no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [now here] » The Sun's Gone Dim


The Sun's Gone Dim

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Famine х Raphael
https://i.imgur.com/5BDfg8d.png
The cold. The light
The fear returning
It’s not the eyes
You feel that’s chilling you

And one more breath I take sends me further back
Over and over it calls to your soul
Say it isn’t so. Emptiness surrounds you
No one can help if the angels refuse to come here...

Отредактировано Famine (2021-07-06 02:48:09)

Подпись автора

Love is my sin, and thy dear virtue hate,
Hate of my sin, grounded on sinful loving,
O but with mine, compare thou thine own state,
And thou shalt find it merits not reproving,
Or if it do, not from those lips of thine

https://i.imgur.com/eZpe9cY.gif

+4

2

Тени беснуются, копошатся в электропроводке небоскрёбов и маленьких домиков пригородов. Тьма ночью становится гуще, а дни, когда выглядывает солнце – короче. Мир умирает тихо, даже не замечая этого. Вагоны на полном ходу мчатся в бездну, и все пытаются успеть попасть на них, хотя последняя остановка – разверзшийся под их колёсами Ад. Но нет времени, чтобы остановиться. Нет времени, чтобы подумать и осмотреться. У людей всё меньше времени. Листы календаря рвутся в клочья, разлетаются со скоростью звука. Год, другой, третий.
Это был его шедевр. Голод породил самую ненасытную и неутолимую нужду – нужду во времени.

Машины стали доступнее, интернет – быстрее, еда – в избытке. За счёт тех стран, которые уже еле дышат. Где втаптывают в грязь само понятие человечности. Где от него ничего не осталось – лишь объедки, над которыми кружат неумолимые коршуны. Зачем уничтожать людей, если можно дать одному из них в руки ружье и сказать: «теперь ты выше остальных. Докажи, что ты лучше их. Иди и убей каждого, кто с тобой не согласен».
Не это ли дико в век, который провозгласили «свободой слова»?
Пока в одной части света одни люди стреляют в других, вырезая семьи, в другой – зажиточной, кишащей отравленной едой на любой вкус и вид, - люди жаждут быть значимыми, заметными. За экранами мониторов, спрятанные в схемах электронных устройств, зарытые в своей мнимой значимости. Скованные, как никто другой. Порабощенные. Привыкшие к комфорту, который им поднесли на блюдичке. Как обезьяна с застрявшей в кувшине рукой, не желающая выпускать банан. Это самая хитрая ловушка из всех.

«Всё хорошо. Смотри, мир развивается. Ты здесь – чтобы изменить этот мир.» - «Но ты же понимаешь, что ничего не можешь сделать?» - «Не молчи, твой голос значим, он решает что-то.» - «Ничего не изменится. Этот мир катится в пропасть, и ты это чувствуешь».

Агония разума, души, тела.

Это как накрытый шведский стол – только самый ленивый не воспользуется случаем.

Только слепой, подняв глаза к небу, не увидит, что день стал темнее не из-за затмения, а из-за того, сколько демонов кишит над головами. Это терпкий, горький привкус угасающего мира, отчаянно желающего увидеть свой последний рассвет.

Это прекрасно в своей ужасающей уродливости.

Это стоит того, чтобы видеть, находиться здесь.

Это звук переламывающихся костей, брошенных в общую мясорубку новой реальности. Стадо, идущее на забой. Со страхом в глазах и полным непониманием: за что?

Почему Бог их оставил? Почему бросил этот мир? Почему допускает столь великие страдания?

О, эта любовь перекладывать всю вину на плечи Бога. Она так же вкусна, как и полное, абсолютное смирение: «если перетерпим в этой жизни страдания, в другой нас ждёт удача». Это вызывает улыбку. Это заставляет смеяться ещё больше, потому что это не менее глупо. Скоро… совсем скоро. Цикл перерождений закончится. Это будет финальный суд, который устрашающе обличит все гниющие души. Срежет слой за слоем: ложь, самообман, лицемерие. Откроет уродливую правду, и тогда… тогда человеку самому от себя станет тошно, и он не захочет больше существовать. Когда узнает, что на самом деле у него было всё. Всё, чтобы он мог жить.

И этот момент тоже будет прекрасен. Как взгляд, затуманенный грехами, проясняется, становится кристально чистым. А после – разрушается, искаженный ужасом от осознания, что он сделал.

Это будет великий миг, и каждая тварь чувствует его приближение.

Все рвутся из кожи вон, чтобы отхватить побольше кусок. Демоны разъедают души с особым рвением, мечутся в агонии, в экстазе. И чувствую силу, которую не чувствовали давно. Это кульминация. Они словно опьянённые, и им мало, хочется больше.
Баал, Бельфегор, Асмодей, Левиафан… бесчисленное множество… у них своя грызня за господство, своя иерархия власти, и каждый хочет оказаться на вершине. Голоду не было до этого дела. Его такие мелочи не касались. Он монотонно делал своё дело и просто ловил каждый прекрасный миг этой жизни. Хотел бы он что-то изменить? Хотел бы он другую компанию?
Есть ли вообще смысл теперь чего-то хотеть? Желания скоро перестанут иметь смысл.

И все же… он позволяет себе думать, позволяет себе желать. Пока что он может себе это позволить, пока он не превратился в ничто, выполнивший свою миссию, претворивший идею Создателя в жизнь и потерявший свою цель.
И его желание, о котором многие знали не понаслышке, могло стать проблемой. Равнодушно взирающий на убийства и смерть многих, раздираемых демонами, ему было не плевать всего на одно существо в этом мире.
Он мог бы сказать, что его волнует участь многих, но… если быть честным. Всадники – как одно целое. Напоминают единый организм, они – данность и естественное положение дел.
Ангелы? С ними интересно. Иногда они помогают скрасить очередное столетие. Как и некоторые демоны. Но разве это приязнь? Разве это симпатия?
Проблема была не в них. Далеко не в них.

Проблема – это его помешательство на Рафаиле. Безусловное, беспринципное, безосновательное. Он ощущал незримую связь, и не хотел разрывать эту цепь между ними. Это единственная привязанность, которую он позволял себе.

«Жди его зова. Жди, когда он вострубит. Тогда всё закончится».

Он мог уничтожать ради этого архангела города. Так же, как защищать их. Ему нет дела до жизни людей, но вечность готов наблюдать, как меняется её лицо. Как отчаяние и смирение сменяются яростью. Как ярость самым удивительным образом превращается в доброту и безграничное сострадание ко всему существующему.

Для него это не было проблемой, но для других – было. Особенно когда приближался день, который мог изменить ход истории. Когда должен был снова родиться Спаситель и дать человечеству ещё один шанс, откладывая в очередной раз крах всего. Давая людям шанс одержать верх над беснующейся сворой порождений тьмы.

- Это ничего не решит, - его голос столь же спокоен, как и утром, за завтраком, хотя теперь он заперт в опечатанном подвале со сдерживающими знаками по всем стенам, с цепями, сковывающими руки и испещренными горящими символами.

- Пытаться остановить грядущее – все равно, что рыбе пытаться плыть в жерле вулкана, - эта ловушка – лишь небольшая досада. Ему всё равно, где быть – в самом дорогом номере люкс или в сточной канаве. Он был на поле, усеянном смердящими трупами, часть из которых были еще живы, хотя только и могли, что шевелить глазами. Он был там, где золото солнца превращает окружение во что-то, что напоминало Рай. И в том, и в другом, была своя красота и своё очарование.
Сможет ли тот, кто родился в Раю оценить по-настоящему всю его прелесть? Скорей всего нет. Но тот, кто побывал в аду, не сможет сдержать слез даже после одного взгляда.

Ему интересно, как выглядел бы его Рай? Если бы он попал туда… но он не хочет.
Единственное, чего он желает – это Конца. Тогда, на краткий миг, они будут снова вместе. И делать одну работу. И не важно, что после закончится вообще всё.

[icon]https://funkyimg.com/i/374oq.gif[/icon][sign]https://funkyimg.com/i/374op.gif[/sign]

Подпись автора

Love is my sin, and thy dear virtue hate,
Hate of my sin, grounded on sinful loving,
O but with mine, compare thou thine own state,
And thou shalt find it merits not reproving,
Or if it do, not from those lips of thine

https://i.imgur.com/eZpe9cY.gif

+1

3

Вифлеемская звезда мерцает в вечернем небе, почти невидимая среди дымных туч. Перед последним рассветом наступают самые темные дни: зенит грехов человечества, окутавших некогда лазурный земной шар коконом озоновых дыр. Социальная реклама испещряет все поверхности современными молитвами, обращенными в пустоту... Но человечество не оставлено. Нет, наоборот, именно теперь, именно в этой колыбели болезней и уходящего времени, иссушающего жаждой тела и души, к ним возвращается Спаситель. Дитя среди таких же детей. В этом есть особенная, пронзительно-печальная красота, потому что он приходит, чтобы утешить и освободить давно томящиеся между жизнью и смертью души — и вместе с тем положить конец всему, что дышит и мечтает на этой земле. Он обречен полюбить этот мир, как человек, а затем смотреть, как третья часть моря станет кровью, как падет звезда Полынь, как затмится солнце, луна и звезды, и как четыре освобожденных ангела с реки Евфрат умертвят третью часть людей. Рафаил знает, что пролитые семь чаш гнева разобьют его смертное сердце, и ей так жаль, так хотелось бы забрать у него эту ношу.

Другим хотелось бы забрать у него не только это. Воинство демонов не устраивает предначертанный исход битвы, они не желают удовольствоваться пиршеством, которое накроет для них под конец властвование Зверя. Удивительно похожие сейчас на людей, не желающие смириться, они сражаются против поднимающейся волны рока, опьяненные этим чумным пиром. Им не хватает того, что несет Четверка: им нужен ребенок. Им нужно то, что невозможно остановить.

Что-то меняется в мире. В одно утро Рафаил видит нищего, выбрасывающего только что выпрошенную у прохожего половину бургера. "Вдруг понял, что не хочу жрать", — пожимает он плечами в ответ на вопрос.

Это повторяется в разных местах, с разными людьми. Пайки, разлетающиеся из миссий Красного Креста до крошки, лежат нетронутыми. Накрытые столы на дорогих мероприятиях загнивают целиком. Дети отворачиваются от лакомств, которые клянчили со слезами. Это как мелкие червоточины-дыры в ткани мироздания, парадоксы, которых не должно быть.  Она закрывает глаза и произносит имя Голода, и не чувствует его обычного холодного одержимого стремления, тянущегося за ней шлейфом. Что-то не так.

Она не хочет его видеть. В последнюю встречу он перешел черту, которую не должен был переходить; эта патологическая связь всегда приносила разрушение, и наступил момент, когда она больше не смогла удерживать вес этого зла. Чем ближе он подходил к ней, чем ярче разгорались ее искры в его темноте, тем больше своей тьмы он выплескивал на нее. В конечном счете, всё, что они делали друг с другом, было жестоко. Она не хочет быть жестокой. И не хочет чувствовать кровь демонов, насильно влитую в рот с чужого языка.

Но дитя скрыто черными облаками, и теми же черными облаками скрыта фигура Голода, дело которого продолжает лавиной раскатываться по жилам мира, но дает микроскопические сбои, не становящиеся благом от отсутствия его направленной воли. Отсутствие голода днями подряд не значит, что ты сыт; оно значит, что ты истощаешься и не замечаешь этого. Если эти отсутствия - части одной картины, Рафаил должен об этом знать. Если нет... Слишком странное ощущение: позвать его и не услышать отклика.    

Конечно, он не то, что можно уничтожить. И он не тот, кто стал бы препятствовать приближению того, что он считает воплощением торжества и величия. Но для того, кто так часто шутит о друзьях на ужин, у него удивительно много приятелей, которых давно не мешало бы доесть.

Она находит его, как находят ночь: просто двигаясь во времени к ней навстречу и в один момент оказавшись в ее темноте. Просто пройдя назад по той тропе, которую проложил давным-давно сам Голод. Она впервые следует его путем и понимает, как близко от него находилась всё то время, что забиралась в самые отдаленные захолустья планеты.

Здание биржи, облицованное кривыми зеркалами, возвышается на двадцать пять этажей вверх и уходит на тридцать этажей вниз. Ее подвал не похож на склад или очень глубокую парковку: грубые стены и затхлый воздух придают ему сходство со средневековым каменным мешком. Разъехавшаяся в стороны грузовая дверь открывает идущие по стенам концентрические круги знаков: девять раз по три печати, той самой третьей печати, что Агнец должен снять с опечатанной книги, освобождая всадника на вороном коне от всех привязывающих его к земле оков. Пылающие на цепях символы  - демоническая вязь; раскаляя железные браслеты до рыже-алого цвета, они беспрестанно жгут запястья скованного, и тем сильнее не соответствует этому выражение лица  на опущенной голове. Глаза Голода закрыты, но не так, словно он потерял сознание от боли, а так, словно он отдыхает в умиротворенной обстановке. Он не ждет ничего, только конца света; воплощенная неодушевленность.

Рафаил легко ступает по линиям печатей: они не были созданы, чтобы останавливать ангелов. Ее белое льняное платье покрыто красными брызгами - из-за него она всегда в крови, и, тем не менее, вот она, здесь. Она протягивает одну руку к его запястью, чтобы исцелить прожженную до кости кожу , а второй приподнимает за подбородок его голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Всадник, - зовет она укоризненно. — Я звала тебя.

Отредактировано Raphael (2021-01-11 00:57:02)

+1

4

I'm your friend and I'm your shade
Do what you want, just remember it's for love

Время – настолько незначительная валюта для тех, кто живёт с самого момента создания всего, что перестаёт иметь смысл. Маятник разбегается, качается вперёд и замирает на пике своего превосходства. Это мгновение тянется бесконечно долго, пока он вновь не движется вниз, набирая скорость в направлении того, что тебе кажется ужасной агонией. И застывает уже там. Тишина сдавливает тисками. Здесь никому не хочется быть, и это самая большая ловушка: желая сбежать из своего Ада, созданного их собственным сознанием, они увязают в этом лишь больше. Но когда Ад для тебя – это что-то столько естественное и неизбежное, как дышать, ты принимаешь это. Живёшь, осознавая, что ты – часть этого. Ты и есть этот Ад. И тогда маятник вновь выходит из оцепенения и падает.

Это Его правила. С ними невозможно спорить или противостоять. Они не хороши и не плохи. Каждый, кто хоть сколь-нибудь понимает это, не волнуется за ход вещей.

Время – такая же иллюзия, как и всё остальное.

Маятник качается в одну сторону – и Голод знает, что его там ждёт. Великая жатва, обезумевший от агонии мир, последние проблески света, но самые ослепительные и самые яркие. Он ждёт этого момента, потому что тогда они объединятся, и он сможет, наконец, почувствовать себя целостным. Конец его пути, конец миссии. Конец всего. Эта картинка всполохами отражается в его зрачках, закрытых веками. Он ждёт этого не потому, что это будет финал, а потом, что путь до него будет самым интересным.

Маятник качается в другую сторону, обнажая выжженные засухой поля, горящие деревни, города, умирающих от войны, чумы и голода людей. Здесь столько грязи и запаха сожжённой и сгнившей плоти. На какую улицу ни зайди – собака жрёт собаку. В вечном сопровождении громогласного звона погребальных колоколов. Непрекращающееся уродливое многоголосье молитв и брани, иногда вперемешку. Молят и проклинают одного бога. И среди всего уродства и несовершенства картины была она. Окруженная детьми-сиротами, у которых уже кости вместо рук и ног, которые брошены были умирать. Здесь должна была быть Смерть, но вместо этого слышится звонкий смех и искренняя радость. Деть – это искренность и надежда. Они играются с белоснежным куском палантина, потому что никогда не видели такой чисткой ткани среди этих грязных улиц. Пачкают её руками, хохочут, болтают что-то. А она не уходит в омерзении, не отталкивает их. И столь же искренне улыбается им в ответ. И тогда Голод впервые чувствует что-то помимо саднящей ненасытности.

Время снова застывает, кристаллизуясь в лёгких инеем. Всё замирает. И перед глазами остаётся эта улыбка, которая, он знает, никогда не будет адресована ему. И которую он захотел украсть в тот миг у всего человечества, не осознающего всю её ценность.

Минуты, часы, дни… Голод не следит за этим. Просто ощущает, как в один момент маятник, покрытый паутиной, вновь начинает свой ход. Воздух наполняется тёплой свежестью и окутывает знакомым запахом. Рёбра скрежетом раскрываются, позволяя лёгким расправиться и сделать первый вдох, приветствуя огнём и пеплом из самого его естества. Горящие глаза с отраженными бликами последнего луча и первого пожарища темнеют, превращаясь в чёрное привычное ничто, и тогда он впервые за долгое время улыбается, приподнимая уголки губ.
Возвращается всё: запахи, звуки, цвета, боль… и она.

- Прости. - Его голос металлический и блеклый. Он довольно давно ни с кем не разговаривал. Чем дольше существуешь в этом мире – там сложнее найти достойного собеседника. - Здесь плохо ловит связь, - ему немного жаль… он бы хотел услышать это сам. Хотел бы прийти к ней, как только она бы подумала о нём. Но тогда её не было бы сейчас здесь. В белоснежном платье, испачканном кровью. Она прекрасна всегда. Будет ли она утешать людей до последнего мгновения или присоединится к другим архангелам в страшном суде, взяв в руки меч – он будет одинаково восхищён.

Он думал о том, что завидует людям в скоротечности их жизни. Меньше века, но оттого ценнее каждый год. Они могут испытать всё, пройти весь путь, познать все крайности от и до. Они могут забыть, что было прежде, и вновь познать восторг, проживая новый век и новую жизнь. Забвение – столь же великий дар, как выбор. Он думал о том, что пока они ещё здесь, пока всё не ушло обратно в ничто, он бы хотел хотя бы ненадолго уподобиться человеку. Наверное, это должно быть удивительно – просто просыпаться рядом с тем, кто тебе дорог и важен, и не знать, что будет дальше. Не помнить, что было в прошлом. Как сильно вы могли истязать себя в прошлых жизнях. Он бы хотел ощутить то мгновение покоя, когда день только начинается, и весь мир застывает в тишине, обновляясь.

- Ты пришла, - это не обязательно озвучивать, но ему приятно услышать это не только в своем сознании. Потому что ему это важно. Забвение – великий дар. Но когда кто-то знает тебя до самой тёмной изнанки и всё равно приходит – это стоит всего. – Полагаю, это не из-за полюбившихся нам званых вечеров, - мрачно шутит всадник, поднимая взгляд на архангела.

Подпись автора

Love is my sin, and thy dear virtue hate,
Hate of my sin, grounded on sinful loving,
O but with mine, compare thou thine own state,
And thou shalt find it merits not reproving,
Or if it do, not from those lips of thine

https://i.imgur.com/eZpe9cY.gif

+1

5

— Я тебе этого не прощала, - спокойно и без улыбки соглашается она. Брызги крови на ткани лежат тем же темным неровным узором, которым пачкали в Индии ее крылья. Голод неисчислимое количество раз заставлял ее идти по пояс в прахе и смерти, но смерть никогда на ней не оставалась – кроме этого последнего раза, когда она решила, что может остаться с ним без защиты, и оказалась неправа. Теперь этот кровавый узор с ней постоянно, как заново проступающее родимое пятно. Для нее каждая капля – это семя зла, готовое прорастать и ветвиться, для него, передавшего свои представления об эстетике восточным странам, которые уже до самого конца будут возводить жестокость в искусство, это – красота. И так было во всем и всегда. – Но я не могла не прийти.

Она признает эту безусловную необходимость просто и обнаженно, потому что время вытекло сквозь пальцы и завихрилось штормом, и когда этот шторм отгремит, не будет больше ничего. Потому что это порог, на котором границы стираются, и до того, как заслуги и грехи каждого будут положены на весы, те, кто однажды был невинен, вернутся к своей невинности, а те, кто был создан неизменным, осознают себя частью единого Замысла как никогда. Они — просто химические соединения, несовместимые в природе, но вышедшие из одного горнила в первом взрыве и снова должные соединиться в последнем.

Она не могла не прийти, потому что Голод бы пришел.

Рафаил встает прямо на запрещающие знаки и заглядывает ему в глаза. Они черны и отражают только ее саму, запечатленную в зрачках с каллиграфической точностью. Он никогда ничего не выдает, если не подойти ближе и не дать что-нибудь взамен. Qui pro quo – принцип, который был бы честным, не будь его «ближе» ненасытной алчной бездной. Сейчас его необычайно мало снаружи: воздух пропитан бормотанием багровых демонических часовен, а не его жаждой, и его ладони, всегда исполненные пугающе неумолимой силы, беспомощно висят в передавливающих запястья оковах. Она может сделать с ним всё, что угодно – и почти слышит его вопрос: «разве ты всегда не могла?».

О, если бы это было так.

Ее ладони ложатся ему на виски, и она закрывает глаза, спускаясь от застывшей скованной поверхности вглубь по спирали серпантина. Она спускается мимо зарев пожарищ и погибших полей, мимо картин ярких, как видения безумных художников, и безжалостно-точных, как холодный скальпель хирурга. И там, внизу, между взмахом алебарды маятника, она находит себя – и протягивает себе руки, сливаясь и проступая заново в разделенных мыслях.

Она просыпается рядом с ним в рассветной тишине, когда небо берет новые краски, и голоса птиц начинают ту же самую, что вчера, но все же немного иную песню. Опалово-белая тяжесть сна всё еще остается в складках одеяла и расслабленных мышцах, и это то время, когда даже посаженный в беличье колесо офисных будней взрослый может испытать детское чистое предвкушение: боже, впереди целый новый день! Целый новый день – как олицетворение человеческой свободы и человеческой надежды, кажущейся иногда смешной и тщетной, но необходимой как воздух и как воздух помогающей. Новый день всегда наступит, потому что он не может не наступить; и каждый новый день – это новое начало, если ты сам этого захочешь. Можно бросить и забыть всё, что было вчера. Можно найти решение, найти которое вчера казалось невозможным. А можно остаться в кровати.

Новый день, особенно если уметь слушать утреннюю тишину – это человеческое бессмертие. Рафаил поворачивается на подушке на бок лицом к нему и улыбается, а потом, потянувшись, целует его в плечо и на мгновение прижимается лбом, как делают простые смертные женщины, когда счастливы просыпаться с кем-то.

- Мне всегда хотелось, чтобы у тебя могла быть такая свобода, - прижавшись, она кладет голову ему на плечо и смотрит на потолок, пепельно-серый и медленно тлеющий алыми прожилками пожара, разъедающего балки. Она помнит, откуда спустилась, поэтому этот вид ее не пугает. – Ты думаешь, что ты всегда следовал за мной без ответа, но я тоже старалась. Я всегда давала больше, чем могла себе позволить… Какое хорошее утро. Так и хочется узнать, о чем будет этот день.

Покой, который она чувствует рядом с ним – это тот самый покой частиц в эпицентре большого взрыва. Он так хорош, что она думает, доведется ли ей еще раз – успеет ли она - испытать подобный в физическом мире. В мыслях Голода у нее довольно много места и власти, и она пронизывает их светом, не встречая сопротивления, но маятник, видимый сквозь прогоревшие в потолке полосы, продолжает раскачиваться. Время идет, в демоническом подвале и на задымленной агонизирующей планете.

Поэтому они лежат еще немного. А потом, как и у людей, приходит пора вставать.

- Дитя сокрыто такой же тенью, что и ты, - убрав руки с его лица, Рафаил берется за оковы и так же нежно, как прикасалась секунду назад к его виску, отрывает звено цепи. Раскаленное железо обжигает и ее, но она продолжает гнуть обруч браслета, пока он не ломается, как пластилин. Второй наручник остается на месте, и она не торопится его освобождать, хотя то, что произошло в глубине, просвечивает сквозь ее черты. – Скажи, что будешь делать только то, что я скажу.
[icon]https://i.imgur.com/wbsuWfD.gif[/icon]

Отредактировано Raphael (2021-03-19 01:37:23)

+1

6

Gonna make you feel it's alright all along
You and I both victims 'cause we played it wrong
If there's a future we could leave behind
See in reverse, I've got my hands tied

В словах Рафаила столько отрицания, что это проникает светлым шлейфом в его самое бездонное естество. Они звучат как музыка. Ведь это значит, что ей есть, что отрицать и с чем бороться. И эта борьба – как и у него - внутри. И вот она здесь, рядом, после всего, что они сделали и через что прошли. Обаятельна, мила и очаровательна в своем платье, запачканном тёмной кровью.

Ему все ещё интересно было бы узнать: подарил ли Бог своим созданиям то, что подарил людям – свободу выбора. И если да. Он бы хотел оказаться здесь в каждой возможной реальности. В этом моменте и рядом с ней, потому что её появление – безмолвное признание: не только он чувствует. Его интригует эта связь, похожая на цепи, но куда прочнее чем те, которыми его сковали. У него было время подумать о ней… практически целая вечность.

Он перестаёт себя ощущать как что-то несуществующее и одновременно существующее в каждом отрезке времени, растёртое по тысячелетиям пальцами Создателя, чёрным мазком, крошащимся по краям и испещрённым трещинами. Раздробленность становится целым, и в этом целом появляется безмятежное спокойствие вместе с ней. Он не помнит: было ли уже такое, будет ли ещё, или это просто последствия агонии его сознания, когда она решила принести ему тишину, нарушаемую лишь шорохом простыни и размытым пением птиц вдалеке. Он так долго искал и тянулся к чему-то слепо через темноту, в которой магнитное поле сбоило и сбивало стрелку компаса, потому что единственным желанием било (и, вероятно, будет): «больше. Мне нужно больше». И теперь это так ясно, так очевидно и так просто: он жаждал этого мгновения, в котором ему уже всё равно, что происходит за границами их столкнувшихся миров. Что бы ни происходило там, что бы ни движило ими дальше – это так же значимо и, в то же время, так же бессмысленно, как исчезающая в восходе музыка соловья.

И не сводя с неё взгляда, он позволяет себе поднять руку, не скованную цепью, с целой плотью, покрытой целой кожей, и коснуться пальцами её виска, прочертить линию, обрамляя его до линии подбородка и направляя движение пряди волос. Ему так часто хотелось суметь дотронуться до неё так, как он не подозревал, что умеет. Чтобы забрать лишь ощущение её тепла и мягкой кожи, и ничего больше. И всё же… это хорошее утро.

Он снова касается пальцами виска, но на этот раз ведёт ими назад, зачесывая волосы, зарываясь в них пальцами, и подаётся ближе, чтобы накрыть её губы своими и ощутить их вкус. Он пробует их с такой бережностью, словно это самое ценное блюдо, которое у него когда-либо было и когда-либо ещё будет. Ведёт носом по её щеке, жадно вдыхая запах и всё ещё не решается разрушить момент. Ему хочется наслаждаться этим вечность. Запомнить всё, впитать. Осознать, что когда-то они могли бы… Впрочем… он целует снова, и на этот раз это не просто касание.

Кажется, она успевает уловить это изменение. Его сон возвращает его к цепям, ноющим ранам и затёкшим мышцам. Голод открывает глаза, и на этот раз они чернее обычного. Его оковы ломаются так же легко, как и сны о покое. И то, и другое, она уничтожала одним лишь движением пальцев. Он смотрит на неё и сдержанно улыбается, щурясь: Рафаил освобождает его для того, чтобы посадить на собственную цепь. Но он не против. По крайней мере, пока что.

- Если ты будешь рядом, в этом последнем аккорде, я буду слушать каждое твоё слово, - в его глазах вновь вспыхивает голод, а улыбка становится леденяще спокойной: он знает, что Рафаил не откажется. Не тогда, когда на карту поставлено что-то большее, что её надлежало защищать. Да, он знал, почему его сокрыли и сковали. Потому что он всегда тянулся к ней. И потому что всегда был готов слушаться её, но, кажется, её это пугало даже больше, чем вымирающие народы.

Второй наручник разрушается, и его вторая рука безвольно падает, только начиная обрастать новыми мышцами. Его вены сочатся чёрным мазутом, превращающимся в дымку, и он закрывает глаза, чтобы пережить момент боли, с которым восстанавливается его тело, отделённое оковами от прежней регенерации. Когда он делает очередной вдох вместе с запахом затхлого подвала, это всё равно приносит удовольствие, потому что его лёгкие наполнены безмятежным утром.

Голод поднимается на ноги, ведёт головой, разминая шею, и опускает взгляд на Рафаила, с улыбкой протягивая ей руку и помогая подняться. Но он не выпускает её и лишь сжимает пальцы крепче.

- Эта сделка до тех пор, пока мир не рухнет и не возродится заново по Его воле, - а до тех пор они будут вместе, даже если это самый короткий век из плеяды вечности, - Я знаю, что ты ищешь. И знаю, как это найти. Могу я попросить? – он всё ещё не сводит с неё восхищённого взгляда, хотя и говорит, конечно же, о начертанных знаках, через которые ему сложно пока что переступить.
[icon]https://i.imgur.com/8Mthe20.gif[/icon]

Отредактировано Famine (2021-07-28 23:50:54)

Подпись автора

Love is my sin, and thy dear virtue hate,
Hate of my sin, grounded on sinful loving,
O but with mine, compare thou thine own state,
And thou shalt find it merits not reproving,
Or if it do, not from those lips of thine

https://i.imgur.com/eZpe9cY.gif

+1

7

She said
"On my shoulders you can lay your weight"
Sinking
Into the black surrounding come kiss the broken child

Мир построен на том, что слишком долгий покой переходит в отсутствие жизни. Банальная и затертая до дыр истина: чтобы что-то продолжалось, необходимо движение. Всадники способны двигаться только в одном направлении, и второй поцелуй Голода напоминает об этом, неминуемо возвращаясь от невесомой вневременной нежности к поглощению. От того, что находится для него под запретом, к тому, что является причиной и смыслом его существования. Прогоревшие потолочные балки обрушивают потолок спальни, расплескивая сажу по его радужкам, и свистящий вхолостую маятник снова начинает отрезать секунду за секундой, как тесак отрезает от плоти полоски мяса. Голод возвращается в мир сквозь трещины в оковах — в сжимающиеся пустые желудки, ощутившие разъедающие стенки желчь, и в черное беспросветное отчаяние, снова затлевшее желаниями и стремлениями, которым никогда не суждено принести удовлетворение. (Так иронично горько и так закономерно, что все эти муки выпускает архангел исцеления).

Голод возвращается в мир, и тем самым уходит от нее. Ощущение безвредной ласки его пальцев рассеивается, раздавленное железной пульсацией печатей на стенах. Одно мгновение — это всё, что она может ему дать (и всё, что может у него взять). Так было и раньше: чем ближе был миг, тем дальше после него требовалось отступить, чтобы восстановить свою природу в ее целостности. Рафаил думает, что понимает, чем его так завораживает финальная точка мироздания: это будет миг, после которого не будет необходимости отступать; миг, в котором всё станет эпицентром взрыва, и они навсегда вернутся к единому истоку, и уже не расстанутся.

В какой-то мере это... романтично. Как романтичны звезды, уже давно мертвые и погасшие к тому времени, когда люди видят на небе их свет. Но пока хотя бы одна маленькая частичка Творения всё еще дышит, Рафаил предпочтет живую любовь перспективе этого мрачного торжества… даже если любви на земле осталось так мало, что ее ростков почти не видно в темноте заслонивших небо звериных крыльев.

Его рука еще похожа на сплошной обугленный ожог, - Рафаил смотрит на это без ужаса, она привыкла к увечьям, хотя ни одно не перестала пропускать через себя, - а он уже ставит условия, зная, что она не может их не принять. Это не просьба о вечере и ужине – это требование всего ее оставшегося времени, всех сил и всех эмоций, которые он будет смаковать, пока мир агонизирует. Для него нет разницы, скорбь, жалость или торжество очищения – он во всем найдет свой вкус. Подобно демонам, он добился своего собственного последнего пиршества.

Но она также знает, что он сдержит слово, и ее воля будет его законом. И да, он знает, где дитя. Он никогда ей не лжет.

- От того, что ты хочешь, тебе будет больно, - и эти увечья от цепи будут гораздо хуже демонических ожогов, съедающих плоть до кости; безусловно, он и сам знает об этом, но ему все равно, она видит это в его одержимой спокойной улыбке. – Хорошо. Это договор. Отведи меня к ребенку.

Знала ли она, что всё обернется именно так, когда смотрела на зеркальные стены небоскреба, от верхнего до нижнего этажа отражающие картины истязаний грешников? Конечно. Но некоторые вещи должны происходить. Лицезрение его беспомощности не принесло никакого ощущения безопасности или хотя бы справедливого возмездия, и ей ни мгновения не хотелось оставить его висеть здесь и разбираться со своими «приятелями» самому. Пусть за тысячелетия некоторые из мотивов и чувств бессмертных и стали ближе к земле и мельче, такая мстительность ей незнакома. Его не должны были запирать.

- Иди за мной, - в ответ на учтивую просьбу Голода она опирается на его руку и сбрасывает с ног туфли без каблуков. Ее ступня касается грубого каменного пола и внешнего круга уходящей на стену печати, и под ее прикосновением круг оживает, извивается и шипит раздавленной змеей. Змея распадается на десятки змей меньше, - еще больше их вылупляется из вязи букв внутри, - и они брызжут в разные стороны, отдергиваясь влажными ледяными волнами по мере того, как Рафаил идет к выходу, не выпуская ладони идущего следом всадника.

Дверь грузового лифта разъезжается и закрывается обратно, захлопывая коробку, темно-красную от крови, густо покрывающей ее внутренность от пола до потолка. Это та же самая кровь, что гроздьями цветет на платье Рафаила; от ее присутствия на стенах проступают очертания качающихся на ветру алых маков, тогда как разрастающаяся аура Голода затемняет углы чем-то непроглядным и бездонным, заставляя маки гореть в темноте.

Чтобы не стоять в липкой луже, она встает на его запыленные ботинки и слушает, как на проносящихся вниз этажах что-то воет и беснуется.

- Позволить сделать с собой такое чересчур апатично даже для тебя, - выговаривает она ему. – Мне казалось, то, что происходит – это то, чего ты всегда ждал, - то отчаяние, после которого, как он любил говорить, наступит запоздалое осознание того, что у людей было всё. Это всегда отдавало такой детской завистью к смертным. – Я надеюсь, он не в этом же здании?

+1

8

Relic Hearts - Devil

Сожжённые волокна стягиваются поверх костей, наливаясь новой кровью и жизнью. По его венам тоже должен течь мазут, как в демонах, напоминавших нефтяное болото, обтянутое человеческой кожей, это было бы так правильно и естественное, закономерно. И всё же, вопреки всему, в нём течёт кровь, так похожая на ту, что есть у божьих детей. Он проявляется в этом мире так обыденно-просто на первый взгляд. Так по-свойски естественно. Может, это потому что всадники, как явление, становятся частью каждого человека, будто невидимыми нитями прошивая руки, которые убивают, язык, который лжет, глаза, которые не видят, пока не добираются до сакрального – до их ума, и не впиваются тысячью игл. Вечная борьба, которая должна вытачивать души, но вместо этого всё чаще ставит на колени.

Разве это не то, чего Он хотел? Непрекращающаяся тренировка тела, души и духа, чтобы люди познали безграничность своих возможностей. Чем мрачнее краски вокруг и безысходней ситуация, тем проще поверить. Словно в наивысшей точке агонии Его создание способно перестать бояться и отбросить всё, что его сдерживало. Это извечная двойственность жизни: страх смерти подталкивает людей на ужасные поступки, но неизбежность смерти – может возвысить его.

Именно в тот момент, когда человек видит Смерть, он проявляется искренним, со всем своим багажом. И либо выворачивается наизнанку своим изуродованным сгнившим нутром, в ужасе стараясь уцепиться за всё, до чего может дотянуться, испачкать, уничтожить, чтобы не смели продолжать существовать без него. Либо сбрасывает закостеневшую оболочку, которая становится ему мала, и становится чем-то большим и чем-то прекрасным. Чем он и должен быть. Когда-нибудь Смерть осознает, насколько прекрасен этот миг, который она может творить собственными руками, обличая души, и тогда будет взвешено всё, что когда-либо происходило. Всё, к чему они шли, помогая создавать это полотно.

Но пока что у Голода есть возможность насладиться тем, что происходит рядом с ним. Если не копать глубже и не смотреть туда, откуда в его жилах берёт исток эта человеческая кровь, он может казаться вполне приземлённым и физическим. И ему нравится, что он чувствует прикосновение тёплых пальцев ангела, затмевающее болезненные покалывания заживления ран. В ней течёт столько энергии, расцветающей лепестками у самой поверхности перламутровой кожи и уходящей корнями в лёгкие и сердце, черпая оттуда силу. И сейчас он просто наслаждается её мерным спокойным плеском, заставляющим одним своим присутствием расползаться демонические пентаграммы. Там, по тёмным углам, этих змей дожирает появившаяся ржавчина, перекидывающаяся на стены, с которых начинают отслаиваться, скручиваясь, остатки краски и штукатурки. Она проедает себе путь к тусклым лампам и гасит одну за другой. Пока они не остаются под одним-единственным источником освещения в лифте.

Рафаил становится на его ботинки, и он смотрит на неё сверху вниз со всей нежностью своего безжалостного естества. Такая хрупкая и прекрасная во всей этой крови, которую пролила своими руками. Голод кладёт руки на её поясницу, чтобы удержать рядом, но делает это так осторожно, словно боится сломать или хотя бы помять платье. Он так упорно шёл к этому моменту, что теперь хочет насладиться им сполна.

- Теперь – да, - улыбается он коротко в ответ. Теперь – это то, чего он ожидал. – Потому что ты здесь, - оно того стоило. Пусть ему будет ещё в десять раз больнее. Разве это может его напугать или остановить? Он хочет получить всё и даже больше. Может, это его ненасытность. Может, это возможность пройти тот же путь, который он заставлял проходить всех остальных снова и снова: потому что в боли, в страхе, в агонии, появляется что-то прекрасное. Один решающий миг Смерти может оказаться прекрасней всей жизни. И он позволяет себе поднять руку и коснуться её щеки, проведя большим пальцем по скуле. Он смотрит с тем же спокойствием и теплотой бездны. – В тебе всегда было слишком много сострадания. Даже к кому-то вроде меня. – Голод запускает пальцы в её волосы и, склонившись, целует, просто чтобы узнать, что это ощущается немного иначе, чем в том сне, но с запахом крови этот поцелуй кажется более живым и реальным, настоящим и – его.

Когда механизм лифта, поедаемый ржавчиной, кряхтит с последними скрипами, и останавливается, открывая двери, они приезжают на нужный этаж. Всадник обнимает Рафаила крепче и делает шаг в помещение, не позволяя ей коснуться пола. То, что она сделала здесь – это прекрасно. И он вдыхает полную грудь воздуха вместе с тем, как по теням слышится хруст и пережёвывание. По ощущениям будто его сломанные рёбра становятся на место, расправляясь.

- Нет, он в более подходящем месте, - в какой-то миг стихает всё и остаются только они вдвоём. Даже пятна крови остаются лишь те, что украсили её платье. И в этой тишине он ощущает только биение её сердца и спокойствие. Краткий миг перед тем, как она вспомнит, что освободила монстра. Он сажает её на подвернувшийся стол на ресепшене, и сам подвигает и поворачивает к себе телефон. Ждать чьего-то появления не имеет смысла. Он вызывает машину, будто всё, что нужно всаднику апокалипсиса и архангелу – это такси. Но всё ещё, по иронии судьбы, оно им действительно нужно.

- Если бы это было просто, было бы не столь захватывающе, верно? – он вешает трубку после того, как называет адрес, и в ожидании садится на стол рядом. – Они его держат в одной из больниц для новорождённых, - казалось бы, это его сфера, а если не его – то Чумы, но даже он не всевидящий и не всезнающий, поэтому они легко упускают момент появления, скрытый за печатями и плотной завесой паутины заклятий. – Ты думаешь, это действительно конец для этого мира? – праздный вопрос, но… когда они в последний раз так говорили? – Ты будешь по нему скучать?
[icon]https://i.imgur.com/lfWvISR.gif[/icon]

Подпись автора

Love is my sin, and thy dear virtue hate,
Hate of my sin, grounded on sinful loving,
O but with mine, compare thou thine own state,
And thou shalt find it merits not reproving,
Or if it do, not from those lips of thine

https://i.imgur.com/eZpe9cY.gif

+1

9

Лифт срывается с троса спустя секунду после того, как они выходят в лобби. Обглоданный до толщины коробки из папиросной бумаги, он летит вниз по шахте, но звук от его удара внизу так и не возвращается обратно — там, в километре на дне, уже не осталось ничего, что приняло бы удар. Ржавчина обратила зал с цепями в пустоту, и продолжает снизу вверх пожирать один подземный этаж за другим: восстанавливаясь, Голод возвращает любезность своим неблагонадежным деловым партнерам. Уничтожение демонов и черная кровь на мраморном полу – на этом они расстались в прошлый раз, и с этого же начали снова. Их история, как и любая другая, циклична и повторяется из раза в раз, но на этот – они изменились сами. Смертность и скоротечность времени теперь касается и их, и Голод считает, что именно в этой скоротечности наконец нашел то, что так долго искал. Что до архангела Рафаила, то он запятнан и устал, как вся эта бедная планета, и единственное, чего он может желать, будучи таким же оружием рока — это последний рассвет посреди наступившей ночи. Сохранить на земле знание о том, что Замысел оканчивается светом, а не прахом... и, может быть, разделить последнюю человеческую жизнь.

Они с Голодом — взаимное разрушение, в этом нет сомнений. Но, в конечном счете, вместе, вдвоем, они также то самое, что можно назвать одним человеком — во всем его противоречии и смятении. Возможно, то, что она в себе подозревала, думая об истоке их связи — вовсе не червоточина. Может быть, это дар, к которому вел ее Отец, зная ее суть: дар боли и смерти. Поэтому, когда ладони всадника прижимают ее, она отвечает на его поцелуй, настолько - снова, - похожий и непохожий на то, на чем они разошлись годы назад.

Гроздья темных капель на декоративных папоротниках и широкие следы на кожаных диванах не вызывают никакой реакции внешнего мира. Раньше у главного входа биржи уже мигали бы и выли сиренами полицейские машины, но сейчас собственные заклинания демонов так сильны, что небоскреб может обрушиться и разрушить половину квартала, и никого это не заинтересует. Сейчас слишком просто паразитировать на человеческой способности не видеть того, что они не хотят видеть, и слишком просто заполнять это пустующее место другими кошмарами по своему усмотрению.

В лобби тихо и влажно пахнет внутренностями, и, усаженная на широкую полированную столешницу, она смотрит, как мужчина в обрывках некогда белой рубашки невозмутимо набирает телефонный номер, почти с удивлением. Она рада, что дитя не в этом отвратительном шпиле, но — не так захватывающе? С каких это пор его заботит то, насколько интересно или неинтересно что-либо происходит? Ведь мелочи и частности настолько неважны, если всё так или иначе идет к одному финалу, и так далее, и тому подобное.

Мелочи вроде дерева у твоего дома, год от года зацветающего в немного разное время в зависимости от того, как долго держится зима и как быстро солнце прогревает землю - и цветение которого для тебя каждый раз как возвращение старого знакомого. Мелочи вроде фазы луны, влияющей на отливы и приливы. Вроде музыки, звучащей в голове умирающего музыканта. Вроде того, как растет и меняется город, слой за слоем и век за веком погружающийся под землю, остающийся в ней тайнами, которые никто из смертных не помнит.

Впрочем, всадника довольно скоро Рафаил вновь узнает.
 
 — Конечно, я буду по нему скучать, — отвечает она сердито, и, не сходя на пол, сгибается, чтобы надеть туфли обратно на ноги. Умиротворенный фатализм собеседника всегда выводил ее из себя, а заточение, кажется, сделало этот фатализм абсолютным. — Из этого мира выросло мое сердце. И твое, чем бы оно ни было, тоже, - он может кривиться сколько угодно. — Когда всё закончится, я снова стану чистым эфиром. Начнется новая мелодия, и я снова буду ее частью, но... мне будет недоставать своего сердца.

Как ни странно, это значит, что ей будет не хватить и его.

Они выходят и садятся в подъехавшую машину довольно обыденным образом, хотя выглядят как жертвы теракта. Судя по глазам таксиста в зеркале заднего вида, так и должны выглядеть те, кто выходит из здания биржи и вливается в бесконечный поток автомобилей, следующий по дну небоскребной пропасти до конечной. Рафаил улыбается ему своей обычной улыбкой, от которой серое задымленное пространство проясняется, и, встрепенувшись, человек стягивает с себя куртку, передав ее свертком назад, Голоду.

— Разживетесь - вернете, - машет он рукой.

— Спасибо, - благодарит она в упреждение и сама перекладывает сверток Голоду на колени. Трещина ржавчины позади них расползается от вращающейся стеклянной двери и ползет вверх по зеркальным облицовочным плитам, в отражении которых уже не пытают грешников, а мечутся гротескные смазанные фигуры.

— Я заберу ребенка, - Рафаил откидывает голову на спинку сиденья. — Мне доверено сохранить его. Это выше наших договоренностей, поэтому реши для себя сам - насколько ты любишь детей.

+1


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [now here] » The Sun's Gone Dim