no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Non detto

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/1aYOeP6.pnghttps://i.imgur.com/Ycolao3.pnghttps://i.imgur.com/GgQpA8u.png[lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][status]Guardiano della Tempesta[/status][icon]https://i.imgur.com/ojVizal.png[/icon]

Отредактировано Gokudera Hayato (2020-12-01 21:42:14)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2

2

Хаято закуривает сигарету, опираясь поясницей о край письменного стола, сглатывает беспокойно. Подобного давно себе не позволял — курить при Десятом или появляться перед Десятым, выкурив только что. Слабая улыбка собственным мыслям: в конце концов, никакие уговоры о вреде курения, раке лёгких и прочей ерунде на него не действовали, однако, стоило Ямамото всего лишь раз заикнуться о том, что сигаретный дым делает Десятого пассивным курильщиком и вредит его здоровью, то он мигом перешёл на режим курения раз в день (хорошо, два раза). Но несмотря на всё это курить тянуло постоянно — в первые дни он не мог думать ни о чём, кроме табака. Позже привык. Говорят, человек ко всему привыкает, к смерти Десятого он привык тоже.

Стрелки часов оттикивают секунды, качающийся маятник отстукивают знакомый ритм: звук напоминал размеренные щелчки метронома – на первых порах при помощи него его учили играть на пианино, учили придерживаться определенного ритма. Его мать. Он наивно полагал, что научился контролировать этот ритм, всё, что происходило в Вонголе, в жизни Десятого, но никогда так не ошибался — не контролировал ничего.

Длинная стрелка сдвинулась на пять минут – подобного себе он не позволял никогда: уже как пять минут Десятый ждал его у себя, но Хаято так и не сдвинулся с места. Десятый вернулся из Италии только этим утром – слишком огромный урон в этой войне потерпела Вонгола, необходимо было оценить ущерб, нанесённый Железному Форту, штаб CEDEF стёрт с лица земли, но Девятому удалось выжить, как и сеньору Йемицу с женой. Разумеется, Десятый захотел их увидеть, однако, в этот раз, всюду бессменно сопровождавший Десятого, он оставил это на Ямамото, остался здесь, в полуразрушенной недостроенной базе под предлогом её восстановления. Да и, в общем-то, не под предлогом. Просто собственная причина казалась ему более весомой. Потому что он…  тц.

Докурив сигарету, Гокудера чиркает окурок о пепельницу, ещё раз окидывает взглядом помещение, выбранное им в качестве временного рабочего кабинета, подальше от всех остальных – любил соображать в тишине. Бои не затронули эту часть. Он поворачивается к столу, сплошь заложенному аккуратными стопками бумаг: ничего не тронуто, ничего существенного, макулатура: кое-какие отчёты, чертежи и технические требования к некоторым системам. То, что он считал важным — было накарябано G-шрифтом. Всё, что связано с секретными разведданными о Миллефиоре, Бьякуране, об Ирие Шоичи — сейчас весь этот шифр, вся эта конспирация, однажды спасшая ему жизнь — всё это кажется ему детским садом. Всё это кажется ему игрой, в которую он и не переставал играть.

Гокудера горько усмехается, устало посмеивается, запрокидывая голову после. Если бы он нашёл его, если бы до него добрался — до Ирие Шоичи — он бы ведь убил его. Забил кулаками почти до смерти, запихал бы ему в рот дуло пистолета, но прежде — пинком выбил бы все зубы, заставил бы молить о пощаде, захлёбываясь в собственной крови, пообещал бы жизнь в обмен на информацию о Миллефиоре, пообещал бы не убивать. И всё равно бы выстрелил. Всадил бы в него всю обойму или просто затолкал бы в его глотку динамит и подорвал, чтобы потом вытереть ноги об его ошметки. Мысли, достойные хранителя Десятого. Ямамото, после их последнего конфликта, оценил бы, да ведь? 

Изувеченный труп Ирие Шоичи — сколько раз он представлял его, представлял даже тогда, когда смотрел прямо на Ирие Шоичи, стоявшего перед ним, рассказывавшего всем им, хранителям, о плане, при помощи которого удалось предотвратить катастрофу и полное уничтожение Вонголы. План, разработанный Десятым. Хибари, который был частью плана. Бьякуран и Ирие Шоичи, Юни и они из прошлого. Множественные вселенные. Теперь от этого только смешно и горько. Даже если бы этот Ирие в свои последние мгновения рассказал ему правду – он бы не поверил, всё равно бы убил. Сорвал бы план. Не поэтому ли Десятый ему не доверяет? Потому что, в отличие от Хибари, он способен всё испортить. Фальшивая смерть Десятого, они из прошлого, теория множественных вселенных – всё это не укладывается в голове и кажется какой-нибудь статьёй из «Необъяснимого и мистического мира». Занятно — он ведь даже не понял, в какой момент перестал читать его. Всё своё время, всё, что у него было, всего себя он посвящал тому, чтобы стать тем, кем он есть сейчас. Видимо, никем. После всей теории о различных будущих и поворотных точках, Гокудера и в самом деле чувствует себя… фальшивой и неудавшейся версией самого себя, ошибкой собственных выборов и решений, которая не должна существовать. Эта мысль оборачивается вокруг его груди и сжимает, до тех пор, пока не начинает казаться, что он перестаёт дышать. Он отрицал это, не признавал этого — но его душило чувство обиды. На Десятого, но в большей степени на себя. Всё это — череда его решений.

Он неспешно подходит к столу и берёт в руки записную книжку в кожаной обложке, пальцы медленно коснулись гладкого корешка: в ней он фиксировал жизнь Десятого, по секундам расписанную на полгода вперёд. Деловые встречи и поездки, совещания и созвоны, самое важное — тоже зашифровано. Страница за страницей, книга продвигалась к концу, записи прервались вместе с жизнью Десятого, дальше ничего не было. Его собственной жизни тоже — так он думал, когда позволил убить Десятого, допустил это. Он вспоминает нечитаемый ничего не выражающий взгляд Хибари и начинает раздражаться, подлые мысли закрадываются в голову — интересно, он единственный, кто ничего не знал? Может, Ямамото тоже знал обо всём? Выдыхает тяжестью и гонит всё это прочь. Теперь это не имеет значения. Скоро не будет.

Он выуживает с последней страницы втрое сложенный лист, подготовленный ещё вчера, выдыхает, долго смотрит на него, сжимает подрагивающими пальцами и идёт к Десятому. Для себя он всё решил ещё ночью.

Пока он идёт по коридорам, всё это ему кажется фальшивым. Каждая стена, пол, потолок, каждая дверь. Собственная рука, стукнувшая в дверь, сам этот стук, тихий скрип.

— Вы хотели меня видеть, Босс? — входит и улыбается Десятому, неуместно радостно, улыбка — шире, чем обычно, тоже фальшивая, как и он сам, как и всё это будущее, может быть, где-то, не в фальшивом будущем все, кого они потеряли, Шамал, Реборн и отец Ямамото живы, а он не настолько никчёмен?

— Как обстоят дела в Италии? — скулы едва подрагивают, с каким бы усердием он ни пытался скрыть собственное смятение, собственное лицо всё ещё выдает его, точно зеркало — отражает всё. Но вот он переводит взгляд на Десятого и замирает, улыбка медленно сползает с губ: разве может Десятый быть фальшивым? Что угодно в этом мире, но только не он. Десятый всегда Десятый. Хмурится.  Именно поэтому он больше не может быть тем, кем сам считал себя до недавнего момента, кем всегда мечтал быть — он подходит молча, с трудом делая первый шаг к столу Десятого, шаги второй и последующие, вопреки ожиданиям — даются ещё тяжелее. Ничего не говоря, он протягивает Десятому втрое сложенный лист с прошением о снятии с себя возложенных на него полномочий. Того, чего он не заслужил. Доверия Десятого.

— Простите, Босс.
[icon]https://i.imgur.com/AeqkRq5.png[/icon][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][sta]Guardiano della Tempesta[/sta][nick]Gokudera Hayato[/nick]

Отредактировано Gokudera Hayato (2021-02-18 20:20:59)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+3

3

Дел оказывается невпроворот. Те, будто ждут воскрешения Десятого Вонголы и наваливаются, слетаются, как коршуны — причем, каждое из тех, что не стоит откладывать.

Когда удается выделить хоть какое-то время — даже не выделить, объединить несколько не менее важных дел, он отправляется в Италию (и все ждет, что самолет взорвется. Что все покажется сном — а у них не получилось). Он спит впервые за несколько суток, засыпает над документами, и, честно говоря, рад отсутствию интернета или соединения на борту самолета. С ним летит Ямамото, и он слишком хорошо читает почему. Слишком хорошо — но слишком устало. Пускай в этой усталости и скользят отголоски вины. Он обещает себе этот разговор: с Гокудерой, с ними всеми, но с Гокудерой в первую очередь, как только вернется.

И еще заталкивает интуицию поглубже, потому что не готов, не хочет. Сталкиваться с этим сразу. В чем-то даже благодарен Хаято, что он не стал устраивать разборки сразу, что он не спросил, не сказал — ничего. Это радовало и пугало в равной мере. Впрочем, он видел взгляды, прекрасно видел то, что ему не говорят, и понимал, что никуда не денется. Он устало думает, что обижены почти все. Так или иначе. Кто-то меньше. Усталость не проходит даже со смертью — догоняет его в первые же часы после пробуждения. Тсунаеши воспринимает это как должное, очень и очень неприятное должное. Но отдохнуть времени так и не находится. Встреча с близкими, впрочем, радует, пускай и отнимает уйму сил. Восстанавливает их — тоже.

В Японии дел оказывается не меньше, но откладывать встречу уже неприлично. Да и не только это.

А потом Тсуна думает, что, возможно, и не успел.

Он держит этот листок двумя руками, мнет, сжимает его пальцами по краям, но не рвет, хотя, враньем было бы сказать, что ему не хотелось. По всем правилам приличия — важные документы, держать двумя руками. Дань вежливости, вбитый в голову, отточенный для автоматизма, жест, если человек важен, или нужно показать его важность. Две руки, чтобы удержать равновесие. Не упасть.

Он смотрит на лист и отвратительно четко понимает, что там увидит, еще только его разворачивая. Трусливо хочется оттянуть момент, развернуть (никогда) медленнее. Но получается все равно слишком быстро. Тсуна не вникает в смысл, перескакивает, концентрируется не на том, понимает, что иероглифы едут не то, от усталости, не то сами по себе. Но вот, например, этот иероглиф означает вежливое обращение, а этот… Хватит.

Где-то глубоко и далеко внутри Тсуна молится, чтобы Гокудера не вышел, пока он, Тсуна, собирает себя по частям, потому что когда тот переступит порог его кабинета и уйдет, он не уверен, имеет ли право на то, чтобы его останавливать. Чисто моральное, чисто человеческое. Прикажи он — Гокудера бы остался. Или нет. Вдох. Вдох. Выдохи — почти не слышно. Соберись, Савада — и он думает, что ловит самым краем то состояние дзена. В двух шагах, но с ощущением абсолютнейшей нестабильности. Сколько лет не приходилось. Хотя, каких лет.

Это «Босс» режет больно, больнее чем могло бы, учитывая, как привычно стало это слышать и от Гокудеры, и от остальных хранителей — друзей. Как не хотел бы он обратного, но хранителями в последние несколько лет они стали не в единственную, но в первую очередь. И война подчеркивает отличие. Все еще друзья, но интересы Семьи — важнее. Для всех них. У каждого со своими жертвами и травмами. И сейчас, смотря на Гокудеру, Тсуна видит это отличие, эту проведенную (вбитую) между ними черту, слишком отчетливо, как ни с одним другим хранителем. Гокудера всегда брал на себя больше ответственности, взваливал и отдавал больше. Себя всего, и думает — а это того стоило? То, что благодаря Вонголе, кольцам, они стали ближе, но из-за них же и отдалились, ввязавшись во что-то большее.

Хочется сказать, что это все ввиду отсутствия колец, они разваливаются из-за этого. Но ты ведь отлично знаешь из-за чего именно, правда?

— Прости меня, — и он знает, что для Гокудеры это не просто слова, для него, это не просто слова. Но это все равно настолько незначительно, что ощущение неправильности, несправедливости — захлестывает. И, что, возможно, уже слишком поздно. И больно колет то, что он бы сделал все равно также.

На долю секунды он поддается панике. Потом вспоминает, что он Десятый Босс Вонголы. Ни на секунду не забывает, как много Гокудера для него значит, какой опорой и поддержкой он был все эти десять лет. Последние лет пять — особенно, но, честно говоря, всегда. Просто с возрастом он стал более зрелым и рассудительным, открылся с той стороны, о которой десять лет назад, никто и не подумал бы. Никто, кроме, разве что, Реборна. (потеря наставника, все потери, которые не восполнить — все еще колет куда-то под сердцем. Вроде привыкаешь, но нет. Не до конца. Тсуна не хочет терять еще и живых.
Перехватывает дыхание.

Он закусывает губу, больно, но все равно не заставляет собраться.
Собраться заставляет понимание, что он может потерять сейчас очень важное.

— Этого совершенно недостаточно, я понимаю. Но ты дашь мне шанс хотя бы объясниться?

Тсуна думает, что, возможно, все сложилось иначе, заведя он этот разговор сразу. Не убегал от ответственности, грядущих проблем, оговариваясь, действительно неплохим, важным, тоже важным алиби, делами, но на самом деле убегал. Потому что ведь чувствовал. Потому что знал еще тогда, когда только планировал. Когда смотрел в глаза Хибари и хотелось вздернуться еще до того, как идти на, возможно, самоубийство. И передачу ответственности (раз он не справился). Но он не имел тогда на это право. Тсуна малодушно думает, что вот, а сейчас, можно?

Самое отвратительное, что предельно ясно знает ответ.

И знает то, что не сможет, не даст. Уже даже не по тому, что не решится, но вся ответственность все еще на нем. И просто для того, чтобы знать, что остальные тоже будут жить. Это ведь того стоило.

(просто очень больно)
(и страшно)

Тсуна откладывает заявление, почти аккуратно, отмечает, как почти не трясутся руки. 

— Гокудера?

Он в любом случае задолжал ему этот разговор.
И полное право Гокудеры не захотеть его слушать.

Подпись автора

здесь был Бельфегор

▲ океан в конце дороги
▽ when the fire starts
теплым ветром

научись летать
люди глядят как самоубийцы
consumable.

+3

4

«Простите, Босс.»

Эти слова въелись в него крепче дыма от сигарет, горчат во рту чувством уничижения, отдают бесконечной виной.

«Простите, Босс.»

Повторяя их раз за разом, он не пытался снискать для себя прощения. Напротив. Никогда.
Вендетты скорее. Для тех, кто убил Десятого. Для тех, кто это допустил. Но, в конечном итоге, тем, кто допустил всё это — оказался он сам.

«Простите-простите-простите.»

Повторяя это сотни раз, вслух, про себя, стоя на коленях перед Десятым, Десятым, который давно не дышал, стискивая его запястье, в котором больше не стучал пульс (стучал минуту назад, не-верил-не-верил, это невозможно, кто угодно, только не Десятый!), вдавливая в внутрь его рёбра,  раз за разом,  тридцать раз на каждые два вдоха — непрямой массаж сердца, искусственное дыхание — Десятый не подавал признаков жизни, потому что был уже мёртв. «Пожалуйста!», — задыхаясь, жмурясь, заклиная всех чёртовых богов, он впервые молился. Всё, чего он отчаянно хотел — ощутить, как под ладонями вздымается грудь, вдох, услышать что-то в ответ, но аккуратное пулевое отверстие во лбу тонкой струёй крови констатировало громче слов Ямамото, пытавшегося его оттащить.

«Хватит. Ты ничего не можешь сделать.»

Тихие слова отгремели контузией взрывов, разорвавшихся в лёгких — перестал дышать вместе с Десятым, точно глотку набили порохом и подпалили агонией. Он бы всё отдал, чтобы повернуть время вспять, и его собственная жизнь — меньшее, что он бы принёс в жертву. Слишком поздно. Десятый мёртв. И без Десятого его жизнь, которую он больше не способен был обменять, была ни на что не годна. Или это потому, что его жизнь ни на что не годна — Десятый был мёртв.

«Я ничего не смог сделать» — стоя перед чёрным гробом, точно в насмешку обложенным живыми лилиями, ему казалось, что эта мысль накрыла чёрной крышкой с золотой римской «X»— его собственное тело, да пусть сгорает к чертям, неспособное защитить Десятого от той треклятой пули!

«Простите, Босс» — Десятый, слишком умиротворённо лежавший в гробу, точно спал, по-прежнему не отвечал ему — никогда не ответит. Хаято думал о невысказанных Десятому словах — их было много, слишком, но, когда настал момент для траурной речи, он выдавил из себя только тишину. Думал только о том, что это было его место и это он должен был лежать там вместо Десятого, в этом чёрном, как его отчаяние, гробу. Думал о том, что когда кто-то кого-то теряет, то теряет не только человека, но и все слова, которые этот человек мог бы когда-либо произнести.

«Гокудера, есть кое-что, о чём ты должен знать. Нет... ничего.»

Он думал, что никогда не узнает, что Десятый тогда хотел сказать.  Он был уверен, что все невысказанные слова, которые он больше никогда не услышит от Десятого, будут преследовать его до конца его никчёмных дней. Но Десятый сейчас здесь. Перед ним. Живой. Хаято долго не мог во всё это поверить — что-то одно из этого должно было быть грёбанным сном. Но тогда какого чёрта он просто смотрит на Десятого, не способный произнести что-то помимо этого его гроша не стоившего — «Простите, Босс»?!

Он тихо злится на себя, не смеет поднимать на Десятого взгляд, но то молчание, с которым Десятый читает его заявление —  не может выносить, когда Десятый— молчит. Слышал молчание Десятого, когда Десятый лежал — в гробу, посреди тех чёртовых цветов, которые он все едва не перемял и не разметал в порыве отчаяния и гнева — только на себя. Пусть всё это было спланировано заранее, особая пуля, особый выстрел, скоропостижное отступление Миллефиоре, не пожелавших добить смертельно раненных врагов: пуля вонзилась в лоб Десятого на его глазах, и этими глазами он теперь не мог на него смотреть. Не мог себе этого спустить.

Тишина — добивает, заставляет нервничать сильнее: Гокудера опасается, что Десятый захочет его переубедить, поэтому, пока что, просто переводит тему. В конце концов, пока Десятый не принял его отставку, он всё ещё правая рука, да? Ещё на пять минут. Только пять минут. Он сделает отчёт и покончит с этим.

— Восточная часть базы подверглась умеренным разрушениям, Хибари действовал грубо, но и численное превосходство противника не давало ему способа избежать повреждений, в нашем распоряжении имеются записи видеонаблюдения обо всём, что происходило в… — Гокудера запинается, сглатывая всё, что пережил, тщательно подбирает слова, — ...в Ваше отсутствие. Система автономного энергоснабжения требует проведения капитального ремонта, геотермальная станция функционирует на износе. Джаннини, и тот механик из Миллефиоре уже собрали бригаду, кажется, его имя Спаннер. Он талантливый инженер, однако я не уверен, что перебежчику из Миллефиоре стоит доверять — нет гарантий, что человек, предавший однажды Миллефиоре, в последствии не предаст Вонголу, однако Ирие... — Гокудера снова запинается, сглатывает , — ...Ирие Шочи поручился за него, и поскольку Вы доверяете ему, я взял на себя ответственность допустить их обоих до систем безопасности и центра управления базой.

Десятый всё ещё молчал. Возможно, с Миллефиоре покончено. Возможно нет. Хаято не был уверен. Сейчас он вообще ни в чём не был уверен, только в том, что Десятый жив, и эта мысль делала его счастливым. Но что-то сжигало его изнутри. То, с чем он не был способен совладать, но если не совладает — произойдёт взрыв. Решение он своё не изменит. Думает так, пока слова, произнесённые Десятым, не звучат тем самым выстрелом. Десятый... просит прощения. Этого стоило ожидать, но.

«Что?..»

Что он такое говорит? Тц.
Нет.

— Вам не за что извиняться, Десятый.

Он заставляет себя произнести это  — не потому, что так не считает. Потому что считает так.
Он никогда этого не примет. Если Десятый не посвятил его в свой план, значит, на то были причины. Значит, он недостаточно надёжен, умён, силён, не способен вынести психологическую нагрузку, не способен скрывать информацию так, чтобы враг ни о чём не заподозрил. Значит, Десятый не может на него полностью положиться. И это не вина Десятого, а всецело — его. Он знает это, лучше, чем кто-либо другой, потому что знает — себя. А значит, его решение — верно.

— Извините, Босс, но я считаю, что Хибари лучше подходит на роль вашей правой руки. Своими действиями он доказал свою верность Семье, свою способность самостоятельно принимать решения в чрезвычайных ситуациях и… не терять голову.

Он произносит всё это отстранённо, с трудом: объясняется, только бы не поднимать на Десятого взгляд, только бы снова не слышать всю эту неправильную вину в  голосе Десятого, лишь бы не отзываться на собственное имя. Но, когда поднимает глаза — смотрит жёстко и безапелляционно. Пытается, но…

«Хватит. Ты ничего не можешь сделать.»

Ямамото был прав. Хватит. Он ничего не может сделать.
Всё это не вина Десятого. Всё это — результат его некомпетентности. Несостоятельности. Ведомости. Зависимости от мнения Десятого. Если бы он был способен отстаивать свою точку зрения, если бы делал всё на благо Семьи, как это делал Хибари, который этого даже не признавал, то кольца не были бы уничтожены, то к плану, который разработал Десятый, попросту не пришлось бы прибегать. То все, кто погиб, по-настоящему, возможно, были бы живы.
Вот что значила некомпетентность одного человека.
Его.
[lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][status]Guardiano della Tempesta[/status][icon]https://i.imgur.com/ojVizal.png[/icon]

Отредактировано Chmokudera Huyato (2021-01-30 09:09:44)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+3

5

Все еще можно исправить — можно ли? Тсуна взрослеет, Тсуна перестает бежать от ответственности, но это не значит, что порой нет такого, что очень хочется. Он отлично знает, что поступил бы так еще и еще. Это не оправдывает, это не оправдание, это то понимание, которое в равной степени не помогает перестать чувствовать себя виноватым.

Ему есть за что извиняться. Есть то, что ему нужно объяснять — то, что можно было объяснить нормально, когда он только вернулся, хотя бы тогда.

были дела, а когда их не было?

Он думает, как долго он будет чувствовать себя виноватым и перестанет ли вообще.
(перестанет ли, даже, если Гокудера передумает?)

Миллефиоре — Спаннер и Шоичи, в частности — это еще один камень преткновения. Еще одна неуловимая, не столь критичная, но все же ощутимая точка столкновения. Он чувствует в голосе, чувствует в воздухе, не напряжение, но недоверие. Недосказанное «вы доверяете даже Миллефиоре, Десятый». И все проглядывает в воздухе, как если бы в ретроспективе сказанного.

Он мог бы сказать, что Гокудера прав, поступил правильно — но это просто перекинет их назад, и снова вперед. Расфокусировка внимания. Акценты на Миллефиоре — не сказал, не сказал.

Ему есть за что извиняться.

Это «Десятый» — продолжает, колет слух еще раз. вспоминается, сколько раз он пытался приучить Гокудеру звать его по имени, но куда быстрее привык сам. Десятый — возводимая едва-едва уловимая, но граница. Десятый, Босс, хранители. Он элементарно не представляет, как смог бы оставаться десятым без Гокудеры, хотя знает, что смог бы. Просто это будет сложнее. Больнее. Потому что Вонгола, хранители — это все уже немного свое. Он понимает Девятого. Понимает Первого.

Гокудера не перестанет от этого быть хранителем —
пока не найдет себе замену
потому что слишком ответственен.

Десятый давит, морщится болезненно, чувствует на губах непрошеную улыбку, скорее даже усмешку. Хибари знал о плане, а Гокудера нет. Это просто. Отнюдь.

Хибари замечательный. Давным давно — с ним было страшно. Давным давно — Тсуна научился находиться с ним в одном помещении, научился смотреть в глаза, разговаривать, взаимодействовать, узнал лучше. Давным давно Хранитель Облака стал хранителем не только потому, что так сказал Реборн.

Это не то, где можно было бы просто остановиться по указке, просто Тсуна понимает это позже. Просто тогда, Реборн видит какие-то вещи раньше и лучше его.

Они все его семья — хранители, на много ступеней выше, чем остальные.
И именно поэтому недосказанность бьет куда сильнее именно по ним, чем по остальным. Не по всем, но по многим. Отдельно — по Гокудере, котой всегда брал на себя слишком много. Слишком ответственно, принимающим это сейчас личным оскорблением, пусть и не говоря это в лицо, но очень громко об этом думая.

Переживающий это сейчас слишком лично.

Тсуна не думает, что извиняться не за что, Тсуна думает, что слишком много всего, за что стоит извиниться — и как здесь выбрать правильное.

— Гокудера.

Он вздыхает.
Он думает, что сам позвал Гокудеру, отлично знал, что разговор рано или поздно должен был состояться, в чем-то, наверное, даже был готов. Но сейчас оказывается, что, вот, не был. Заявление, подписанное Гокудерой — фантома жжет пальцы. Заявление ложится камнями на плечи, усложняет и так непростой разговор пониманием, что если оступишься, то полетишь. Вниз, с очень большой высоты. Без пламени. Близкого, родного.

Он не простит себе, если не попытается. Примет любое решение Гокудеры, но только не то, которое опирается на уверенность в том, что он ему не доверяет. Это не так.

Он встает из-за стола, потому что так будто бы проще сидеть, потому что стол разделяет — и это где-то проще, где-то нет. Так будет тяжелее обоим, да? Тсуна обходит стол, облокачивается на него спиной — едва сдвигает пачку документов внутрь, но не переворачивает, как, почти наверняка, случилось бы много лет назад. Он изменился. Они все изменились. И они сделали это вместе. Гокудеа был не единственным, но в числе тех, кто запустил это изменения, но от этого не менее важным.

Гокудера был тем, кто сидел вместе с ним до ночи, помогал — сначала с учебой, позже с мафиозными делами, переговорами, отчетами, всем. Поддерживал, стоял за плечом или привычно заслонял босса. Был тем за кем хотелось тянуться, от кого не ожидаешь многого того, многие из тех сторон, которые он проявляет позже. Те черты, которые находятся глубже, чем видишь в первую минуту, особенно, когда тебе пятнадцать. Но и позже.

Тсуна, честно говоря, не знает, чего именно ждет Гокудера, складывая права. потому что не объяснений. потому что на самом деле знает, что Гокудера просто передумал все варианты, те, которые его устроили, показались правдивыми, хорошо легли на почву сомнений – и увеличили их в разы. (ты мог поговорить с ним раньше). Тсуна неуловимо думает, что если Хаято все же уйдет, это будет тот камень, который навсегда останется с ним. Он мог сделать больше, чем сделал. Сколько раз он повторял это, как паршивую мантру, когда только стал боссом, когда приезжал слишком поздно на перестрелки и не успевал спасти тех, кого мог бы. А сейчас он не успевает спасти Хаято или себя?

— Ты доказал свою верность множество раз не хуже Хибари.
Ты не хуже Хибари, Гокудера, господи.

Он не считает, что это вообще можно сравнивать. Они все — разные. И это то, что их держит. То, что отличает, помогает, помогает побеждать.

— Семье, лично мне.

Объяснения, он задолжал ему море объяснений.

— Мне ведь не нужно говорить, сколько раз ты принимал решения в чрезвычайных ситуациях, которые давали те результаты, которые должны были. Которые, порой, спасали нас всех.
(нужно)
Но здесь можно привести столько случаев, что теряешься какой выбрать.

Но ведь не в этом дело.

В поступках, да? В его собственных.

Горестно и смешно, что даже протягивая заявление, он предлагает кого-то на свое место. Планирует будущее без него. Тсунаеши уверен и в том, что вся необходимая документация — в полном порядке. Слишком в порядке. Зная Гокудеру — это не попытка перевести стрелки, не детская обида «Хибари знал, вот и делайте его правой рукой, Десятый». Это совсем не про то, это о том, что Хаято действительно верит, что тот справится лучше. Что не делает картину ничуть лучше.

— Я не мог сказать, —  что-то надламывается. Теперь, озвученное вслух, кажется, не то более настоящим, не то более далеким. Будто и не про них.

Тсуна обволакивает хранителя перед собой небом — почти неосознанно. Это не дождь, но за столько лет учишься успокаивать хранителей. Чувствовать их не хуже, чем самого себя. Гокудеру, наверное, в особенности.

— Не потому что не доверял, — ему хочется повторять это раз за разом, вместо всего остального — потому что другие слова приходится подбирать. — Можно я скажу, ладно?

— Я не оправдываю себя, просто это было необходимо. Ты бы не согласился на подобные риски, потому что вероятность, что это все не сработает — существовала. Потому что ты всегда был против того, чтобы я рисковал зря, потому что ты, — стал бы спорить, — стал бы искать другие варианты.

Потому что на кону стояла вся Вонгола.
Тебе я могу доверить свою жизнь. Тебе я могу доверить Семью, даже если это звучит и выглядит иначе. Просто один раз, когда на кону стояли другие приоритеты.

Потому, что нужно было, чтобы все поверили.

Он не может сказать это вслух, потому что какие слова не подбирай, это будет звучать как «ты бы не справился с тем, чтобы удержать лицо. Мы не могли так рисковать». Нельзя было посвящать слишком многих — и так было вовлечено очень много людей.

Потому что не было времени объяснять и убеждать еще и Гокудеру. Потому что это должно было происходить максимально реалистично. Потому что у Тсуны к тому времени уже не было сил на споры — но это не оправдание и даже не все. Если уж на то пошло, то не доверял он скорее самому себе.

Савада вздыхает, закусывает губу и смотрит скорее сквозь Хаято, чем на него.

— Я не имел право начать сомневаться. Не имел его перед Семьей. Я не имел право позволить Бьякурану сомневаться в том, что это все по правде, что все, что происходит после — не больше, чем случайность. Да, это план, в который я не посвятил тебя, но это ничуть не умаляет твоей компетенции, как правой руки или же говорит о чем-то еще. Это не значит и не значило, что я так сделал, потому что не доверял.

Савада ненавидит факты за то, что это выглядит иначе. Что…
За многое.

— Я не считаю, что Хибари лучше подходит на роль моей правой руки.

Тсуна качает головой, поднимает руку перед собой.

— Если тебе хоть сколько-нибудь важно мое мнение — я не считаю, что кто-либо справится с ней лучше чем ты.

Когда-то Тсуна не выбирал. Конечно, мог бы, мог высказать свое мнение, но тогда, десять лет назад, когда в его жизни объявился Реборн, он просто плыл по течению, огрызаясь только на саму идею быть вовлеченным в мафию, становиться десятым боссом, считая, что ему это не нужно, считая, что он хочет, что угодно кроме этого. Гокудеру, объявившего себя правой рукой на второй час знакомства — не хотелось (было страшно) обижать, потом — стало чем-то привычным. Потом оказалось, что как правая рука, он совсем неплох, особенно, когда держит эмоции под контролем, но на самом деле, Тсуна никогда не выбирал в полной мере.

А сейчас он может выбирать. Трезво, рационально, зная о чем говорит. Возможно, без желания этой самой правой руки ею оставаться, но теперь отлично зная о чем речь.

Теперь: вот уже больше девяти лет не сомневаясь, что Гокудера Хаято — лучший на место правой руки Вонголы.

Подпись автора

здесь был Бельфегор

▲ океан в конце дороги
▽ when the fire starts
теплым ветром

научись летать
люди глядят как самоубийцы
consumable.

+2

6

Он ожидал, что именно скажет Босс — он готов был упрямо парировать каждое его слово, рассыпаясь в тысячах извинений. Вышли снова одни извинения. Там, где он резким словом мог отчитать остальных хранителей и подчинённых ниже рангом, треснуть Ямамото по башке свёрнутой в трубку стопкой документов, скоординировать и организовать работу, распланировать стратегию на сто шагов вперёд, здесь, перед Десятым, после всего, что произошло, он ощущал, что вообще больше ни на что не способен. Даже ради Десятого. Десятый всегда был непозволительно добр — Хаято никогда не забудет, по какой причине решил ему служить, решил исполнять любой приказ: не потому что по законам Вонголы бросивший вызов Боссу и потерпевший поражение обязан был подчиняться или принять смерть. По причине обратной — он должен был умереть от собственной слабости и глупости, но Десятый — пощадил его, пытавшегося его подорвать. Многое изменилось со дня их первой встречи за эти годы, но не это. Не его тысяча извинений, ни его верность — он всё ещё хотел быть рядом, через десять и двадцать, и тридцать лет. Забавно: он и не заметил, в какой момент «бейсбольный придурок» стал просто Ямамото, «травяная башка» — Рёхеем, «тупая корова» — Ламбо, ублюдки Хибари и Мукуро — хранителями облака и тумана, но Десятый всегда будет для него Десятым. Его первым и единственным Боссом. Не заметил, в какой момент закончились их мафиозные игры, потому что десять лет назад это действительно были только игры — он думал об этом, когда писал шифр для прошлого себя в надежде, что рано или поздно, десятилетняя базука сработает. В надежде, не в знании и уверенности — потому что в его прошлом — этого не было, в его прошлом — он не появлялся в будущем для того, чтобы всё исправить и убить Ирие Шоичи, собрать всех хранителей и кольца по собственной наводке себя из будущего, в какой-то момент ему казалось — что он тонет и хватается за соломинку, которая его не вытащит, в какой-то момент он думал — что рехнётся, ведь даже Ямамото начал смотреть на его одержимость искоса — «чем бы дитя ни тешилось», по крайней мере, так ему казалось, так он за Ямамото додумал, и это в очередной раз послужило причиной для их разлада. Он ненавидел за это Ямамото. За то, что тот, после смерти Десятого, мог продолжать улыбаться. Именно тогда, когда они должны были быть едины — все хранители, чтобы продолжать волю Десятого, он не смог их сплотить, но когда Десятый мёртв, когда больше не было никакой Вонголы — какой вообще в этом был, к чёрту, смысл?
В какой-то момент он думал, что поручает прошлому себе то, с чем прошлый он не справится. Но он справился. Просто Хаято из десятилетнего прошлого, побывавший здесь — это не он.   

«Что, чёрт возьми, будущий я делал?! Как это допустил? Неудавшаяся дефектная версия меня, которым я ни за что и никогда не стану, я буду другим!» — так бы прошлый он думал о будущем себе, который стоял здесь и сейчас, прямо на его месте и был им.

Десятый встаёт из-за стола и Хаято ощущает необъяснимое раздражение, ощущает, как от него непозволительно несёт табаком. Злится на себя, на отношение Десятого к себе — ради него не стоило вставать. Не после того, как он провалился, что бы Десятый ни говорил. Это — даже не вопрос доверия. То, что было раньше — не оправдание для него: сегодня ты на вершине, но завтра — ты снова никто, работай, работай, принимай верные решения, не вздумай допускать ошибок, иначе ты больше не будешь тем, кто ты есть. «Наводившая ужас правая рука Десятого Вонголы» — он гордился эти прозвищем до смерти Десятого, после — считал позором. Сейчас оно тяготит его. Не оправдал. Слухи просто слухи. Видели бы они его сейчас, все те, кто их распространяет.

Десятый произносит, морщась, тщательно подбирая слова — и Хаято проклинает себя, за то, что заставляет Десятого через всё это проходить, тогда, когда он прекрасно знает истоки и причины принятых решений, знает всё то, что скажет сейчас Десятый, знает, что так было надо. Все эти слова Десятого — он бы хотел считать всё это собственной правдой, но не мог их принять. Не имел права. Потому что это был Десятый. Потому что на кону всегда стояла именно его жизнь.

Он осмеливается поднять на Десятого глаза. Смотрит на лицо Десятого, и видит лицо Десятого из десятилетнего прошлого, лицо Десятого — уже тогда не приемлевшего насилие, лицо Десятого, которому он, из-за собственных промахов, поручил непростительное — поручил то, с чем не справился сам, но обязан был. Поручил — убийство. Попросил Десятого — убить. Человека, который был ключевой фигурой в Плане. Это непростительно. Если кто и должен был убивать, и марать руки — так это он.

— Десятый… Я не считаю, что Вы должны оправдываться. Именно потому что я бы не согласился на подобные риски, именно потому что я был бы против этого и стал спорить, я снимаю с себя эти обязанности. Тогда, десять лет назад, я не дал Вам права выбора, потому что сам сказал, что стану Вашей правой рукой, но…

Гокудера, склонив голову и зажмурившись, медлит — слова, которые он собирается произнести вслух, никак не вытряхиваются из горла. Но это — правда. Будет правдой, когда он всё это произнесёт.

— Я всё ещё буду рядом с Вами. Десять, двадцать лет, до тех пор, пока буду жив. Однако, я беру на себя полную ответственность за собственные действия, поставившие под угрозу Вонголу и план Ирие Шоичи. И Вас, Десятый. Если бы мы руководствовались теми решениями, которые принял бы я, все мы были бы мертвы. И то, что это было частью плана — не оправдывает того, что я позволил Вас убить. Кто знает, что ждёт в будущем? Вам ли не знать, что Миллефиоре никуда не исчезла, она просто распалась на составлявшие её семьи; Вонгола слаба, как никогда, Бьякуран нанёс прицельный удар именно по нам и только ленивый не попытается свергнуть Вонголу, сейчас, когда технология коробочек всё ещё в обороте, сейчас, когда, отдав оружие нам из десятилетнего прошлого, мы сами остались беззащитны. Простите, Десятый, я ценю Ваше мнение, но я не могу принять на себя такую ответственность, и снова поставить Вас под удар. Я не справился с этим, в отличие от Хибари. Именно поэтому Вам нужен именно такой человек.

Это было правдой. В сложившихся условиях, без системы C.A.I., на сбор и разработку которой ушёл год, которую он толком и не успел опробовать в бою — он был бесполезен в качестве боевой единицы.
В отличие от Хибари, даже без колец Вонголы считавшегося, наравне с Десятым и Варией, сильнейшим бойцом. В текущем состоянии он просто не сможет защитить Десятого, и это тоже стало фактором в принятии решения. Он понимал, почему было решено передать это оружие им из десятилетнего прошлого. Для того, чтобы они построили иное будущее. То, в котором все были бы живы. То, где он обязательно станет для Десятого идеальной правой рукой.
[status]Guardiano della Tempesta[/status][icon]https://i.imgur.com/15BbFlK.png[/icon][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz]

Отредактировано Chmokudera Huyato (2021-01-30 09:10:11)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2

7

Он чувствует чужую боль, как свою. Не за счет пламени, за счет личной связи — Тсуна сам ее закрывает, закрывается от близких людей, когда они с Хибари все планируют, но все равно что-то пробирается, проскальзывает. И даже не за связь. Он просто видит Гокудеру, он просто знает Гокудеру слишком хорошо.

Тсуна чувствует себя подвешено, чувствует себя маятником — если закрыть глаза, то легко представить, как его качает туда — сюда. Тсуна не закрывает, смотрит перед собой, смотрит на Гокудеру, смотрит на то, как он тяжело жмурится, и может не раскрывая рта, без какой-либо телепатии произнести все то же самое. Немного в другом порядке, может быть, но не слышит ничего, что он не ждал бы.

Это не делает ничего проще.

Хотелось бы, чтобы делало, да?

Он слышит, слушает, разделяет на слова, отделяет фразы друг от друга, чувствует, как слова раскрашиваются в разные цвета, подчеркиваются, спотыкаются. Разлетаются цветными карточками обвинения. Которые, несмотря ни на что, приписывает не ему, а самому себе.
"вы были мертвы
"все были бы мертвы
"не спас. позволил убить
я не могу, не готов поставить Вас под удар снова.

Тсуна выдыхает, смотрит вперед на склонившегося Гокудеру и закрывает, почти зажмуривает ненадолго глаза, чувствуя ужасную усталость. Собирая мысли, и понимая, что приходится заставлять себя их открыть.

Он не хочет оставаться без Гокудеры — даже так, даже зная, что он останется (короткое облегчение колет в бок, когда тот проговаривает это вслух, даже несмотря на то, что Тсунаеши не сомневается — колет, а потом отходит). Но дело даже не в этом. Тсуна оговаривается перед самим собой эгоизмом, но смотрит дальше и понимает, что это не все.

Он не хочет закапывать Гокудеру под лавиной самовины.

Он не хочет, чтобы тот лез бездумно на пули.

Ему страшно, что сейчас Гокудера в шаге от всего этого. Страшно, что он и раньше пожертвовал бы жизнью за него, но сейчас он может просто воспользоваться этим, как шансом, чтобы не захлебнуться в чувстве вины. Чтобы искупить ту вину, который сам на себя возлагает, которую, думает он, на него возложил бы целый мир. и Тсуне страшно, что в момент, когда в любой другой ситуации он подумал бы над альтернативой, тот просто не захочет. Не успеет, потому что начнет колебаться.

У Тсуны оно тоже есть.
С самой первой смерти, оно уверено давит на плечи.

Тсуна думает, что попробует еще — но не думает всерьез, что получится.

Он понимает, что надавить где-то, возможно бы и вышло. Надавить, продавить авторитетом, просто отказаться. Но это будет нечестно и неправильно. Это тоже не сделает ничего лучше — Тсуна застревает в калейдоскопе плохих предсказаний. Хотел бы выбраться.

— Ты говоришь, что в свое время не дал мне сделать выбор правой руки, и вот теперь снова выбираешь за меня.
Невесело усмехается и мягко улыбается, когда Гокудера даже не столько вскидывается, но поднимает взгляд, качает головой. — Все хорошо, Гокудера-кун.

Он смотрит и не верит в то, что у него получится сейчас — если без ультиматумов, если не начать играть в собственный эгоизм, на котором он, может быть, вытянет. Он собирается попытаться еще немного, но уже представляет, как прочитает заявление еще раз, подойдет и уберет его в шкаф  и выпьет. Он все еще, или правильнее: теперь, верит в то, что можно попробовать что-то исправить. Но едва ли он справится за пару минут разбить все те стены, сомнения и мысли, которые Гокудера возводил и обдумывал столько времени. И это его вина в том, сколько лишнего времени он ему на это оставил.

— Скажи, — Тсуна закусывает губу, а затем качает головой, коротко правится, — Даже нет, не скажи, просто подумай. Считаешь ли ты, что я никогда не ошибался. Что мои действия ни разу не приводили к ошибкам, смертям, не наносили непоправимый ущерб.

— Отвечай не мне, ладно?

Он просто просит его подумать и вспомнить. В том числе тех моментах, когда успокаивать десятого вонголу приходилось как раз Хаято. Тот справлялся, порой, даже лучше.

— Мы все иногда ошибаемся. В конце концов, это было мое решение про коробочки и про кольца ранее. Да, ко всему прикладываются последствия. К каким-то можно добавить «это делает нас сильнее», к каким-то… нельзя.

Отредактировано Sawada Tsunayoshi (2021-02-11 17:37:21)

Подпись автора

здесь был Бельфегор

▲ океан в конце дороги
▽ when the fire starts
теплым ветром

научись летать
люди глядят как самоубийцы
consumable.

+2

8

Он настороженно поднимает на Десятого взгляд, будто от этого действия живой Савада Цунаёши исчезнет, и вместо него он снова увидит белое, как мел лицо, с пулевым отверстием во лбу, окутанное саваном лилий. Ему страшно моргать: вспоминает тошнотворный запах чёртовых цветов, ночи — бессонные, безумные, оживший воплотившийся кошмар. Произошедший. Допущенный собственноручно. Разбитое зеркало в душевой — видеть себя не мог. Выстрел. Кровавые брызги. Вопль недобитого зверя: Десятый молчал, кричал он сам. Каждый раз, просыпаясь на мокрых холодных от пота простынях. Бесконечное падение, гулкий удар безжизненного о пол, протянутая рука, не способная дотянуться. Замершие в битых осколках глаза, в которых видел собственное отражение — застывший во времени укор. Розоватые ожоги на запястье, на правом, тщательно спрятанные за манжетой. От затушенных об себя сигарет. Порыв самоненависти. Десятки исписанных G-шрифтом листов, для прошлого него — только за эту мысль он цеплялся, одержимо и судорожно, не слушая никого.

Сжимает правую руку. До дрожи. В кулак.

«Правая рука».

Он всегда соперничал за это звание с Ямамото, хотя теперь и понимает: вероятнее всего, тот по каким-то своим причинам, специально поддевал его — «у Цуны ведь две руки». В голову приходит кое-что, и это снова бьёт под дых.
Последний год школы. Ямамото, вставший перед выбором — Вонгола или бейсбол. Гокудера злился и язвил: какой бы выбор тот не сделал, в его глазах он оказывался предателем. В пользу бейсбола — предатель Вонголы. В пользу Вонголы — предатель самого себя. Значит, для него не так уж важен был его бейсбол, но это было невозможно, потому что бейсбол для Ямамото был тем же самым, что для него — Десятый. Ямамото не мог жить без бейсбола. Как и он не мог жить без Десятого. Так он всегда думал. Ошибался. Смог. И для него это — самое непростительное, форма наивысшего предательства. Предатель Десятого и себя.

Дни и ночи напролёт он тешил себя тем, что продолжает жить только благодаря одному: ещё не поздно всё исправить. Что одна единственная нестыковка в одном из сотен отчётов семьи Бовино о техническом обслуживании десятилетней базуки — может дать им шанс вернуть в это время хотя бы одно из колец Вонголы, если нет — то он поручит прошлому себе убить Ирие Шоичи, предотвратив всё, что произойдёт. Двадцать седьмое октября две тысячи восьмого, девять лет и одиннадцать месяцев назад, десятилетняя базука дала сбой — увеличила время пребывания переброшенного в будущее и сократила время конечной отправной точки на два месяца. Тогда, думая обо всем этом, он и помыслить не мог, что временная шкала — не прямая, а древо, разветвляющееся от каждого выбора и решения. Вот почему никто из них не помнит, что происходило во время их анабиоза, вот почему никто из них не был в курсе плана. Потому что они из прошлого — действительно изменили будущее. А потому ощущение того, что всё это — все выборы, которые они совершили, решения, которые приняли — с самого начала были ошибочными.

Глаза пересыхают, начинает щипать. Гокудера моргает: Десятый всё ещё перед ним. Снова с мягкой улыбкой, которую не хотелось видеть, которая вынуждала делать его то, на что он сейчас не способен — простить себя, изводиться мыслью, что он не может бросить Десятого сейчас. Но он и не бросает!

— Это не так, Десятый. Каждое принятое мной решение исходит только из одного: не навредить Вам. Для этого я сделал то, что сделал, и конечный результат находится на Вашем столе. Вы вправе не подписывать прошение, но, чтобы продолжать быть Вашей правой рукой, мне недостаточно приказа Десятого, или даже просьбы Десятого, как… — снова запинается, снова кое-что вспоминает: причину, по которой годы назад в битве с Варией решил вернуться, сдав кольцо урагана Бельфегору, —…друга. Я должен сам доверить Вашу жизнь себе, но сейчас я не могу этого сделать. Поймите, Десятый!

Тогда он сделал это не ради Десятого — ради себя. Тогда он впервые осознал, что хотел быть Десятому не только правой рукой, но и другом. Потому что дружить было здорово. Сейчас понимает — дружба с Десятым, эмоции, которые он испытывает по отношению к Боссу, это то, что может помешать ему исполнить собственный долг. Защитить Десятого любой ценой, какую бы ни пришлось заплатить. Пусть смерть Десятого была нереальна, Хаято понимает — второго раза он не может допустить. А значит, должен стать ещё сильнее. Работать больше. Стараться усерднее. Неважно, какой ценой.
Десятый только качает головой и задаёт вопрос, который, как тот самый выстрел, застигает врасплох, расстреливает все его аргументы. Но он всё ещё не откажется от них.   

— Каждый совершает ошибки, но Вы не ошибались. Даже уничтожая кольца. Каждое ваше действие и решение было продиктовано одним: Вы не просто продолжаете политику Девятого, благодаря Вам Вонгола — не просто сильнейшая мафиозная семья, Вонгола стала чем-то большим. Чем-то, что ставит во главе ценности то, чего я никогда не ценил — человеческую жизнь. Вонгола, нет, мир, который создаёте Вы — это фундамент, который удерживает преступный мир от провала в пропасть кровопролития. Ваши ошибки — это наши ошибки, Десятый, на то мы и Хранители. Но мои ошибки — это мои ошибки. И я клянусь, что буду делать всё, что в моих силах, чтобы снова стать достойной Вас правой рукой.

Гокудера на секунду замолкает, разжимает кулак, выдыхает судорожно, отбрасывает ненужные эмоции — нужно продолжать работать.

— С Вашего позволения, я на время примкну к инженерному отделу. Поступила информация, что были найдены оригиналы работ Джеппетто Лоренцини. Если мы сумеем адаптировать эти технологии под существующие разработки, то Вонгола может обзавестись собственным вооружением. Я знаю, что Вы предпочли бы этому полное разоружение и уничтожение технологии коробочек, но в условиях, в которых мы оказались, это невозможно. Простите, Десятый.

Гокудера смотрит с сожалением, делает глубокий поклон, в знак уважения, как это принято у японцев, и всё же делает шаг назад. Знает, что если не уйдёт сейчас — то Десятый сможет уговорить его. Десятый — его сила, но и его же слабость.[icon]https://i.imgur.com/RQsDtkD.png[/icon][status]Guardiano Della Tempesta[/status][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz]

Отредактировано Gokudera Hayato (2021-04-07 20:04:07)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2

9

Что такое правая рука? Хранители? Безграничное доверие. Обоюдное доверие. И не хочется думать — только ли схожими вопросами задается только Гокудера. Впрочем, это неверная постановка вопроса. Гокудера ему верит. Все равно, несмотря. И это больно — больно, знать, что Гокудера все еще доверяет ему, что, как бы это не выглядело, он сам доверяет тому не меньше. Но только над одной и той же верой они стоят с разных ракурсов. И его (заслуженно) выглядит отнюдь не так.

Тсуна чувствует, будто его бьют поддых. Но Реборн хороший учитель, не правда ли? Тсуна неоднократно получал от него отнюдь не иллюзорно. И сейчас он вспоминает, как дышать, вспоминает, как создавать иллюзию, что он вовсе не размазан сейчас — не хуже иллюзий Мукуро. И заставляет себе дышать, медленно, размерено, так, будто все в порядке. Так, будто его не перемалывает и не бьет фраза про их дружбу сильнее, чем ей бы стоило. В ней чудится слишком много подтекста.

Ему не нравится, как безоговорочно ему доверяет Хаято, не считает правильным, как безоговорочно в него верит и отказывается от критического мышления, отказывается на секунду представлять, что он может быть неправ (даже тогда, когда так считает).
Это все, правда, вышибается, как воздух из легких.

Он пытается хвататься за то, что, эй, это нормально. Предсказуемо — самое дурное. И балансирует расшатанным маятником, прежде чем берет себя в руки. Быстро, умеючи, просто это не «кто-то». Осталось совсем ничего — отпустить, потому что так будет лучше.

Ты можешь приказать.
Тсуна знает, что (может) нет. Не потому, что это не поможет, он знает достаточно хорошо на что можно надавить, что можно приказать. Чувство ответственности, вина, Тсуна не был бы Десятым боссом не умей он использовать подобные знания или не чувствуй он людей так хорошо. Людей, в целом, и своих хранителей — отдельно. Хаято. Только тот принял решение, и сколько бы он не был с ним не согласен… 

— Хорошо, Гокудера-кун, — это оказывается даже проще произнести, чем он ожидает. «будет» произнести. Теперь не нереалистичное будущее, настоящее. Тсуна с невеселым смехом думает где-то внутри, что последствия — вот, что сложнее. Но Гокудера все равно останется рядом. Он просто снимает с себя часть ответственности, и Тсуна, с одной стороны не ожидает, что у него это получится, с другой — думает, что так может быть будет даже лучше для друга. Он надеется, что это будет для него лучше.

(он надеется, что это не сделает все только хуже)

Вдох.

— Да, ты прав, мы не можем остаться совсем без вооружения, — ровно.
Тогда ему это кажется правильным решением — никто не захочет делать это первым, не хочет и Тсуна. Но это кажется верным: никто не кричит о мире, развязывая войну. Легко говорить о перемирии, когда Вонгола откровенно сильна. Когда у них практически ядерное оружие. И вот это «сложнее» дается им боком. Обходится им огромным количеством лишних жертв, которых бы они могли избежать. Заставляет сейчас балансировать на плаву там, где можно было бы решить все силой. Не то, к чему он стремился или же стремится сейчас.

Они все еще могут начать резню — дело не в союзах. Но Тсуна не может, не хочет позволить себе лишних жертв там, где их можно избежать. Не со своей стороны, да? И дело даже не в продавливании авторитета или возвращения. Кольца могли бы дать статус, возможность не применять силу там, где теперь придется. Палка о двух концах. Сейчас им играет на руку в том числе то, что никто не понимает, какой силой они обладают на самом деле. И это то, где надо обрести опору, как можно быстрее. «Мы не можем остаться без вооружения, как бы нам этого не хотелось». — Это хорошее решение.
(нет)

С правой рукой — также?
Это верное решение в целом, верное решение для Вонголы и для них вообще. Неверным здесь является только то, что Гокудера складывает с себя полномочия. Но он имеет на это право.

— Просто хочу, чтобы ты знал.
Столько — сколько он не произнесет вслух. Не давить.
— Я не собираюсь передавать этот статус Хибари или кому-то еще.

Тсуна знает, что все гораздо сложнее.
(плевать)

— Если понадобятся какие-либо бумаги для получения доступов или статусов.
ты можешь подписать их от моего имени —
— я подпишу.

Он ни за что не будет давить на Гокудеру, как бы ему этого не хотелось.

(он и так позволил себе больше, чем имел на то право)
Но он все равно будет ждать, что тот вернется. [ava]https://i.ibb.co/9NSm68G/d5l5zi7-47c1c04d-183c-4eb9-8991-1e80c4602411.png[/ava]

Подпись автора

здесь был Бельфегор

▲ океан в конце дороги
▽ when the fire starts
теплым ветром

научись летать
люди глядят как самоубийцы
consumable.

+2

10

Он разворачивается, и с каждым шагом по бордовому ковру его ноги пригвождает к полу. Он уходит, но каждый шаг по направлению к двери разрывает надвое: всего лишь протянуть руку, провернуть ручку и выйти. Чёрт. Напуганный мальчишка в нём давным-давно узнал горькую правду, рвётся сбежать, подальше от убившего мать отца, от травившей ядом сестры, не возвращаться шестнадцать лет. Всеми отверженный ребёнок в нём, пятью годами старше, готов развернуться и пасть перед Десятым на колени, вымаливать прощение, снискивать подтверждение того, что он ещё — нужен, требуя одобрения действий, принятых решений, авторитета. Тем, чего он всегда жаждал больше всего остального: похвалы и признания от одного единственного человека, имевшего для него значение. Одной разрывающейся частью он хочет, чтобы его переубедили, чтобы Десятый остановил его, но это так по-детски — взваливать всё на человека, нет, Босса, ответственность за которого должен был нести именно он, его правая рука.
«Несёт», не «должен был» — он бы хотел и дальше так думать, действовать, но продолжать «нести» эту ответственность больше себе не разрешает, не позволит. Не признаётся себе до конца в том, что вместо этого — взваливает всё на Десятого в обоих случаях равно, выбрав наименее болезненный способ из них двоих именно для себя — эгоистично, а, значит, он и в самом деле не достоин называть себя правой рукой.

Он позволяет себе представить на секунду, и это странно — как справа от Десятого сидит кто-то другой, безликий тёмный силуэт, который постепенно приобретает черты Хибари, тут же меняется, становится бесформенным, и возникает Ямамото. Гокудера вспоминает, как они соперничали за это право. Гокудера думает, что, возможно, рядом с Десятым, ближе всех остальных и должен находиться такой человек. Который, в отличие от него, был Десятому другом больше, чем подчинённым. Гокудера позволяет себе думать, что проиграл эту схватку с остальными с самого начала, он тонет в этом — так было проще. 
И нет.
Рядом с Десятым всё-таки должен быть человек, которому Десятый доверил бы свою жизнь. И Десятый это сделал: доверил всё Хибари Кёе. И впервые за эти десять лет Хаято ощущает, как позволяет себе действительно ненавидеть Хибари; ищет любые причины, любые отговорки, лишь бы протянуть руку, провернуть ручку и выйти. Но и это не было верным. Единственный, кто сейчас заслуживает его ненависти — он сам. И он не вернётся до тех пор, пока собственными руками этого не изменит. Не изменит себя.

«Просто хочу, чтобы ты знал», — Хаято останавливается перед самой дверью, но оборачиваться не желает, знает: одного взгляда на Десятого сейчас достаточно, чтобы его перестало разрывать, и тогда он бросится Десятому в ноги, упадёт перед ним на колени, начнёт искать подтверждение того, что он ещё Десятому — нужен. Понимает это, удивляется: должно же быть какое-то самоуважение, если он не уважает собственные решения, то почему их должны уважать остальные? Слушает Десятого, стоя к нему спиной. Нонсенс, за который в былые времена он бы затолкал совершившему подобное — динамит в глотку и подпалил бы фитиль. Взорвал бы без лишних слов, окатывая оскорблением.

Но Десятый говорит с ним, даже после этого его предательства.
Хаято, затаив дыхание, не способный сглотнуть, замирает, и в этот момент по голове больно бьёт осознание: выйдя за порог этого кабинета, он больше не услышит того, что будет говорить Десятый. Не в этом ключе. Десятый будет говорить это другому человеку. Принимает. Он принимает и смиряется с этим, с одним из самых важных решений для себя в этой его фальшивой жизни. Но это всё равно давит. Раздавливает — решительно протягивая ладонь к дверной ручке, он…

«Я не собираюсь передавать этот статус Хибари или кому-то ещё.»

Десятый… всё равно говорит это.

И эти слова — уничтожают. Заставляют крепко взяться за дверную ручку. Провернуть её — это было так просто. Но ничего сложнее в жизни, кажется, он ни делал, разумеется, после похорон Десятого. Но Десятый не мёртв. Он здесь. Сейчас. Живой. Живой. Гокудера склоняет голову, жмурится, снова ощущая всю ту боль потери, заставляет себя улыбнуться, повернуться, сощуриться.

Произнести, как это всегда удивительно легко делал Ямамото.

— Спасибо, Ц-цуна.

Просто повторить это — ещё сложнее, чем провернуть дверную ручку, но он проворачивает, не до конца веря, что произнёс  секундой раньше, будто говорил кто-то другой. Думает, что это было лишним, но вместе с тем, верным — ведь больше он не его правая рука, верно? И всё же оН переступает порог. Выходит из кабинета,. Идёт по длинному коридору, стискивает зубы: видит Хибари, с прижатым к уху телефоном. Останавливается, становится перед ним, дожидается момента, когда они сравняются.
Единственное признание присутствия Хаято от Хибари — короткий не задерживающийся на нём взгляд, всего лишь пол секунды. Достаточно, чтобы отменить его присутствие, недостаточно, чтобы Хибари на это было не всё равно. Хаято слишком отчётливо узнает такой взгляд: так на него смотрело пол Италии, в какой угол бы он не сунулся. Так на него смотрели почти все тогда. Как на пустое место, и он отвечал им тем же: делал их пустым местом взрывами динамитов, нарывался на драки. Так было до тех пор, пока он не встретил Десятого, до тех пор, пока Десятый его не принял и не позволил ему быть тем, кем он хочет. По-прежнему хочет.

— Тебе есть что-то сказать, Гокудера Хаято?

Этой интонации, не изменившейся за годы, было достаточно, чтобы захотеть засунуть Хибари в глотку динамитную шашку, зажечь запал и ударить. Сделать из него пустое место. Но вместе с тем, Хаято знает — не сможет, не под силу.  В какой-то миг осознаёт: пожалуй, во всей Вонголе не было человека, с которым бы он сейчас ощущал большее родство. С человеком, пусть утверждавшим, что делает всё это ради собственных целей, но поглощённым делами Вонголы — всецело, без продыха ни на секунду.  Как и он. И это раздражало. Немыслимо раздражало.

— Ничего.

Он просто запихивает руки в карманы и шагает мимо. Цепь бьёт по бедру, раздражает — хочется сорвать и швырнуть в стену, но он сдерживает себя цепью иного рода: поддаваясь собственным импульсам и эмоциям, он никогда не станет тем Хаято Гокудерой, каким быть должен.

Ему бы выпить. Но не стоит. Он не может позволить себе ещё ошибок, он уже допустил их чертовски много. Он просто вернулся к работе. Потому что ему всегда есть, над чем работать, даже, когда он чувствует себя опустошённым.

Фальшивым.

[icon]https://i.imgur.com/RQsDtkD.png[/icon][status]Guardiano Della Tempesta[/status][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz]

Отредактировано Shta (2021-05-01 20:16:03)

Подпись автора
~здесь был Бельфегор
systema CAI soset

[ хронология ]
[ δύναμις ]

+2