Шигараки Томура ⋯ Shigaraki Tomura

[Шимура Тенко ⋯ Shimura Tenko]

Boku no Hero Academia ⋯ Моя Геройская Академия 

ВОЗРАСТ:

20 лет

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Лидер Лиги злодеев, главнокомандующий Паранормального Фронта Освобождения.

https://i.imgur.com/c9CRdVo.png https://i.imgur.com/se8Kev1.png https://i.imgur.com/vrNUqDh.png https://i.imgur.com/d2rLLXr.png

Even if this hero society comes crashing down,
even if I rise to rule the underworld, that weight in my heart is never gonna go away.
It’s why I hate everything. Every living breathing thing just rubs me the wrong way.
So why not destroy it all.


«Все» протягивают к нему длань за дланью, и зуд становится сплошным, невыносимым, разваливает на крошево из кусков, свербит, агонирует, свербит-свербит, высвербливает отверстие за отверстием, чёрное и пустое, как его дрожавшие широко распахнутые глазницы, набитые таким же пустым и чёрным, заполненные червями — всё его нутро, всё существо зудит до того, что хочется выть вслух. Сдавить пальцами собственный череп, раздавить, разломить, разодрать, глаза выкатываются из глазниц — его голова, она сейчас лопнет пополам!

Зуд кишит под кожей трупными личинками, шевелится, чешется, извивается, лопается гнилью и гноем из собачьих кишок: корги, у него когда-то был корги, слизывавший соль с его щёк тёплым влажным языком. Мон-чан-Мон-чан-он-н-не-хотел-н-не-хотел-сделать-больно-он-всего-лишь-его-обнимал, своего единственного друга на всём этом свете, он не хотел убить его, он его просто обнимал!

Зуд зудит. Выцарапать-разодрать.

Под ногтями гнев и ненависть забились кровью-грязью-струпьями заживо себя ободранного, пальцы тянутся ко рту, рот размыкается и трескается, крошится под тяжестью соли — облизать кончиком сохлого языка, чешуйку за чешуйку, язву за язвой, со свернувшимися сухими ржавыми корками, каждый палец, каждый из всех, каждый из десяти. Набить доверху, до тошноты, свою абсолютную пустоту этими тошнотворными чувствами — они, эти его чувства, не должны угаснуть, они обязаны тлеть и гнить там, под каждым из его рёбер — так сказал Учитель, Учитель глаголет истину, Учитель всегда прав. Учитель — один из всех, один единственный, всегда будет рядом. Его рука всегда направит его, как и руки его семьи. Они, в отличие от героев, теперь всегда будут рядом. Не бросят его. Как это сделали они.

Герои точно не придут к нему, не спасут его, Олмайт не придёт, все притворялись, будто его не замечают, будто его нет, такого тошнотворного, такого до смерти напуганного, такого маленького, такого совсем одного, такого убийцу. Он это заслужил, потому что убил их всех, это его наказание. Рвота хлынула из горла, из бездонного дна, с самого основания, разбилась о раскрошенные зубы, споткнулась о растрескавшийся сомкнутый рот — проглотить, подавиться, удержать в себе, сохранить всё это навсегда. Забыть и не помнить того, что произошло, но помнить и давиться тем, что он пережил, упиваться этим, оберегать это, точно выдранные ногти с собственных пальцев, пересчитывать от одного до десяти. 

«Все»длань за дланью, касаются его, смыкаются на горле — стылые, тонкие, окоченелые, застывшие, душат-сдавливают-перекрывают воздух. Это вина перекрывает горло — это ведь мама, мамочка, помоги, мамочка! Это ведь его мать. Он протягивает к ней ладони, ревёт-плачет, с раскуроченным-развороченным-раскрошенным-раздавленным перед ними щенком. С распластанной в пустоту и ничто кровавым-месивом-сестрой. Хана была не виновата. И Мон-чан был не виноват. Виноват только он один!

Личинки копошатся в горле, кожа натягивается, лопается, свербит. Зуд усиливается, вырвать-разодрать. Мама, мамочка — он тянется к её объятиям, касается пальцами, первым-вторым-третьим-четвёртым-пятым, и она крошится, растрескивается, оседает крошевом из внутренностей и крови, рядом с Ханой и щенком. Отец выбегает навстречу. Папа, папочка! Простите! Он не хотел, не хотел, не хотел! Но папа думает, что хотел.

«Все»длань за дланью, касаются его, палец за пальцем, тянутся, один-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, стискивают плечи, раздавливают запястья, удерживают за лодыжки. Д-деду-ушка! Б-бабушка! Х-хана! Он плачет, зовёт их, они всегда будут рядом с ним. Касаться его, прикасаться к нему, душить-стискивать-раздавливать-удерживать-возобладать, напоминать. Влажность после дождя врезается под кожу запахом крови и растерзанных на его любимые сладкие рисовые охаги тел, фрагментов-внутренностей его собственной семьи, остались только руки. В желудке всё переворачивается. «Скушай их, Тенко, и от грустных мыслей не останется и следа», — дедушка всегда говорил так. Дедушка и бабушка его любили. Лучше вытошнить!

«Представляешь, Мон-чан, моя бабушка была героем, настоящим героем! И я тоже стану героем, как Всемогущий, Мон-чан! Но у меня пока нет никакой силы… Мон-чан? Мон-чан! К-кровь?»

Нету-силы-нету-силы-нету-силы-зудится-чешется-чешется-уберите-этот-зуд! Длань «одного из всех» смертью и разрушением нависла над ним, опускается всё ниже и ниже, обрушивается со всей тяжестью, накрывает лицо, застилает лоб, прекращает зуд, сдавливает-раздавливает, ненавидит, отвергает, контролирует. Это его отец. Папочка. Он построил дом. И в нём было одно-единственное правило: никаких разговоров про героев. (Они не пришли к нему. Не спасли. Он остался один. Один. Один. Совсем один. Потому что сам убил их. Сам.) Этот дом отрицал его, всё то, кем он хотел быть, ударами и кулаком. Отец его ненавидел, а остальные смотрели на то, как отец его ненавидит. Бабушка. Дедушка. Мама. Сестра. Они стояли и смотрели, никто за него не вступался. Не помогал. Не спасал от отца. И только Мон-чан лаял на папу, потом слизывал слёзы с щёк. В тот день было влажно и сыро. И эта влажность навсегда врезалась в воспалённую кожу, зудом, невыносимым. Он, Тенко, обнимал своего Мон-чана, крепко прижимал к себе и плакал. Сидел, запертый на заднем дворе, до ночи. Ненавидел всех, ненавидел всех, особенно отца! Эта ненависть копилась в нём, капля за каплей, обида за обидой, удар за ударом, от отца. И тогда Мон-чан растрескался в его объятиях, раскрошился, на сотни кусков, кровавой лужицей сполз вниз по коленям. Зуд передавил горло, голос утих в страхе, и из лёгких вырвался вместо крика немой всхлип. Потом раскрошилась Хана. Раскрошились мама, дедушка и бабушка. Раскрошился асфальт, раскрошились небо и земля, крошево из грязи, крови и пыли. Он думал, что они были разорваны ужасным злодеем. Он думал, что это сделал злодей. Думал так, пока не увидел отца.  Он просил прощения, звал на помощь — папа, прости!  Но отец ненавидел его, и тогда он — возненавидел отца в ответ. И дотронулся. Прикоснулся. С полным осознанием всего. Не было никакого злодея. Кроме него. И тогда он прикоснулся с намерением убить. Раз-два-три-четыре-пять. Раскрошил его в пыль. УМРИ! УМРИ! И тогда он, Тенко, понял, что где-то глубоко внутри, он всегда, всегда хотел этого. Хотел уничтожить его. Хотел раскрошить. Вся его семья рассыпалась, их рассыпал своими ладошками он сам. Он не хотел этого, не хотел. Но где-то, в самом дальнем уголке своего сердца — хотел.

Зуд зудит, нарывает, нагнаивается, лопается. Вина перекрывает горло, не даёт дышать, говорить, заполоняет глазницы пустым и чёрным. Никто не хотел помочь ему. Никто не хотел спасти его. И он верил, что это его наказание. Зуд становится нестерпимым, невыносимым. Но если бы, если бы тогда, посреди людных, кишащих, переполненных людьми улиц, хоть один человек вместо того, чтобы проходить мимо, отвергать его, убегать от него, обернулся бы, сделал бы что-нибудь, хотя бы что-нибудь, протянул бы ему свою руку, хоть один человек (кроме него), накрыл бы своей дланью лоб, сказал бы, что это — не его вина, что всё будет хорошо, вот тогда бы… может тогда бы чесотка прекратилась бы. А пока она свербит, агонирует, зудит, высвербливает отверстие за отверстием, одну огромную дыру с абсолютной пустотой в форме маленького Шимуры Тенко. Его длани тянутся к нему и стискивает, тошно выблевать, но ему спокойно. Будто теперь он был прощён за всё. Учитель простил его, Учитель навсегда рядом с ним.

Поэтому Тенко протягивает свою длань, смыкает каждый палец, раз-два-три-четыре-пять, на собственном лице. Лицо Тенко растрескивается, крошится, облупливается, и из пустых чёрных глазниц на этот мир выглядывает Шигараки Томура. И Шигараки Томура ненавидит всё, что способно дышать, что способно жить и существовать. И Шигараки Томура сам существует, только чтобы всё ломать, только, чтобы всё разрушать. Только для этого, для этого он появился на свет.

СВЯЗЬ:

Даби - мой секретарь.

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

Ничего.