы себе, и будишь в других неверные представления о происходящем.

Откровение это было Генри неприятно. Он понимал, в глубине души, что Френсис прав. Ричард не такой, как они. С отстранённой проницательностью человека, который подмечает мелочи, но которому глубоко наплевать на всех, Винтер видел, что Пэйпен где-то лжёт, где-то скрывает то, что не желает демонстрировать другим. Обычный человек — но сие не порок. Обычных людей дюжины дюжин. Но в данный момент это значения не имело. Генри был нужен Ричард для определённых целей, и менять свои планы он не собирался.

Тем не менее, влекомый той самой тревожной нотой, которую зажёг в нём Френсис, Генри поднялся на ноги. Он отставил стакан в сторону, даже не пригубив его, и подошёл к сидящему Абернати, чей профиль смягчали солнечные блики. В золотистом мареве тонуло все — углы мебели, стены, пол, страницы книги, что лежала раскрытой на столе. Рука Генри мягко легла на плечо Френсиса, пальцы прошлись от плеча к лопатке и обратно в успокаивающем движении. Так, или почти так, обычно гладят котов, которых растревожила весенняя гроза.

— Очень странные подарки, не находишь? Ты мне можешь честно сказать — что с тобой происходит?

Он видел, что Абернати взвинчен, почти что наэлектризован, что, вкупе с алкоголем могло дать взрыв. Его следовало бы успокоить, показать, что с ним рядом находится человек, на которого можно положиться. Обычно это работало тогда, когда Генри отправлялся с Френсисом  в больницу, ведя там долгие переговоры с врачами на тему здоровья «умирающего» в очередной раз Абернати. К сожалению, слова здесь имели вес крайне незначительный, в то время, как тактильный контакт мог возыметь своё благотворное действие. Если, конечно, Френсис уже не перешёл свою черту.

При упоминании Банни Генри вздохнул.

— В том-то и дело, что ничего нового, я..., — он прервался, но вместо того, чтобы продолжить вернулся к своему стакану. Уже собирался что-то сказать, когда Френсис, наконец, нащупав суть визита Генри, и всех его куртуазий, задал ему прямые вопросы. Этот всплеск озарения даже вызвал улыбку на губах Винтера — всё же Френсис очень умён и остр, жаль только тратит время не на то. Генри не стал отпираться.

— Да, — просто сказал он, глядя на Абернати поверх очков, теперь лицо собеседника причудливо расплывалось в солнечном тумане, — Более того — другие поддержали мою идею. И мне бы хотелось, если ты не возражаешь, узнать, чем вызвано твое несогласие. Ведь ты против, если я не ошибаюсь?

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

9

«Да что ты знаешь о пробуждении неверных представлений о происходящем», — хочет воскликнуть Фрэнсис, поднявшись с места и начав мерить шагами комнату, но вместо этого он плотно смыкает губы и молчит. Пальцы, влажные от пролитого алкоголя, сжимают стакан так плотно, что начинают скрипеть по стеклу.

— Извини, — выдыхает он спустя какое-то время, но чувствует, что этого может быть недостаточно для Генри Винтера и правил, по которым он обычно живёт, и поэтому добавляет: — Этого больше не повторится.

Земля перестанет вращаться в момент, когда Фрэнсису Абернати разонравится врать.

Прикосновение Генри к плечу, на удивление, совсем не то, чего ему сейчас хочется. Ему хочется, на самом деле, так мало: чтобы его наконец заметили. Порой даже кажется, что не важно, кто именно это будет — Генри или Чарльз, или даже тот самый, прости Господи, Ричард, отшивающий его в первую же минуту знакомства. Ему хочется искренности и настоящести, а не спланированных диалогов и выверенных до миллиметра жестов, дурацкого этикета, который запрещает жить на полную.

Он едва сдерживается, чтобы не отбросить руку Генри прочь. Такие моменты у Винтера бывают слишком нечасто, чтобы их еще и портить.

— Ничего со мной не происходит, — ворчит он. Стакан, от греха подальше, снова отправляется на стол, и пальцы тут же начинают чувствовать себя слишком фривольно. Фрэнсис сцепляет их в замок. — Я просто не доверяю ему, вот и всё. Имею я право на своё мнение или нет?

Ему не нравится то, что происходит у него внутри. Там уже совсем не спящая змея, а целый клубок, спутавшийся так, что потянешь за один конец — и разинут ядовитые пасти сразу все. Он буквально физически ощущает, как его затапливает злостью и горечью, которую хочется сплюнуть под ноги Винтеру, отринув приличия. Генри за все годы их знакомства видит его и не в таких состояниях. Генри за годы их знакомства мог бы уже наконец сделать какие-то выводы — и не говорить того, что говорит сейчас.

— Другие поддержали твою идеи? — если бы у предательства был в этом мире какой-то звук, Фрэнсис точно услышал бы его сейчас: как трещина, идущая по стене от основания и до самого верха, раскалывая её пополам. — Да какого ж чёрта, Генри!

И вот оно: Фрэнсис подскакивает. Одинаково сильно хочется вылететь за дверь и плеснуть Генри в лицо этот несчастный виски, сказать всем им убираться из этого дома и забыть дорогу к нему, и Абернати рьяно сжимает кулаки, короткими ногтями расцарапывая свои ладони.

— Все против меня, значит, да? Один я такой остался, несогласный, и порчу вам всё веселье? — он жестикулирует активнее обычного, указывая то на себя, то на Генри. — Почему никто не думает, что связываться с Пэйпеном может быть опасно? Почему все сразу стали доверять ему, словно он золотистый ретривер, не способный ни на что, кроме как весело скакать рядом и выполнять команды хозяев? Откуда ты знаешь, что у него внутри, Генри, и с какими именно помыслами он напросился к нам в класс?

Ему начинает не хватать пространства. Фрэнсису кажется, что он словно увеличивается в размерах — или же уменьшается комната вокруг него. Одно движение рукой, и он уже может коснуться нагретого солнцем стекла в окнах. Одно движение другой — и он захлопывает открывшуюся сквозняком, гуляющим по дому, дверь.

Еще один взмах — и его стакан, всё ещё частично полный, летит на пол к ногам Винтера, к счастью всего лишь глухо ударяясь об пол и обдавая видавшее виды дерево скудной янтарной волной.

Звук отрезвляет, но совсем не способен хоть как-то приглушить гнев в груди Абернати. Ему хватает всего пары шагов, чтобы касаться коленками коленей Винтера, и чтобы нависать над ним, сидящим на краю кровати, со всей высоты своего роста.

— Если ты планируешь, Генри, выбросить меня отсюда, — Фрэнсис опускает свою ладонь Винтеру на грудь — туда, где у нормальных людей находится сердце, — и заменить этим калифорнийским мальчишкой, то это будет последнее, что ты сделаешь в нашей с тобой дружбе.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-14 08:38:48)

+2

10

Извинения Френсиса Генри встретил с непроницаемым лицом и лишь кивнул. Не извинения были ему нужны. Он желал докопаться до сути, которая ускользала от него, пробуждая под ледяной коркой его сознания раздражение.

Невзирая на весь свой незаурядный ум, на эрудицию и кажущееся спокойствие, кое роднило Генри с неким монументом, в некоторых вопросах он был поразительно не осведомлен. И не только в том, что касалось высадки людей на Луну и иных достижений прогресса. По части чувств и эмоций он не мог сказать ничего, ибо сам крайне редко что-либо испытывал. В этом не было вины других людей — в этом заключался изъян Генри, та трещина, что превратила сосуд его души в негодный. То, что Джулиану удалось пробудить у Генри к себе привязанность, кою Винтер про себя почитал за любовь, было уже достижением, на которое были немногие способны. Обычно, он не испытывал даже интереса, однако близкое единение с Френсисом, Чарльзом, Камиллой, даже Банни, посеяло в Генри ростки теплоты. Откуда-то из книг он знал о дружбе и какой она должна быть, и применил эти знания на тех с кем его свела судьба. В конце концов — это работало. Но в случае с тем же Френсисом давало регулярные сбои. Возможно виной тому была его ориентация, или желание эмоций, или еще что — для Генри это было загадкой. Тем не менее, Винтер научился хоть как-то реагировать на эти всплески, пусть даже в глубине души недоумевал. Сам он никогда и никого не ревновал, не желал любви, экстаза соития, даже обыкновенной ласки — ничего такого. Все это пустяки и суета. Но если Френсису так хочется — пусть будет, коли это его успокоит.

— Безусловно имеешь, — он ещё раз погладил Френсиса по спине, поднялся выше, задержав свою руку на огненном затылке, и наконец оставил Абернати.

Всё, что случилось потом, после признания, которое являлось довольно наглой ложью, ибо Френсис был первым, к кому Генри отправился, не удивило Винтера, но заставило его болезненно поморщиться. Не о том думает Абернати. Не о себе здесь нужно думать, а об их общей идее. О том, чтобы получить результат. К чему размениваться на частности. Тем не менее, кое-что из того, что говорил Френсис было весьма здраво — Генри действительно не знал Ричарда. И решил предложить ему участие лишь потому, что оценил его видимый потенциал, нисколько не касаясь глубины. Возможно это ошибка. Возможно. Но и это проблема решаема. Нужно только понаблюдать за ним пристальнее и сделать кое-какие шаги.

Впрочем, об этом Генри не стал говорить сейчас Френсису — уж слишком тот был раздосадован. Стакан полетел к ногам Винтера. Он не вздрогнул, лишь поднял взгляд на Абернати, который стоял вплотную к нему, протянув вперёд руку, касаясь его груди. Весьма красноречивый жест. Можно сказать — достойный греческой драмы. Генри оценил его.

— Френсис, послушай меня, — он старался говорить как можно более мягко, тепло, чтобы в его голосе не сквозило раздражение, — Ты дорог мне и твоё место останется за тобой навсегда. Почему ты мне не веришь?

Теперь рука Генри легла на запястье Абернати, но не для того, чтобы оттолкнуть или причинить ему боль. Винтер в своём движении постарался быть чутким, снова пробуя себя в ласковом прикосновении и участии.

— Не нужно так переживать. Тебе станет плохо. Ты же не хочешь, чтобы у тебя прихватило сердце или случился приступ тахикардии? — с усилием Генри усадил Френсиса рядом с собой, всё ещё держа того за руку. Его не покидало ощущение, что он пытается обезвредить бомбу или усмирить хищника, — Ты прекрасно знаешь, что все мы любим тебя. И не пойдём против твоего решения. Иначе зачем бы я спрашивал твоего мнения? Я мог бы поставить перед фактом, только и всего.

Он уже ставил его перед фактом, однако обкладывал сей факт ватой и плюшем, чтобы тот звучал не столь очевидно. Вместе с тем, кое-что в словах Абернати подсказало Генри истинное положение вещей, кое он не замечал, а именно —появление Ричарда внесло смуту, и, быть может, Банни вёл себя так не просто потому, что Банни, а по более глубоким мотивам. Однако, уж коли они хотели соседствовать с  Пэйпеном и впредь, то надлежало решить этот вопрос как можно скорее.

— Почему ты считаешь, что он опасен и может нам навредить? В конце концов — мы не собираемся делать ничего противозаконного. У Ричарда нет здесь друзей. У него ничего нет. Разве ты не видишь, что он, в какой-то мере ... Зависим от нас?

Веснушки Френсиса хаотично разбросаны по белой коже лица. Сжимая его руку, Генри показалось, что тот дрожит, потому он вновь положил ладонь на его спину. Он говорил с ним спокойно, смотрел на него со всей уверенностью, как делал всегда, когда на Абернати нападал приступ ипохондрии, и он готовился отправляться на кладбище. Ничего страшного не происходит, ведь так? У тебя лишь немного расшалились нервы. Хочешь я заварю тебе чай?

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

11

Фрэнсису отчаянно сильно хочется поверить Генри, расслабиться и сбросить с себя все оковы и всё ненужное, тянущее его к земле мёртвым грузом. Скользкие змеи внутри него наконец выпутываются из клубка собственных тел, но только для того, чтобы неспешно, словно смакуя, обвить Фрэнсису шею — и воздуха вмиг перестаёт хватать.

— Потому что я вижу, как ты на него смотришь, Генри, — Абернати не сопротивляется, когда его усаживают на кровать — так он сделает себе только хуже. В глазах мутнеет так быстро, что он едва успевает опомниться и ухватиться за первое, что попадается под пальцы свободной руки — за рукав Генри, который под его цепкими пальцами тут же идёт складками.

Он хватает ртом воздух, стараясь хоть как-то избавиться от давления в груди. Всё, началось снова? Так и ощущается близкий конец?

— Кажется, приступ уже начался, Генри, — выдавливает Фрэнсис и приваливается к Винтеру плечом, а потом, чуть наклоняясь вперед, прижимается к его плечу виском и закрывает глаза. Его учил так один из врачей, в слова которых он не всегда и верит; еще лучше — согнуться совсем, но при Винтере как-то неловко. При нем Фрэнсис ненавидит чувствовать себя слабым. — Дай мне минутку, пожалуйста.

Проходит, в итоге, не одна и даже не две — Фрэнсис не считает, вместо этого отвлекаясь на мелочи вокруг: на тихое, размеренное дыхание Генри, на его ладонь под чуть дрожащими пальцами, по которой Абернати выводит даже ему не сильно понятные узоры.

Кожа у Генри мягкая, словно он ухаживает за ней лучше самого Фрэнсиса.

— Я не верю, что вы не пойдёте против. Это смешно. Тебе так не кажется? — тихо говорит он. Буянить больше не хочется — он боится дальнейшего помутнения в глазах и более сильного биения в собственной груди, словно сердце и правда, как порой пишут в романах, готовится выпрыгнуть наружу. Впрочем, становящийся уверенней с каждым словом голос, приобретающий вместе с ней непривычную холодность, может быть куда неприятнее битого стекла. — Смотри, как всё будет, Генри: ты — совсем не тот человек, который отказывается от своих планов и решений, тем более таких важных для тебя. А я знаю, что для тебя это очень важно. И если потребуется, ты заменишь меня так же легко, как думаешь сейчас заменить Банни. Может, ты даже позовешь его вместо меня обратно — он же у нас с ветром в голове, его привлекут абсолютно любые события, даже те, сути которых он в итоге не поймёт. Или я не прав?

Фрэнсис отчаянно надеется на то, что он и правда не прав. В ином случае ему будет не просто больно — а невыносимо больно жить и дышать рядом с этими людьми.

— Не отвечай, не надо, — он отрывает пальцы от ладони Генри, отодвигается от его плеча, моргает, прогоняя остатки пелены перед глазами. — Это все тахикардия, я уверен, она еще и рассудок мутит. Надо обязательно показаться врачу…

Он забирается на кровать с ногами, отодвигается к самой стене, вжимается в неё спиной и обхватывает руками тощие коленки. В такой позе он похож на ребёнка, да и мысли у него совершенно ребяческие сейчас — эгоистичные и гадкие, совсем не подходящие человеку его возраста и статуса.

— Я просто не могу понять, почему ты не считаешь его опасным. Почему ты считаешь его способным не только принять участие, но и сохранить все в тайне, дело же не в наличии друзей, захочешь проболтаться — вывалишь всё местной уборщице. Но… наверное, в чём-то ты прав. С нами ему всяко лучше, чем без нас. Возможно…

Он обдумывает свою мысль достаточно долго, чтобы у Генри начало иссякать терпение, но даже если это и правда так — Фрэнсис этого не замечает.

— Возможно, имеет смысл… сделать его еще более зависимым?

Для этого, правда, придется очень хорошо вживаться в свою роль: быть хорошим другом и слушателем, приходить на помощь и улыбаться широко, но, к счастью, не так, как этого требуют вычурные приёмы, на которые ему иногда приходится ходить вместе с матерью. В целом, ничего для него невозможного тут нет. Вот только переступать и пересиливать себя — не совсем то, чем Фрэнсис любит заниматься.

— Быть бы на сто процентов уверенными в успехе, Генри. Страх, что что-то пойдет не так, не даёт мне покоя день ото дня.

+2

12

Слова Абернати застали его врасплох.

Как я на него могу смотреть? — Генри настолько был изумлен этой фразой Френсиса, что даже невольно поймал себя на мысли — неужели его расчетливый интерес может быть истолкован превратно, причем не только Френсисом, но и всеми остальными тоже. Не привыкшей подкрашивать направление своих мыслей лишними эмоциями, Винтер ощущал всякий раз поразительное замешательство, когда дело касалось чувств — любых, даже самых обыденных.

Генри не любил, когда что-то было ему неподвластно, и старался как можно быстрее отделаться от неловкого чувства собственной беспомощности. Правда сейчас он, всего лишь, кладет руку на плечо Френсиса, ощутимо сжимая то пальцами. Приступ, по крайней мере, ему понятен, и потому он не сопротивляется, не пытается отстраниться, когда Абернати прижимается виском к его плечу. С трепетной осторожностью, он пробегает пальцами по запястью Френсиса, выдыхает в сторону его головы пару фраз утешения, словно заговаривая боль древним заклятьем. Ничего такого не происходит — все привычно и не ново, даже движения ладони Генри словно заучены и отточены.

— Может быть ты хочешь воды? Или тебе нужно лекарство?

Невзирая на рост, силу и габариты, Винтера никогда не отличала грубость. Он, со своей осанкой старой балерины, скорее изобразил бы чопорную надменность, нежели чем позволил себе оттолкнуть или некрасиво подколоть Абернати в столь чувствительный момент.

— Не кажется, — тон его голоса был сух, — Ты делаешь поспешные выводы, основанные на собственных опасениях и тревогах.

Сейчас было самое время для того, чтобы позволить себе это манипулятивную фразу. Конечно, Френсис был прав — Генри была важна мистерия, и ради успеха, он вряд ли бы стал размениваться на сантименты. Тем не менее, Абернати не учитывал того крепнущего разочарования, кое поселилось в сердце Винтера по отношению к Банни. А значит никаких замен не будет. Нервозность и слабость здоровья Френсиса никоим образом не влияла на то, что они делали. Может статься, что чувствительность натуры Абернати и вовсе способна будет привести того к успеху. Опьяненный идеей, Генри никак не мог взять в толк, почему Френсис не видел очевидных вещей.

— Мне не нравится, что ты уже заранее предрешил свою судьбу и мое отношение к тебе. Позволь мне напомнить, что ты — не Банни. И то решение, что я принял насчет него, касается лишь его персоны.

Он хотел добавить что-то ещё, но повинуясь просьбе Френсиса умолк, глядя на то, как тот забивается к стене, прижав колени к груди. Тактильный контакт был нарушен, тепло чужого тела, которое согревало Генри, ушло, вернув привычную прохладу.

— Я не считаю его опасным потому, что не вижу никакой опасности. Хорошо, допустим он пойдет к декану и расскажет обо всем. Какие у него будут доказательства, и, главное — ты же не думаешь, что Джулиан так просто оставит в стороне подобное предательство?

Ричард не походил на глупца или болтуна. Он казался Генри весьма серьезным молодым человеком. Вместе с тем, некоторая загадочность Ричарда и его манера прятаться по углам, вполне могла будить некоторые подозрения. Здесь Френсис был прав, однако кормить его демонов Генри сейчас не собирался.

— Возможно и имеет, — он ухватился за то, что Абернати плавно начал соскальзывать на более мирную тему, — И что бы ты предложил для этого?

Генри сел поглубже, откинулся назад, прижавшись затылком к стене. Он повернул голову так, чтобы видеть Френсиса лучше, уперся взглядом в его щеку. Солнца по прежнему было слишком много, в комнате было жарко и душно.

— Чего ты боишься? Кроме проволочек — что может нам навредить?

Неприятная мысль кольнула его — у людей подобных Френсису, людей чутких и чувствительных, иной раз, слишком хорошо развита интуиция, которая и подпитывает их страхи. Интуиция, коя чувствует опасность задолго до того, как она подберется к ним на мягких лапах хищника.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-15 11:10:00)

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

13

Фрэнсис неопределённо машет рукой: он не хочет ничего объяснять Генри, ни про взгляды на Ричарда, ни про то, как это выглядит лично для него. Хотя, вероятность, что это замечает только он — ввиду того, что в прямом смысле отличается от остальных, — очень и очень высока.

Воды и таблеток он тоже не хочет. Ничего, в общем-то, уже не хочет; только покоя бы и тишины — подумать над собственными мыслями, которых в голове становится так много, что они туда едва помещаются. Вероятно, свой отказ от лекарства вскоре придется пересмотреть, если его раздумья выльются в приступ головной боли.

Абернати тянется рукой к плечу Генри. Пальцы касаются ткани и скользят к воротнику наверх, пытаются осторожно забраться под него, но в итоге замирают на шее, едва касаются линии роста волос. Физический контакт, как ни странно, всегда его успокаивает — даже если прикосновение всего лишь на кончиках пальцев.

— Мы с ним плохо начали, — говорит Фрэнсис и убирает руку, когда Генри откидывается назад. Пальцы перемещаются вниз и снова привычно находят ладонь Винтера. — Вернее, я-то начал хорошо, а вот он меня неприятно удивил. Возможно, стоит дать ему ещё один шанс. Ещё пожалеет, что тогда всё вышло… так.

Фрэнсис выдавливает странную, горькую улыбку. Собственные мысли и идеи ему не нравятся, но он — не дева из высшего света, краснеющая при каждом упоминании интриг и жестокости.

— Не знаю, — знает он всё, конечно же он всё прекрасно знает. — Может, ещё сильнее ограничить его от окружающих, чтобы других контактов, кроме нас, не осталось вовсе. Ты знал, что он водится с Джуди? Это же ужас.

Это довольно просто: вовлечь человека в собственный уже сформированный круг и запереть его там, не выпуская наружу. Правда, придётся постараться и приложить усилия, становясь единственной опорой, поддержкой и жилеткой даже в самые сложные ситуации в жизни. На какой-то момент Фрэнсис думает, что изначально это и был глобальный план Генри, до которого он сам додумывается только сейчас.

— А случиться может абсолютно всё на свете. Не знаю, вдруг пойдет дождь или, чего доброго, очень ранний снег, и всё вообще придется отменить? Вдруг в этот день у местных жителей будут какие-то свои празднования, и собираться в непосредственной близости к чужой территории будет опасно? Генри, пойти не так может что угодно. Я не вижу ни одного момента, в котором ты мог бы быть уверенным на сто процентов. Ну, кроме нас. Само собой, кроме нас.

Эгоизм и самолюбие вот-вот польются у него из ушей. Фрэнсис старательно меняет тему, касаясь того, что обычно предпочитает опускать:

— А что по этому поводу говорит Джулиан? Он знает о твоих планах на Банни? Что вообще он знает?

Осторожно перемещаясь со своего места, Фрэнсис тянется к залитому солнцем окну, чтобы распахнуть его и впустить потоки воздуха, полные ароматов трав и свежести. Он глубоко вдыхает, щурится на солнце и возвращается обратно под бок к Винтеру. От паники, тахикардии и желания провалиться в истерику не остаётся и следа — Генри, оказывается, мастер улаживания любых неприятностей.

Отредактировано Francis Abernathy (2021-05-15 12:56:05)

+1

14

Эти хитросплетения прикосновений напоминали медленный и гипнотический танец, в котором тела говорили на другом языке, нежели чем уста. Генри не сопротивлялся ласковости Френсиса, зная, что тому нужно сейчас чувствовать себя частью от целого. Зачем ему это требовалось Винтер не понимал, но полагал, что если это поможет Абернати успокоиться, то вреда в этом не будет. То, что, возможно, тем самым он давал некие надежды своему другу, ускользало от Генри. Когда-то они говорили об этом, и Винтер расставил чёткие границы дозволенного, полагая, что вопрос на этом будет исчерпан. Он совершенно искренне не понимал, что чувства нельзя так просто измерить математикой расчётов. Оттого те же вспышки ревности Френсиса вызывали в нём едва ли не шок. Но он не злился. По крайней мере, то, что наполняло его, не напоминало злость или же ярость. У этой эмоции скорее всего было своё название, но пока оно не пришло к Генри, осенив вдруг тревожащей сознание ясностью.

— О чём ты? Или ..., — этого, впрочем, следовало ожидать, — Хорошо, но ты же понимаешь, что некоторые люди реагируют на подобное негативно? Всё непривычное вызывает неприятие. Такова людская природа. И возможно для встречного шага, ему нужно получше тебя узнать.

Генри и вовсе для встречного шага к кому бы то ни было нужно ... Очень многое. Начнём с того, что плотские страсти его интересовали постольку поскольку. Когда-то он попробовал, и его реакция на пыл соития была сродни недоумению. И это всё? О любви он и вовсе не помышлял, предпочитая занимать свою голову другими вещами, хотя время от времени он ловил себя на мысли, что его притягивает к себе Камилла, с её трепетным магнетизмом и чарующей бесполостью. Если бы она пришла к нему, то он бы не стал возражать. Что же касается всего остального — Генри искренне не понимал, зачем Френсис столько тратит сил на переживания по поводу кого-то. Тем более, если от этих переживаний разрывается сердце и поднимается давление. Уж лучше почитать книгу. Или перевести очередную страницу Мильтона на латынь.

— Да, это хорошая мысль, —
кивнул Винтер, — Тем более, что он ещё спасибо нам скажет за то, что мы лишаем его подобного ... общества.

Создания схожие повадками с Джуди, вызывали у Генри раздражение. Он прекрасно помнил, как однажды эта особа посмела осквернить Камиллу недостойной выходкой, а потом спряталась за широкую спину Спайка Ромни. На губах Винтера появилась неприятная улыбка от этого воспоминания. Ромни решил, что раз Генри носит очки, то он уязвим. Очень самонадеянно. Тогда Генри едва смог остановиться, ощущая весьма приятное чувство, когда ломал Спайку кости и разбивал тому лицо в кровавую кашу. Словно в кончиках пальцев вдруг зажглись тёплые огоньки. Он испил божественную амброзию и свет богов согрел его тьму. Одним словом — дивно. По счастью, у той  hoi polloi хватило ума не раздувать из этого случая проблему, и Винтеру всё сошло с рук.

Теперь эти же руки, эти же пальцы, что крушили и ломали чьи-то кости, весьма нежно обхватывали изящные пальцы Френсиса, унимая панику и волнение. В нём уже не горел свет богов, а тлела привычная холодность, коя, впрочем искусно маскировалась под дружеское участие. Если Абернати хорошо, то хорошо и Генри. Он готов был отразить умиротворение приятеля, явив тому своё собственное, искусно скопированное.

— Я понимаю Френсис, но подумай так же вот о чём — ты всегда говоришь о том, что может пойти не так. Но ведь вариантов противоположных сему может быть масса. Всё может получиться, или совершенно, или сносно. Мы можем разочароваться на каком-либо из этапов, но это не повод не продолжать свои поиски.

В жар спальни ворвался аромат нагретых солнцем трав. Генри сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Когда Абернати вернулся, он обнял того одной рукой за плечи, слегка прижимая к себе.

— Он знает о наших намерениях и всецело их одобряет. По поводу Банни ... Нет, я ему не говорил, но полагаю, он сам всё видит. Иначе бы не взял в группу Ричарда. У меня сложилось впечатление, что он сам несколько разочарован.

А может быть Генри хотелось так думать?

— Если мы всё же решимся на замену, то придётся думать ещё и над тем, чем занять Банни. Я не хочу, чтобы у него создалось впечатление, что мы им пренебрегаем. По сути в собственной природе он не виновен.

Как и любой из нас.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-15 19:12:22)

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2

15

— Я понимаю, — глухо отзывается Фрэнсис. Так и не набравшая полную силу истерика, кажется, всё равно высасывает из него все силы, и пока ему не слишком понятно, как он будет функционировать остаток этого дня, тем более у всех на виду. К тому же в непосредственной близости от Ричарда. — Я правда понимаю, что всё в том числе может пойти так, как нам надо.

Он меняет «тебе» на «нам» с такой лёгкостью, словно ещё совсем недавно не обвинял Винтера в том, что тот готов хладнокровно сбросить Фрэнсиса со счетов и выпнуть из их группы. Фрэнсис, как тёплый весенний ветер, Зефир, коварен и хитёр — и может сменить направление по несколько раз за день.

— Знаешь, — он чуть поворачивает к Генри голову, смотрит на него то ли устало, то ли лениво, — я очень тебя люблю, Генри. Но иногда ты бываешь просто невыносим — обычно в моменты, когда говоришь правильные вещи, а я, в свою очередь, не могу найти ничего, что мог бы тебе возразить.

Фрэнсис вообще не сильно любит соглашаться на что-то сразу. Он будет сомневаться, пока кто-то другой не пихнёт его в спину, подталкивая в нужную сторону, или когда альтернатив попросту не останется — но пойти за группой, тем более за группой друзей, ему правда проще, чем за одним-единственным человеком.

— Выходит, Джулиан замечал всё это время то же, что и ты? И Ричард — тоже частичка его плана? Как интересно, — Абернати слегка хмурится, но старается скорее отбросить все сомнения. — Он и правда выдающийся преподаватель. Видеть в человеке то, чего порой не замечают даже те, кто проводит с ним куда больше времени, чем он. Поразительно.

Его восхищению Джулианом далеко до того, что гнездится в Генри Винтере, но сейчас он готов аплодировать ему стоя.

— Я не думаю, что занять его будет проблемой, — Фрэнсис расплывается в улыбке. — Он сейчас просто помешан на Марион, так что наверняка захочет провести с ней как можно больше времени. А даже если их планы накроются, то я… этим займусь.

Он чуть кивает, словно бы подтверждая собственные слова — и свою же решимость. Она рождается словно из ниоткуда, но совершенно точно благодаря Генри, и отчего-то Фрэнсис уверен в том, что Винтеру прекрасно известно это его влияние на других людей.

— Генри? — зовёт он и тянется к нему сам, утыкается лбом в висок и замирает на несколько коротких, но так важных ему мгновений. Отстраняясь и шумно выдыхая, он продолжает: — Не беспокойся за меня и за Пэйпена, ладно? И за моё участие тоже. Но сейчас ты не мог бы… оставить меня одного? К тому же, Камилла наверняка тебя уже заждалась.

Ему есть, над чем подумать в одиночестве; мыслей его в голове столько, что хватит на несколько дней раздумий, а то и на всю неделю вперёд. Правда, сейчас ему кажется, что стоит только Генри выйти за дверь, он уснёт, свернувшись на кровати под тёплыми лучами солнца, а обо всём этом подумает после.

+2

16

Буря миновала? Похоже на то. По крайней мере Френсис выглядел сейчас куда более спокойным. Но с ним когда не знаешь наверняка подобные вещи — уж слишком переменчив его нрав. Генри медлил, вслушиваясь в дыхание Абернати, всматриваясь в его лицо, силясь углядеть в нём нотки тревожности, но не находил их. Кровь пролилась и ушла в землю.

— Я надеюсь, что понимаешь.

Он все еще глядит прямо в лицо Френсису, когда тот говорит, что любит его, а потом сетует на то, что не может найти аргументов тогда, когда речи Винтера уже заранее остужают любые факты, сказанные поперек его мнения. Это признание вызывает у Генри смех. Улыбка не красит его. Она искажает его лицо, делает его хищным и грубым. Но смеется он искренне, легко и совсем не зло.

— Вот и не возражай мне. Это дурная привычка от которой лучше избавиться.

Развеселившись, он мягко касается кончиком пальца носа Абернати, чтобы затем, резко оборвав веселье, продолжить:

— Джулиан гений. В этом нет ничего удивительного. Отчасти его выбор послужил для меня любопытной задачей. Если что-то разглядел он, то почему бы не взглянуть и нам?

Генри любил Джулиана. Возможно то был единственный человек на земле, к которому он был привязан столь сильно. О профессоре он всегда отзывался с неизменным восторгом и пиететом. Его рекомендации были законом для Винтера, непреложной истиной. И потому, Джулиану было достаточно обронить пару фраз о прелестях вакханалии, чтобы направить Генри по верному следу, будто гончего пса.

Френсис тянется к нему. Припадает лбом к виску Генри. Его дыхание сладко и пьяно, и внезапно Винтеру становится не по себе. Ему жаль, что он ничем, в сущности, не может помочь Абернати, кроме этих кратких минут близости, которая, по большому счёту, только растравляет его душу всё сильнее. Влекомый порывом, он целует Френсиса в лоб, едва ли не по отечески, а затем встает со своего места.

— Хорошо, — просто говорит он, окидывая Абернати пристальным взглядом, — И ты, прошу тебя, не переживай лишний раз. Или, по крайней мере, не держи в себе.

Краткий, быстрый взмах руки. Генри делает шаг в сторону, берётся за ручку двери. Он затворяет её мягко, но не идёт в библиотеку. После недолгих раздумий он спускается в сад, где ещё долго стоит, заложив руки в карманы идеально выглаженных брюк, и смотря куда-то в сторону леса. Ему чудится, что тот готов поглотить его, но эта грёза не пугает, а наоборот заставляет кровь бежать по венам быстрее. Почти как тогда, когда его кулак врезался в физиономию Спайка Ромни.

Отредактировано Henry Winter (2021-05-15 23:27:12)

Подпись автора

А вы теперь бабочками увлекаетесь? Люди надоели? (c)

+2


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » redistribution of matter