Себастьян Кастелланос ⋯ Sebastian Castellanos

The Evil Within ⋯ Зло внутри

ВОЗРАСТ:

41 год.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Старший детектив отдела по расследованию убийств полицейского департамента города Кримсон, сержант полиции (в отставке). Отец-одиночка. Дважды вдовец. Сломал STEM, тоже дважды.

https://forumupload.ru/uploads/001a/b5/6a/190/758700.pnghttps://forumupload.ru/uploads/001a/b5/6a/190/710778.png

"Fuck".

Твоя история

- дата рождения: 19 июня 1976 года;
- сирота;*
- был знаком с Джозефом со старшей школы;*
- стал самым молодым детективом за историю департамента;
- был однажды госпитализирован в "Маяке" со случаем амнезии;*
- был женат на бывшей напарнице, Мире Хансон;
- их дочь, Лили, погибла в сгоревшем в возрасте шести лет;
- будучи преследуем кошмарами о пожаре, Себастьян начал пить;
- через год после пожара Мира бесследно исчезла, прислав Себастьяну материалы своего расследования и прощальное письмо;
- исчезновение жены и смерть дочери повлияли на его характер, сделав его замкнутым и параноидальным;
- попался на проведении собственного независимого расследования исчезновения жены, был вызван в отдел внутренних расследований на основании рапорта, написанного его напарником, Джозефом;
- попал в первый STEM в 2014 году, едва пережил это и смог выбраться с помощью Кидман;
- был глубоко психологически травмирован пребыванием в STEM, частично оставшись в системе;
- был отстранён от службы по психологической непригодности;
- в 2017 году был похищен Мобиусом с целью поиска в STEM потерявшегося Ядра системы - его дочери Лили;
- действуя вместе к Кидман и Мирой, смог разрушить систему Мобиуса и покинуть STEM;
- после событий Юниона переехал в пригород Кримсона вместе с дочерью.*

*факт является хэдканоном, не подтверждённым материалами игр;

‣ не выбрался;
‣ кримсон-стэм, теперь со вкусом птср и мексиканских сериалов;
‣ никак не овдовеет окончательно;
‣ у дочери красивые глаза и талант к фотографии;
‣ из количества психических травм можно собрать ещё одного себастьяна;
‣ и пристрелить его;
‣ недостаточно одинок в своей голове;
‣ буквально выживает на кофе;
‣ недопиленный арт стефано;
‣ амнезия в анамнезе;
‣ и как тут бросишь пить?

Себастьян открывает глаза.
Потолок их спальни слабо теплится в свете ночника: видимо, Мира вставала к дочери. Сейчас она размеренно дышит на другом краю кровати, едва слышно посапывая – безошибочный знак усталости. Себастьян по опыту знает, что в таком состоянии её не поднимет даже пожарная сирена. Молодая мать – работа на полный день, и порой Мира полушутливо жалуется, что ловить преступников было гораздо проще.
Из соседней комнаты доносится тихое хныканье. Себастьян протягивает руку, нежно проводя ладонью по плечу беспокойно заворочавшейся супруги. Ей нужен отдых – а он всё равно не спит.
– Я посмотрю, – шепчет он на ухо, дожидаясь согласного вздоха, улыбается и кратко прижимается к тёплому виску губами, прежде чем подняться с кровати.
Ночной дом непривычно тих, оттенённый шелестом листвы и приглушённым скрипом сверчков за открытыми окнами. Себастьян проходит коротким коридором до детской, толкает дверь, встречаемый хныканьем и бормотанием, доносящимся из детской кроватки.
– Что такое, Лили? – Себастьян останавливается рядом, кладёт ладони на гладкое дерево перилец. – Плохой сон?
Лили в ответ широко улыбается беззубым ртом и тянет к нему крохотные ручки, требовательно сжимая и разжимая пальцы.
– Ах, ты соскучилась, – говорит Себастьян, поднимая семь килограмм счастья на руки. Лили цепко хватается за ворот футболки и довольно что-то гудит на своём младенческом языке. – Да, милая, я тоже рад тебя видеть. Каждый раз.
Без Миры общая нагрузка на всех в отделе увеличилась. Себастьян сейчас нередко засиживается допоздна: вместе с Джозефом они разбирают, сортируют и распределяют поступающие дела, которых значительно больше, чем работоспособных детективов в отделе. Лили он видит обычно утром – их девочка ранняя пташка, как и её родители, и пока Мира занимает душ, Себастьян занимает своё время общением с дочерью.
Он не хочет быть для неё чужаком, и не собирается бросать всё на Миру, просто… работы в последнее время действительно очень много. Мира говорит, что он мог бы брать поменьше сверхурочных часов – Себастьян в ответ шутит, что супруга просто ревнует его к работе, и стоически принимает заслуженный удар кухонным полотенцем. По вечерам, уложив Лили спать, они сидят внизу на диване, разбирая захваченные Себастьяном домой дела – в нарушение всех протоколов, но кого это волнует – и глаза Миры сияют отблесками прежнего пламени. Она скучает по расследованиям, но никогда не пренебрегает ради них материнским долгом.
Себастьян расхаживает по детской, наблюдая как яркие голубые глаза дочери подёргиваются сонной пеленой. Врач говорил, что со временем глаза всех детей меняют цвет, и Лили скорее всего пойдёт цветом глаз в отца (что-то о доминантных и рецессивных генах), но Себастьян необъяснимо уверен, что не в этом случае. Кончиками пальцев он нежно приглаживает короткий чёрный вихор, топорщащийся надо лбом дочери, и аккуратно укладывает её обратно в кроватку. Лили хмурится и сопит – совсем как Мира, отчего Себастьян невольно фыркает. Да, если характером она пойдёт в мать, хоть немного, то этому городу лучше держаться.
Себастьян ждёт какое-то время, убеждаясь, что Лили крепко спит, и только потом возвращается в спальню. Мира уже подгребла под себя все простыни, превратившись в тканевый кокон. После беременности она стала чаще мёрзнуть по ночам, и не раз Себастьян просыпался от того, что ему под бок сунули холодные ладони или ледяные ноги. Хорошо, что его тепла хватает на двоих.
Вот и сейчас, стоит ему улечься, как Мира переворачивается, приваливаясь к его боку.
– Спит? – бормочет она полусонно. Себастьян обнимает её за плечи и целует в лоб.
– Да. И ты спи.
Повторять дважды не нужно. Себастьян слушает её дыхание, закрывает глаза, чувствуя, как сон утягивает его в свои мягкие объятия.

Себастьян открывает глаза.
Больничный свет слепит своей стерильной яркостью, выжигая цветные круги на изнанке зажмуренных век. Каждое движение отдаётся промеж лопаток тупой тянущей болью, словно ему на плечи навесили мешок с цементом. Себастьян выдыхает, трёт лицо в попытке стряхнуть оцепенение, неприятно царапая ладони щетиной. Он кристально сосредоточен и одновременно не может сконцентрироваться ни на чём, кроме потёртого пластика двери в палату.
– Предполагаем незначительные неврологические нарушения, – говорит док монотонным голосом, словно с бумажки зачитывает, - какое-то время будем вести наблюдение, но предварительно можно сказать, что жизни офицера Ода ничего не угрожает.
– Детектива, – поправляет машинально Себастьян, чувствуя, как тяжесть на его плечах становится немного легче. – Он в сознании?
– Нет, пока нет.
Доктор выглядит уставшим и помятым, как человек, чья смена чересчур затянулась. Кастелланос в полной мере ему сочувствует – сам смотрится не лучше, продравшись через бюрократический ад и обратно, и сбежавший из участка в больницу при первой же возможности.
С утешительными словами их внешний вид вяжется слабо, но Себастьян не привередлив. С Джозефом всё будет в порядке. Это главное.
– Хорошо, – выдыхает он неосознанно вслух. Док прочищает горло, выразительно приподнимая бровь. Чёрт. Себастьян проводит рукой по волосам, скрывая смущение и малодушно оттягивая момент, когда ему придётся встать и пойти. Жёсткий больничный стул кажется раем для его измученного тела, но работа больше ждать не будет.
– Хорошо, – повторяет Себастьян, и встаёт, морщась от хруста в коленях и внезапных вспышек перед глазами. – Пожалуйста, если что-то изменится, держите меня в курсе – я его контактный номер в чрезвычайных ситуациях. В любое время.
Кто-то мог бы сказать, что это немного чрезмерно. Они не семья, не любовники, всего лишь коллеги по работе – но Джозеф для него больше, чем просто коллега и напарник, Джозеф его друг, его партнёр, и Себастьян будет проклят, если потеряет его по вине какого-то мудака, возомнившего себя богом!
За больничной дверью шумит обыденностью автомобильного гула равнодушный к происходящему город Кримсон. Выщёлкивая из пачки очередную сигарету, Себастьян уже выстраивает в уме план следующих действий, и вторым пунктом там значится возвращение на заброшенную скотобойню, где сейчас должен работать криминалистический отряд. Если потребуется, они проанализируют каждую трещинку, каждую пылинку и не уйдут оттуда без твёрдой зацепки. Себастьян – не уйдёт.
Прежде это был долг.
Теперь это личное.
Но сначала ему нужно сделать ещё кое-что.
Мира снимает трубку на первом гудке:
– Как он?
– Жизни ничего не угрожает, – повторяет Себастьян слова доктора. – Но нужно дальнейшее наблюдение.
В трубке слышен облегчённый выдох. Мира тоже переживает, он знает это – переживает и за самого Джозефа, и за Себастьяна; она тоже когда-то была его напарником, была на другом конце его беспокойства, она знает, как много вкладывает Себастьян в людей, которые для него важны.
Её безмолвная поддержка ослабляет затянутый в груди каменный узел из старых страхов. Он не потерял Миру, и он не потеряет Джозефа. Господи, история действительно повторяется по кругу, не правда ли?
– Может, это проклятие? – почти серьёзно говорит Себастьян. – Что все мои напарники через полгода работы попадают в реанимацию.
– Ты планируешь сделать Джозефу предложение тоже? – Мира спрашивает без насмешки в голосе, и быть может самую малость заинтересованно. – Ты же знаешь, что законы Калифорнии не позволяют многоженство.
Смех Себастьяна звучит немного устало, но вполне искренне:
– В данном случае, это будет многомужество. Должен ли я начать беспокоиться?
– Не думаю. У тебя и без того достаточно беспокойства на руках.
– Да, - Себастьян выдыхает струю никотинового дыма в сумеречное небо. – Сегодня переночую в офисе. Поцелуй Лили за меня.
– Себастьян… – Мира прерывает саму себя, едва слышно вздыхает. – Будь осторожен.
– Всегда, – обещает Кастелланос и убирает телефон в карман плаща.

Себастьян открывает глаза.
От фантомного дыма першит в горле. Сухо кашлянув, он сглатывает горечь во рту и тянется к прикроватной тумбе; дрожащие пальцы задевают край стакана, соскальзывают с округлой стенки. Неловкое движение и стакан с глухим стуком опрокидывается набок, но всплеска не слышно – стакан пуст.
Как и вторая сторона кровати. Себастьян тяжело перекатывается на спину, опускает ладонь на холодные простыни – Мира давно встала. Или не ложилась. В последнее время это становится обыденностью в их незнакомой, слишком тесной, слишком тихой квартире.
Свет из столовой ложится в коридор рассеянной белой полосой. Мира, собранная, сосредоточенная, сидит за столом, склонившись над испещрённым пометками блокнотом; столешницы почти не видно за разложенными бумагами. Неправильность этой картины рвёт Себастьяну грудь изнутри. Раньше они сидели вдвоём, сопоставляя улики, проверяя данные, сплетая цепочки умозаключений, приводящие их к верному подозреваемому, но сейчас подозреваемого нет – как и нет состава преступления.
Нельзя посадить замкнувшую проводку.
– Ты ложилась? – спрашивает Себастьян, проходя к раковине. Спрашивает и внутренне морщится от звучащего в голосе осуждения. Не ему упрекать Миру в том, как она справляется с потерей – потому что Себастьян не справляется с ней вовсе.
Бутылка на полке издевательски подмигивает ему изогнутым бликом.
– Нет.
В голосе Миры нет вызова, только холодное отстранённое спокойствие, гладкое, как ледяная поверхность стакана в руках Себа. Она даже не смотрит на него, полностью сосредоточенная на разложенных перед собой бумагах. Себастьян признаёт некоторые их них – дела об исчезновениях, несколько архивных убийств, которые они вели с Джозефом, свидетельские показания. Казалось бы, несвязанный набор, в котором Мира видит одной ей понятный след. Себ уверен, что дела взяты без согласования с руководством. Но докладывать начальству он не собирается, оберегая то хрупкое доверие, которое ещё сохранилось в их семье.
Он пытается:
– Тебе надо поспать. Скоро уже подниматься на работу.
Плечи Миры каменеют, и Себастьян давит в горле раздражённый вздох: значит, это будет один из тех разговоров. Они будут перепираться, как в самом начале своего партнёрства, только на этот раз ни к чему не придут, и разойдутся взаимно разочарованные друг другом. Промыть и повторить.
– Это важно, Себ, – судя по голосу, Мира тоже понимает, к чему всё идёт, но в отличие от супруга, даже не старается. – Это важно для меня. Я не сдамся.
– Я не прошу тебя сдаваться, – просит Себастьян, почти умоляюще. Редкий тон голоса, который всё чаще звучит в их отношениях. – Я прошу тебя отдохнуть. Мира, ты себя так загонишь.
– Да? Хочешь сказать, что твои переработки совсем по другой причине? – возвращает удар Мира, как всегда точно в цель, заставляя Себастьяна закрыться, отступить и оставить её одну. – Когда ты последний раз уходил с работы вовремя?
– Это… – Себастьян втягивает воздух сквозь зубы. Стакан в его руке дрожит едва слышно в крепнущей хватке. – Мира, пожалуйста. Я понимаю твои чувства, правда, но то, что ты делаешь – это нездорово! Ты одержима этой идеей!
– Потому что я знаю, что права! – вспыхивает она с пол-оборота, так нехарактерно для себя прежней. – Это не был просто пожар, Себастьян, я знаю это! Ты не хочешь этого видеть, ты отрицаешь даже возможность того, что Лили…
– Это был несчастный случай, Мира! – отлично, теперь он кричит тоже. Разговор стремительно катится от плохого к полной катастрофе, и ни один из них не может остановить этот поезд. Или не хочет. – Так бывает! Не каждое событие в мире срежиссировано, иногда это просто дерьмовое совпадение, из-за которого наша дочь, – слово застревает в горле, впивается острыми углами в гортань; Себастьян переводит дух и говорит тише, спокойнее, - мертва. Наша дочь – Лили – её больше нет. Я… Я не хочу потерять и тебя тоже, Мира. Этот пожар уже отнял у нас достаточно.
Сквозь повисшую в комнате тишину, он чувствует взгляд Миры. Впервые за долгое время она действительно смотрит на него, разбитого, уставшего, отчаянно пытающегося удержать их брак на плаву – и ледяная синева её глаз смягчается, тронутая чувством, которое когда-то убедило её ответить «да» на его предложение.
– Себастьян, – она тянется к нему раскрытой ладонью, позволяет ему взять её и сплести свои горячие пальцы с её холодными. – Я должна узнать правду. Если есть хоть малейшая вероятность…
И вот она, та женщина, которая когда-то сбила эго Кастелланоса с ног и поставила его на колени; женщина, которой он отдал половину сердца; женщина, шедшая рядом с ним по одной тропе в охотничьем азарте. Его умная, сильная, проницательная Мира, которая просит его поверить ей, как раньше.
Но Себастьян не может верить. Не может позволить себе эту отчаянную надежду, потому что когда она обернётся иллюзией, дымом в воздухе – Себастьян не уверен, что сможет это пережить ещё раз.
– Мира… – вздыхает он, проводя большим пальцем по тонким косточкам под прохладной кожей её ладоней. – Тебе нужно отдохнуть. Ты гонишься за тенями.
Мимолётное тепло между ними рассеивается, как утренний туман. Мира вытягивает руку из его расслабленной хватки, и в глазах её снова холодная, упорная сосредоточенность.
– Нет. Если ты не хочешь мне помогать – хорошо, я найду правду сама. Но не останавливай меня.
Трещина между ними превращается в непреодолимый раскол, и Себастьян не может ничего с этим сделать.

Себастьян открывает глаза.
Голова болит, но в этом нет ничего нового. Горькое послевкусие короткой дрёмы прогоняется глотком из фляжки; Себастьян трёт лицо, царапая ладони трёхдневной щетиной, и щурится на пробивающийся сквозь жалюзи кабинета серый утренний свет.
Департамент оживает шумом голосов, утренних приветствий, тихим гудением кофеварки за стеной, скрежетом стульев и шелестом бумаг. Звуки обычной, нормальной жизни, отсечённые тонкой перегородкой от серой, пропахшей дымом и пеплом пустоты кабинета старшего детектива.
Себастьян в расстёгнутом жилете небрежно закручивает узел форменного галстука, когда дверной замок щёлкает, сигнализируя о приходе Джозефа. У напарника есть собственный стол, но по утрам они обычно проводят короткое совещание за чашкой кофе, разбирая и упорядочивая набравшуюся за прошедший день информацию по делам, прежде чем суматоха рабочего дня разнесёт их по разным случаям.
Джозеф делает два шага внутрь, прежде чем заметить Себастьяна, сбивается с шага – едва заметно, негромко кашляет, опуская два стакана с кофе на стол. Бросает на переполненную пепельницу короткий неодобрительный взгляд, и распахивает окно, впуская в кабинет свежий воздух и уличный шум.
– Ты не уходил?
Голос Джозефа – ровный, в меру заинтересованный, с незаметно скользящим под толщей профессионализма неодобрением, которое кто-то другой мог бы и не заметить. Себастьян – замечает, и не только потому, что знает Джозефа много лет, но и потому, что значок детектива носит не за красивые глаза. В последнее время замечает он это неодобрение всё чаще.
– Нет. Остался поработать.
Джозеф поправляет очки, заменяя одним коротким жестом целую лекцию, и садится на диван, рядом с брошенным плащом, под которым Кастелланос провёл ночь. Себастьян застёгивает жилет, тяжело опускается в кресло, проводя ладонью по волосам, и небрежно вытряхивает пепельницу в урну.
Напряжение в воздухе – непривычное, неприятное, забивается в лёгкие колкой стеклянной пылью прежнего доверия и невысказанных секретов. Джозеф всегда был константой в жизни Себастьяна, уверенным присутствием за плечом и внимательным взглядом, тонкой нитью, связывающей его с реальностью повседневного, особенно сейчас, когда прежняя его жизнь рассыпается острыми гранями блестящих осколков.
Себастьян никогда не думал, что их дружба будет одним из этих осколков.
– Что у тебя? – спрашивает он, вытряхивая новую сигарету из полупустой пачки на столе. Снимает с клавиатуры упавший за ночь стикер, переворачивая цветную бумажку: напоминание – «в 10:00 тренировка новичков». Точно. Он почти забыл об их стажёре. Нужно будет взять Кидман с собой на следующее дело: хватит ей перебирать бумаги, пора привыкать работать «в поле». Нельзя стать хорошим детективом, сидя в кабинете.
– Пришли заключения экспертизы по делу Брендона, – Джозеф перелистывает блокнот. – Его кровь и его отпечатки. Дело можно передавать в прокуратуру.
– Хорошо, – откликается Себастьян и откидывается на спинку кресла, выпуская струю дыма к потолку.
Снова повисает тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги под затянутыми в плотную кожу пальцами Джозефа. Себастьян рассеянно следит за их движением, аккуратным и выверенным, как всегда. По департаменту об этой привычке детектива Оды ходят разные слухи, от нейтральных до абсурдно-смешных. Те, кто помнит старую историю о расследовании на скотобойне, ближе всех к правде, но истину знает только Себастьян. Закрывая глаза, он легко может представить себе бесцветную сетку шрамов, и разъярённо-красный цвет обожжённой кожи, и отвратительный запах горящей плоти.
Будто огонь преследует его по пятам, и бешеным псом бросается на каждого, кто рискует подойти слишком близко.
– Себ, – Джозеф закрывает блокнот, привычным жестом убирает его в карман жилета, но уверенность в его голосе напускная; Себастьян чует её, как гончая – кровь. – Тебе нужно отдохнуть.
Ему не нужно пояснять, о чём идёт речь. Слишком часто Себастьян слышал эти слова за последние пару месяцев; слишком часто произносил их сам – в прошлом. 
– Я в порядке, – говорит Себастьян, потому что это именно то, что от него хотят слышать.
Все, кроме Джозефа:
– Нет, ты не в порядке. Ты гонишь себя в могилу.
Тон напарника спокоен лишь внешне; Джозеф редко повышает голос, ещё реже делает это на работе, в присутствии коллег, но под этим льдом из правил и вежливости кипят настоящие эмоции – которые Себастьян принимать не хочет.
– У нас есть работа, Джозеф.
Он просил о доверии последнего из близких людей, кто у него оставался, и за свою надежду получил рапорт и выволочку. Если он не может доверять своему напарнику, если он не может доверять Джозефу – то кому вообще он может доверять?

Себастьян открывает глаза.
Его череп переполнен белым шумом, будто стакан дешёвым виски, и мир вокруг рябит в такт; мир вокруг наполнен светом и теплом – выжигающим сетчатку светом маяка вдали, невыносимым жаром, от которого кончики его пальцев чернеют, осыпаясь хлопьями жирного пепла. Мир вокруг – не его вовсе, мир этот чужой, сотканный из лоскутов боли и ненависти на живую нить колючей проволоки; мир этот раз за разом наполняет его лёгкие разъедающим ядовитым дымом, запускает в него когти и зубы Потерянных, разрывает на кусочки сознание, с каждым разом оставляя себе больше и больше, до тех пор, пока не поглотит его полностью.
Страх незаметно вкрадывается в его мысли, вживается в его тело, пригибая плечи в тревожной стойке, подгоняя пульс крови в венах. Страх за Джозефа и Кидман, как и он бродящих где-то по извращённому пейзажу, жаждущему их крови; страх за Лесли, безобидного – беззащитного перед ужасами чужого разума; даже за придурка Хименеса он беспокоится, потому что док не выглядит бойцом и вряд ли что-то сможет противопоставить одной из этих тварей.
Он может найти оружие, но патронов к нему исчезающе мало. Мудрёный арбалет оттягивает плечо вселяющей уверенность тяжестью; даже странно, что здешний недружелюбный пейзаж может подарить что-то столь полезное. Сначала Себастьян полагается на найденные болты, но потом память подсказывает ему, как из россыпи металлолома и скрученных проводов собрать собственные, ещё более смертоносные. Себастьян замыкает контакты, зажигая красный огонёк мины, и старательно гонит мысли о том, что никогда прежде с взрывчатыми устройствами не работал: это не его память.
СТЭМ сжимает на его рассудке хватку стальных когтей Лауры, вспарывает нервы пронзительным криком из обожжённого горла. Себастьяну почти жаль её, обезумевшую от боли, обезображенную больным разумом Рувика, случайную жертву, превращённую в кровожадное чудовище. Жаль, но недостаточно, чтобы смягчить руку, держащую револьвер; тот самый револьвер, из которого пытался застрелиться доведённый до грани отчаяния Джозеф – одного этого достаточно, чтобы жалость истлела в разгорающейся злости. Злости на себя, неспособного ухватить истину за гротескными декорациями системы; злости на бездумных монстров, давно утративших всякий след человечности, ставших винтиками в садистском механизме СТЭМ, злости на Рувика, играющего с жизнями людей, будто пешками на шахматной доске. Злость пережигает его изнутри, боль – снаружи, Себастьян хочет выбраться, хочет оставить позади этот кошмар, хочет спасти тех, кто ему дорог, только чтобы обжигаться на неудачах снова, и снова, и снова.
Огонь, пепел, ненависть, боль и страх расходятся трещинами по зеркальному полотну его рассудка, и в мягком, мурлычущем напеве скрипки, струящемся из винтажной рамы, Себастьяну кажется, что в зеркале отражается не он сам – кто-то другой, с обожжённым лицом и холодными, расчётливыми глазами психопата.

Себастьян открывает глаза.
Бар этот – откровенно дерьмовый, и потому здесь никто не задаёт вопросов. Равнодушный бармен забирает смятую купюру, придвигает бутылку и теряет к нему всякий интерес, за что Себастьян ему благодарен. Он устал от внимания, устал от косых и сочувственных взглядов, устал от перешёптываний за спиной, от ложной доброжелательности психолога, от попыток окружающих убедить его в том, что это был всего лишь сон.
Сон, да? Грёбанный кошмар наяву, вот что это было – вот во что превратилась его жизнь после СТЭМ.
Себастьян – детектив, он умеет работать с фактами, собирать из разрозненных улик твёрдые доказательства вины, играть против самых изощрённых преступных умов; но сейчас Себастьян чувствует, что он играет один против всех. И без того скупые доказательства растворяются в воздухе, свидетельские показания меняются с каждым разом, стоит ему отвернуться на минутку, и все вокруг действуют так, будто ничего не произошло. Будто не было никогда трагедии в «Маяке», будто не существовало никогда стажёра Джули Кидман, пациента Лесли Визерса, будто бы Джозефа Оды не было никогда.
Себастьян не может этого принять, отказывается это принять. Кидман была, и Джозеф – был, и ноющая пустота там, где раньше был его напарник, его партнёр, ощущается физической болью, как и боль от предательства Кидман. Себастьян не вкладывал свои чувства в призраков, это были живые люди, настоящие люди, которые исчезли – и он знает, кто за это в ответе.
Мобиус. Смутное эхо чужих воспоминаний, показанных ему в СТЭМ, да полуразмокшая этикетка с пустой колбы, смятая в руке – всё, что у него есть, последнее физическое доказательство того, что он не бредит – и Себастьян, будучи Себастьяном, отказывается сдаваться. Он делает запрос в архивы и сталкивается с отказом – он нарушает регламент, поднимая дела самовольно; Ванкирк вызывает его на разговор и намекает отдохнуть, «мы понимаем, что ты пережил стресс, Кастелланос, но так продолжаться не может»,  Себастьян молчит, глядя на капитана без тени смягчения, и когда тот заканчивает, спрашивает, может ли он вернуться к работе. Ему назначают ещё одну сессию у психиатра, и честно говоря, того, что Себастьян уже наговорил, хватило бы на отстранение по профнепригодности, но в департаменте не хватает рабочих рук (особенно теперь, когда один из лучших детективов пропал, и никто не обращает на это внимания), поэтому Кастелланос сохраняет за собой рабочее место. Он может быть параноиком, он может сходить с ума, но всё ещё – быть профессионалом, не смешивающим личные проблемы с рабочими.
До тех пор, пока Тобиас, его новый напарник, не становится очередной жертвой. Последняя тонкая струна, привязывающая Себастьяна к формальной реальности, лопается, и он срывается – он видит то, чего нет, он слышит тяжёлые громыхающие шаги, преследующие его за каждым углом, но всякий раз, когда он оборачивается, там пустота, тени и запах ржавого железа. СТЭМ пускает в него корни, прорастает лозами кошмаров и галлюцинаций – не вырвать, не выкорчевать. По ночам Кастелланос задыхается от давящей горло колючей проволоки, утром списывает свежие царапины на неудачное движение бритвы; он отчаянно цепляется за бутылку, как последнее средство от кошмаров, но не может избавиться от них полностью. Он теряет работу, он теряет рассудок, и всё, что у него остаётся, это последняя цель – найти Мобиус.
До тех пор, пока Мобиус не находит его первым.

Себастьян открывает глаза.
Холодный туман вокруг него рассеивается, возвращая в тёплые летние сумерки Юниона; настолько идеальные, что разве что не кричат о фальши. Жутковатого пения, продирающего до глубины души, тоже не слышно – призрак ушёл искать жертву в другом месте. Себастьян позволяет себе перевести дух и вытряхнуть наконец из-за шиворота насыпавшиеся туда листья.
Улица вокруг него объята неестественной тишиной. Нет ни шума автомобилей, ни звуков голосов, ни гула работающей техники, только тихий шорох ветра. Этого может хватить, чтобы насторожиться; даже если не обращать внимания на обломки города, парящие над головой.
Серьёзно, не мог Мобиус облажаться ещё больше?
Себастьян сердито встряхивает головой, проводит ладонями по лицу и углубляется в линию задних дворов, стараясь избегать открытого пространства улицы, на которой каким-то чудом ещё работает освещение. Местная популяция монстров чуют его гораздо хуже, чем жертвы Рувика, но видят значительно дальше, и бегают ничуть не медленнее. По крайней мере, у них нет бензопилы – слабое, ироничное утешение.
С улицы Себастьян уходит очень вовремя: хриплые плачущие стоны становятся громче и на свет фонарей вываливается одна из тех тварей – высокая, гротескно тощая пародия на женщину, окутанная зеленоватой дымкой. Её движения кажутся судорожными и скованными, но Себастьян попался на это всего один раз, и ему хватило вдосталь. Лучше будет занять позицию где-нибудь повыше и снять тварь из винтовки, не вступая в непосредственный контакт
Его внимание привлекает двухэтажный дом в глубине улицы, обнесённый по второму этажу нешироким балконом. Вход в дом, ожидаемо, заперт, но с задней стороны находится пожарная лестница. Коммуникатор тихо пиликает, подсказывая, что где-то рядом находится сотрудник Мобиуса… чип сотрудника Мобиуса, к которому может – или нет – прилагаться мёртвое тело. А также тот, кто его убил.
Арбалет ложится в руки привычной успокаивающей тяжестью. Это не «Агония», так хорошо знакомая Себастьяну по первому своему опыту в системе, этот арбалет профессиональной сборки, с немного другим механизмом взведения, но ничуть не менее смертоносный. Особенно с болтами, которые Себастьян может собрать и с закрытыми глазами. Чужая память никуда не делась, лишь улеглась слоем копоти в тёмных уголках сознания, и когда понадобилась – открылась снова. Теперь это пугает Себастьяна куда меньше, чем в первый раз. Он согласен заключить сделку с дьяволом в своей голове, если это поможет ему найти Лили.
Мысль о дочери – о его маленькой девочке, испуганной, прячущейся где-то в городе, полном чудовищ – обжигает, заставляет собраться, потому что он не сможет помочь Лили мёртвым…
Под ботинком тихо щёлкает натянутая линия проволоки.
– Блядь, – успевает выдохнуть Себастьян, прежде чем мир вокруг заволакивает знакомым – слишком знакомым голубым свечением, под аккомпанемент хора скрипок. Если – когда – Кастелланос выберется из системы, он в жизни больше не включит классическую радиостанцию.
Грёбанный художник, чтоб ему поскользнуться на своём пижонском шарфике, и его грёбанные камеры-ловушки, которые однажды стоили Себастьяну трещины в рёбрах – они по всему городу, и местные монстры уже приловчились использовать их в своих интересах. Нет ничего проще, чем разорвать жертву, которая не может двигаться. Воспоминание об претенциозном ублюдке будит боль в поджившем плече, куда вошёл брошенный нож. Можно было бы счесть это такой насмешливой помощью – нож ему всё же пригодился; что ж, Себастьян с удовольствием вернёт услугу… как только выберется из очередных неприятностей.
К счастью, он не успел зайти далеко – несколько растянутых во времени секунд падения, и его спина прорывает стенку «фотозоны». Не успевает Себастьян отдышаться, едва обретает равновесие, как воздух разрывает ещё один звук, заставляя его почти пожалеть о стихшей скрипке.
Визжащая будто баньши тварь с ножом вылетает на него из-за угла, замахиваясь на бегу – только чтобы с размаху увязнуть в голубоватом свечении, будто мушка в янтаре. Себастьян не думает – он действует, всаживая в противника три болта один за другим, на всякий случай стреляет ей в лицо из револьвера и отступает за угол; как раз вовремя, чтобы вспышка камеры рассеялась, запуская время снова.
Крик обрывается со звуком, с каким лопается спелый арбуз. Инерция выносит тело мимо Себастьяна на перила, но встать оно уже не сможет – вместо головы у него сочащийся розоватой кровью и белой мерзостью обрубок. Кухонный нож выскальзывает из ослабевших пальцев, тихо звенит об асфальт внизу. Мертво, насколько можно быть мёртвым здесь, в Юнионе, в очередном грёбанном СТЭМ.
Себастьян выдыхает, прислушивается и переступает ноги тела, снимая с плеча снайперскую винтовку. У него есть незаконченное дело.

Себастьян открывает глаза.
Солнечный свет щекочет лицо, заставляя с ворчанием сощуриться. Какое-то время он растерянно оглядывается по сторонам, растерянный, пытающийся сопоставить картинку и свои чувства, пока снизу не доносится громкий звон упавшей на пол посуды и тихое ругательство Лили. Себастьян пристыженно жмурится на солнце: такими темпами, его дочь к следующему учебному году будет ругаться как матрос, и чья это будет вина?.. Уж точно не Миры, изрядно окоротившей свой лексикон в присутствии дочери.
Потому что Миры здесь нет.
Картинка складывается постепенно, послойно, сотканная из солнечного света, звуков возни внизу, запаха порошка от простыней, обретает контуры, объём и форму. Себастьян привык просыпаться – вот так, привык, что мир для него половину времени кажется нереальным, будто иллюзия, сотканная СТЭМ. СТЭМ уничтожен, как и Мобиус, и Лили рядом с ним, и Кидман время от времени заглядывает в гости, отвлекаясь от своих несомненно важных и тайных дел, и редкие мигрени не омрачают чувства правильности. Теперь всё правильно, так, как должно было быть с самого начала.
Он спускается вниз, заставая Лили сметающей с пола последние осколки. Завидев отца, она сконфуженно втягивает голову в плечи; Себастьян ерошит ей волосы и приглядывается к оставшимся кусочкам посуды на полу.
– Чашка? – полуутвердительно спрашивает он.
– Ага. Извини, я не хотела, просто пыталась достать свою, а она так близко к краю была, и…
– Ничего страшного, - говорит Себастьян, потому что и правда – ничего страшного, это всего лишь чашка. На мгновение ему мерещится герб Юниона на одном из осколков, но потом Лили заметает его на совок, и Себастьян стряхивает наваждение. Всего лишь чашка, обычная чашка из Волмарта, какие десятками скупают каждый день. Кстати о магазинах, раз уж им всё равно сегодня выходить, можно будет купить заодно новую чашку…
– Не передумала насчёт мороженного? – спрашивает он Лили, и та мотает головой с таким энтузиазмом, что отросшие волосы хлещут её по щекам:
– Не-а! Девочки в школе говорили про очень хорошее кафе, то, которое на Центральной! Что-то про подсолнухи…
– Подсолнухи так подсолнухи, - говорит Себастьян. – Тогда собирайся, и пойдём.
Зеркало за его спиной отзывается тонким, нежным звоном, и блестящую гладь пересекает тонкая извилистая трещина.

СВЯЗЬ:

телега @grassvipera

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

персонажи: Garrett [Thief]; Miles Upshur [Outlst]; Phillip LaFreque [Penumbra]; Bill Cipher [Gravity Falls]; Alex Mercer [Prototype]; Flame Knight [Divinity II]; Lucian the Divine [Divine Divinity]; the Boss [Saints Row];
фандомы: серия Sacred, серия Divinity, а также различные укуренные AU.

минутка саморекламы:
Способен собрать сюжет из ничего. Большой любитель кроссоверов и межфандомов. Не могу в красивую графику даже под угрозой третьего СТЭМ.

Отредактировано Sebastian Castellanos (2021-03-31 08:12:32)

Подпись автора

https://i.imgur.com/pbww6v9.gif
список эпизодов

"Себастьян может носить с собой винтовку, револьвер, магнум, арбалет размером с Каджиму, по три болта к нему каждого из шести видов, дробовик, гранаты, шприцы, аптечки и бесконечное количество банок с зелёной жижей; но в бездонной заднице Кастелланоса не найдётся места больше, чем на пять спичек!" (c)