no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » [khr!] Tell me would you kill to save a life?


[khr!] Tell me would you kill to save a life?

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Gokudera Hayato х Sawada Tsunayoshi

https://i.imgur.com/wt6VrLX.png

https://i.imgur.com/ZBcbCUm.png

No matter how we try, it's too much history
Too many bad notes playing in our symphony

Вонгола ослаблена после затяжной войны с Миллефиоре, и этим решают воспользоваться.

[nick]Sawada Tsunayoshi[/nick][fandom]Katekyo hitman Reborn!![/fandom][lz]There is a fire inside of this heart and a riot <br>About to explode into flames[/lz][status]гореть[/status][icon]https://i.imgur.com/OdUTbWW.png[/icon]

Подпись автора

[хронология]

+1

2

Шины давят гравий тяжестью автомобиля, диски вращаются, и ему кажется, что он точно спица  — запихав руки в карманы, уставившись в одну точку,  дожидаясь, когда притормозит фургон, без конца прокручивает в голове то, что мучает беспрестанно. Все они оказались спицами, расщеплёнными на атомы машиной Ирие Шоичи  в плане,  в который его не посвятили.  Выдох тяжёл, как вывод: знать, что Десятый доверяет Хибари больше — мерзко, не от Десятого, не от Хибари — от самого себя, но это значит лишь то, насколько он самоуверен и слеп он был всё это время, лишь  то, что он всё ещё недостаточно хорош и нужно продолжать над собой работать. Такие преграды его не остановят.  Щелчок — нащупал зажигалку,  затянулся, горькая затяжка проясняет разум, поднял глаза на небо — пасмурно, не видно, но это не значит, что над головой отсутствует небо, как и «отставка» Бьякурана не значила, что его Тысяча Цветов сгнила. Скорее, распалась на лепестки. Бьякуран — этот ублюдок — уже несколько месяцев гниёт в Вендикаре, при чём сдался — добровольно, и это больше всего беспокоит: дерьмо за ним они разгребают до сих пор. Вдох, и дым заполоняет лёгкие вместе с паранойей — Мукуро доказал, что побег из Вендикаре не сказка, и каждый день он ожидает новость, что тюрьму Виндиче разнесут в клочья. Да, это невозможно, но раньше он думал, что уничтожить Вонголу тоже невозможно — при этой мысли стискивает зубы, взгляд становится непрощающим, грозным.
Фургон останавливается. Гокудера бросает под ноги окурок, придавливает, пачкая о землю туфли. В фургон грузят три тела в чёрных пакетах. На том месте, где они лежали — грёбаные лепестки. Опять они. Он приседает, сжимая в пальцах один из цветков, крошит его в труху.  Nigella sativa, дамасская нигелла или чёрный тмин, подносит к лицу пальцы — пахнут окурками и в самом деле тмином. Поднимается на ноги, трёт затёкшую шею, его опасения подтвердились: Нигелла —  отряд Вайт Спелл Миллефиоре под номером десять и это, к чёрту, иронично, но что ещё дерьмовей, Нигеллу называют  «любовью в тумане» — Хаято передёргивает,  было у них кое-что общее с Хибари — они терпеть не могли иллюзионистов. Всё это время они думали, что лидером Десятого отряда из-за схожести имён был Нигелла Беабанкул, но они просчитались, слишком поздно нарыли информацию о верхах Джильо Неро. Беабанкул, бывший телохранитель девятого босса семьи Джильо, принадлежал к чёрным. Его труп опознали на базе Мелоне.

— Оцепите территорию и приберите здесь. И разберитесь со свидетелем, — он кивает в сторону подчинённых, муштруя  взглядом, не терпящим возражений: если Десятый решил, что его правая рука способна развалить план, значит, ему следует быть жёстче, — заплатите ему и запугайте сверху. Убирать его не имеет смысла. 

Рано или поздно, эта информация всё равно дойдёт до полиции, а значит и до противника — война с Миллефиоре для общественности не более, чем разборка одной мафиозной группировки с другой, таких Италия повидала сотни, но, пожалуй, эта оказалась самой кровавой. Корни Миллефиоре оплели систему — внедрились в госструктуры, в полицию, в СМИ, прибрала к рукам таможню и банки. Остатки Блэк Спел находятся под надзором Вонголы, их участь всё ещё неизвестна, Джильо Неро остались без босса, да и Вонгола Ноно, не взирая на действия десятого босса, не позволит этой семье главенствовать и дальше. Вайт Спелл — остались бесконтрольны, не пожелавшие смириться с поражением Бьякурана, скрылись в подполье. Они знают: ослабленная Вонгола не может позволить себе продолжать получать урон по и без того растоптанной репутации — Миллефиоре это не только люди Бьякурана и семья Джильо, это семьи-крысы, тут же сбежавшие с тонущего корабля, предпочётшие примкнуть к Миллефиоре, нежели бороться, только и выжидающие, как воткнуть нож в спину. Вонгола слаба, как никогда, и он взял на себя частичные обязанности CEDEF, чей штаб был почти полностью уничтожен. Кое-кто уцелел,  агентская сеть рассредоточена по всей стране, частично — в Европе и в Америке, и чудом выживший синьор Иемицу занимается восстановлением рядов. Чудом, потому что Гокудера знает, какие силы были брошены на его убийство. Но знает ещё и то, что ни синьора Йемицу, ни Реборна они бы никогда не одолели, если бы не грёбаная радиация нон-тринисетте! Гнев вскипает под кожей, пальцы колет, всё едет перед глазами — оступился, тянется в карман за ключом от машины, руки отказываются шевелиться — в чём дело?!  — валится, так и не проделав шаг,  видит, как бетонные сваи меняются на небо — падает на землю, наваливаются скопом и всё, что он видит —  исчезает, на голову натягивают мешок, он пытается сопротивляться,  молотить руками и ногами, но едва способен на то, чтобы дышать, ощущает, что его грубо сдавливают, поднимают на землёй и швыряют, чувствует — ледяное, окоченевшее, камень. Трупы. Фургон. Телефон! Не может дотянуться, не может шевельнуться. Паника подступает к горлу, тело не даёт сбежать. Признаки паралича, такой возможен от яда некоторых амфибий: наступает паралич двигательной и дыхательной мускулатуры, если не получит противоядия — умрёт. Когда он...  Нигелла! Цветок! Грёбаный цветок! Но он не мог не узнать собственных подчинённых, это были они, он был — уверен, читал их досье, знал каждого в лицо!
«Ку-фу-фу, ты всё ещё веришь собственным глазам, Хаято Гокудера?», — голос Мукуро растекается ядом по барабанным перепонкам, шипит змеёй, и до него доходит — туман любви — всё это с самого начала было грёбаной иллюзией! Хаято чувствует, как начинает задыхаться, ему кажется, что он умирает, от того, что его сердце проломит рёбра, от того что кости его треснут и провалятся от собственной никчёмности, от тяжести стыда. Он просто умрёт здесь — и лучше бы он сдох, чем после всего этого показываться на глаза Десятому. «Думаешь, покажешься?», — его колотит изнутри, лихорадит, он цепляется из последних сил за исчезающие мысли  — он обязан что-то предпринять, но проваливается, ни на что не способный, никчёмный.

В следующий момент он волочет ногами бог-знает-где черт-знает-куда, его тащат, но он валится, отстранённо отмечает, что может шевелиться, думает, что есть шанс, но ему —  всё равно. Взгляду не за что зацепиться, мысли и ощущения снова ускользают, он проваливается в чёрную дыру после попытки бросить в пустоту угрозу — но язык не слушается. Чёрт! Чёрт! Дерьмо... Боль разливается  по вене вколотой иглой, ползёт кошмарами, смертями, протянутой рукой, не дотянувшейся миллиметров, поймавшей только брызги — кончики пальцев покалывает от крови, у него что-то спрашивают, но до него не доходит смысл, он не в состоянии говорить, палец стискивает холодом металла, не пошевелить —  держат.

—  В качестве привета для твоего Босса вполне подойдёт, как думаешь?

Щелчок. Ощущает хруст. Палец падает на пол с глухим стуком — но этого он не слышит — рычит от невыносимой боли, и боль — оглушает, он стискивает остальные пальцы, но связанный, не может даже согнуться, не может убаюкать правую руку, фейерверки взрываются на фалангах, мельтешат яркими вспышками перед глазами, чередуются со слепым белым, с темнотой, рваный рык вырывается из глотки, будто он глотает битое стекло; думает, что теперь никогда не сможет сыграть Десятому на рояле, как следует, не фальшивя, сыграть, как его мать играла ему, вместе с ним, как никому другому, однажды хотел, собирался. Думает, что теперь не так ловко сможет управляться с динамитом. Думает, как будет выглядеть Десятый, увидев этот палец — и это его уничтожает. Ему вкалывают что-то, но по сравнению с болью на месте пальца эта — ничто.
Его толкает, выбрасывает из агонии в абсолютное ничто. И ему кажется, что он прекратился.[status]Guardiano Della Tempesta[/status][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz]

Отредактировано Shta (2021-05-13 15:56:12)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2

3

Обычно Цуна не обращает внимания на задержки Гокудеры: тот часто бывает очень занят, и не всегда дела вписываются в чёткий график.

В этот раз Цуне неспокойно.

Он ходит по кабинету, не зная, куда себя деть, хотя стол завален бумагами, с которыми нужно срочно разобраться, и с которыми мог бы помочь Гокудера. Но Гокудеры нет — нет слишком долго, и это не даёт Цуне покоя. Он никогда не умел сосредотачиваться вот так легко, по щелчку пальцев, и теперь, когда изнутри буквально свербит полу-панической тревогой, он даже не пытается погрузиться в работу — только изредка отвечает на звонки. Цуна ещё не настолько обнаглел, чтобы перевешивать на других все свои обязанности.

Его тревога так и не успевает оформиться во что-то внятное, когда ему приносят маленькую коробку, заботливо перевязанную красной лентой. Коробку — и записку. Цуна не трогает ни то, ни другое — смотрит на них бестолково, боясь дотронуться. В доме нет никого из Хранителей, иначе коробку доставили бы кому-то из них — проверить содержимое. «Да ладно, — думает Цуна, чувствуя, как предательски подрагивают уголки губ. — Это просто совпадение. Это не связано с Гокудерой. Это просто записка от кого-то из партнёров. Просто записка. Просто записка».

Цуна, как никто, умеет накручивать себя, и на секунду ему даже становится стыдно за свою паранойю. Он почти силой заставляет себя успокоиться. В записке нет ничего страшного, только вежливая просьба о встрече этой ночью и координаты. И когда Цуна открывает коробку, он тут же с силой захлопывает крышку обратно. Нужно взять телефон и кому-нибудь позвонить. Нужно бежать  и что-то делать, но он сидит в ступоре, вцепившись в столешницу, как в спасительный круг. Потом хватает записку, переворачивает и видит на ней имя Гокудеры.

Гокудера.

Сердце в груди бьётся так быстро, что Цуна чувствует пульсацию крови в ушах. Наконец, до него доходит: пока он тут сидит, где-то там — Гокудера, с которым, возможно, делают что-то страшное. Страх — жуткий, ядовитый, словно растворяет мышцы, не давая двигаться. Цуна вспоминает руки Гокудеры — слишком бледные для японца, с длинными изящными пальцами пианиста, и его бросает в дрожь. Кажется, он сидит, как идиот, уже больше часа, но когда взгляд опускается на часы, Цуна видит: секундная стрелка ещё не отсчитала даже минуты. И тогда он подрывается с места, оставив коробку лежать на столе и прихватив с собой только записку, которую прячет в карман пиджака.

Он не будет никому звонить. Потому что теперь в невинной, вежливой записке отчётливо проступала угроза, а Гокудера уже пострадал из-за Цуны, и продолжает страдать ровно в эту минуту.

Завести машину удаётся не с первого раза — так сильно дрожат руки. Цуна давно научился справляться со страхом за свою жизнь, но страх за жизни близких выбивал его из колеи. Нужно сконцентрироваться. В бою против сильного противника легко — Цуна был собран и сосредоточен, и Цуна знал, что если одержит победу, все дорогие ему люди будут в безопасности. Но сейчас боя нет, есть только пустынная из-за позднего времени дорога, которая сводит его с ума.

Они знали, на что шли — каждый из них. Но эта мысль не приносила успокоения, а только распаляла злость. Да, они знали, на что шли. И никогда не переступали черту. Цуна не использовал подлые методы и не позволял этого другим. Они не брали заложников и не пытали их. Это бесчеловечно. Недопустимо. И никто не смеет трогать его друзей.

Он паркуется возле нужного здания — косо, как всегда; правильно парковаться он так и не научился, — и выходит из машины. В бардачке лежит пистолет — Беретта М9. Цуна так часто держал её в руках, пытаясь свыкнуться с мыслью, что однажды придётся пустить её в ход, что запомнил каждую чёрточку на рукояти. Так же плохо, как парковки, ему удавалось смириться с прикосновением к оружию. Ему было противно даже дотрагиваться до пистолетов. Оружие Ямамото, в какой-то степени, честнее — оно даёт шанс на выживание. Пистолет — беспощаден, всего секунда выстрела — и никакой защиты, кроме бронежилета и Пламени, и тут уж как повезёт.

Цуна так ни разу и не воспользовался им, не собирается пользоваться и сейчас, но после секундной заминки всё-таки ныряет обратно в машину и прячет Беретту себе за пояс. Скорее всего, её отберут сразу же, как только он войдёт в здание, но, может, это сыграет на руку — успокоит противника, который решит, что Цуна абсолютно безоружен. Цуне плевать, пусть забирают всё, что хотят. Его волнует только одно — состояние Гокудеры. Нужно было ехать быстрее, но Цуна побоялся — водит он не очень умело, а времени на аварии ему никто давать не собирался.

Он поправляет пиджак — простой глупый жест, который, тем не менее, позволяет занять руки, — и переступает порог, прокручивая в голове конвульсивно пляшущие мысли: в каком русле вести разговор. Будь здесь Реборн, он бы ударил Цуну и велел бы вести себя, как положено боссу: спокойно, рассудительно, не позволяя перетянуть инициативу, давая понять, что больше подобных поступков в адрес своей семьи не допустит. Цуна честно пытается уложить всё это в голове, понимая, что его неуместное поведение может отразиться на всей семье и на Гокудере в частности, но всё, чего Цуне хочется — схватить его и убежать, а потом начать вызванивать самого сильного целителя с пламенем Солнца. Ладно, он справится. Он всё сделает, как надо и никому не навредит.
[nick]Sawada Tsunayoshi[/nick][fandom]Katekyo hitman Reborn!![/fandom][lz]There is a fire inside of this heart and a riot <br>About to explode into flames[/lz][status]гореть[/status][icon]https://i.imgur.com/OdUTbWW.png[/icon]

Подпись автора

[хронология]

+3

4

«В этом мире есть вещи куда хуже иллюзий. Ты боишься их, Гокудера Хаято? Зря».

Рокудо Мукуро шепчет ему это на ухо, подносит к губам указательный палец, тсс, но он смотрит не на него, на собственный срезанный палец, тот падает со стуком на пол, секунду за секундой, и это тянется вечность. Этот палец – он сам, вытекает из него кровью, сложен в одну точку, распластан на земле, вдыхает слишком медленно запах тмина, нигеллы пускают в его лёгких корни, прорастают через его рот, как бамбук в древнекитайских пытках, раскурочивают нос – задыхается синими лепестками, чувствует, как синеет кожа. Он лежит так в чёрном гробу, широко распахнутые глаза видят римскую «X» на его крышке, широко распахнутый рот кричит, но горло не издаёт ни звука. Искры пляшут в его глазах, боль простреливает каждый мускул, бьёт агонией, и экстазом, как пытка «красный тюльпан» – его выворачивает наизнанку, запихивает всего внутрь, обнажая смертное нутро, и он испытывает от этого эйфорию, оргазм, боль уходит, одновременно.

Он закрывает глаза и чувствует, как опускается на колени, смотрит на Десятого перед ним, и падает ему в ноги, молит о прощении, Десятый – улыбается, говорит, что всё будет хорошо, а потом падает от пойманной в лоб пули, но он этого не видит, его глаза затуманены и закрыты. Глаза – плоды оливкового дерева, овал лица такой же, как и у него. Бьянки перед ним, когда он распахивает их. Бьянки – половина его крови, другая – яд. Его голова покоится на её коленях, она перебирает его волосы, напевая колыбельную, не понимает языка, её пальцы мажут по его губам кремом из маскарпоне, сладко, он моргает, пена идёт из его рта: Бьянки превращается в другую женщину, с пепельными волосами, с бесцветными глазами, с наполовину обгоревшим лицом – рухнув с обрыва, машина загорелась, живот вздрогнул в рвотном спазме – Шигуре Кинтоки пронзает его насквозь, видит жестокий прищур, ненавидящие карие глаза, пустые, как у убийцы, пустые, как у мертвеца, но кто из них мёртв, хочет спросить «за что», но знает – за то, что всё это допустил, за смерть не его отца. Лезвие выдёргивается из живота, и его рвёт, он захлёбывается кровью, ноги тщетно барахтаются, как у младенца, которого бросили в воду, пытаются найти опору, спина выгибается, и он думает, что его сейчас сломает, знает, что его уже сломали, и он падает вниз, на сто метров, или вверх, на тысячу, не понимает. Он плывёт, расслабленный, раздробленный, в беспамятстве, без груза на плечах, перед глазами – чёрное беззвёздное небо, беспросветный вакуум – крышка гроба захлопнулась и больше не отворится, гвозди вколочены в него, он пытается нащупать рану, но ничего нет, у него нет собственного тела, как не было пальца на руке, нет ничего вокруг. Он отстранённо задаётся вопросом, кто он, почему он здесь и почему после всего этого ещё жив. Шамал стоит рядом и посмеивается над ним, называет – глупым, просит решить задачу – сколько раз он подмигнёт, после того, как его голова будет отрублена. Говорят, мозг находится некоторое время в сознание после отделения от головы, поэтому голову поднимали, чтобы казнённый видел, как над ним смеётся толпа. Это правда, или домысел? Шамал смеётся, просит – шевелить извилинами. Значит ли это, что он уже мёртв? По какой причине он решил, что существует без головы? Шею… надламывет, ломает, не может кашлянуть, подавить рвотный рефлекс — тёмный бетон приобретает смутные очертания, руки и ноги тяжелы, будто налиты свинцом, он опасается попытаться сжать пальцы, боится, что не обнаружит ни одного; раскалывается голова — что ему вкололи? Его одёргивают за волосы одной рукой, запрокидывая голову, обнажая шею, тело послушно, всё ещё на стуле, связан, безоружен, горло — разбухшая пемза, наверняка в ушибах и синяках, один глаз — не видит, закрылся от удара, на уголках губ — спёкшаяся кровь, не может провести по ней языком, боли не чувствует, чувствует нажим на горло — острая кромка давит кожу, надрезает, дразнит.

— Только дёрнись и я убью его!

Чужой голос рокочет у уха. Хаято вспоминает. Вспоминает всё, и жмурится, стискивая зубы, чтобы раскрошились, не может выдавить из себя ни слова. Просто ждёт, когда нож глубоко врежется в его горло, обрызгает всё красным, прекратит его позор. Не понимает, в какой момент стал настолько жестоким к собственному Боссу. Горько. Лучше бы он умер. Его существование, все его промашки — невымываемое пятно на безупречности Вонголы, на репутации Десятого. В широко распахнутых глазах — несломленность, непримиримость — он смотрит со всей ненавистью на врага, храбрится — ну же, давай! Ведь после этого, он перестал бы тянуть Десятого вниз, на дно.

Отредактировано Shta (2021-05-31 09:57:35)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » [khr!] Tell me would you kill to save a life?