no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » And here we are [SK]


And here we are [SK]

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

Рей ГарратиПитер Маквриз

https://i.imgur.com/dyiISym.png https://i.imgur.com/A2Cs2sT.gif https://i.imgur.com/Yg5Qx5Z.png
но смерти нет, есть долгий-долгий сон в могиле

– Я понятия не имею, чего мне захочется, если я тут выиграю, – продолжал Маквриз. – В сущности, я ни в чем не нуждаюсь. То есть у меня нет престарелой парализованной матери, отцу не требуется искусственная почка или что-нибудь в этом роде. У меня нет даже младшего брата, умирающего от лейкемии. – Он засмеялся и откупорил свою флягу.
– Значит, у тебя есть своя цель, – заметил Гаррати.
– В том-то и дело, что цели у меня нет. Все это предприятие бесцельно.
– Ну, не говори так, – искренне возразил Гаррати. – Если бы тебе дали возможность начать все сначала…
– Ну да, да, я бы все равно пошел, но…

Каждый год, 1 мая в штате Мэн, начинается Долгая прогулка, на которую выходят сто юношей, на которых ставят крупные ставки. Каждый — хочет дойти до конца, мечтая об выигрыше в миллиард долларов и обещании получить всё, о чём только можно желать. Каждый, очень скоро, забывает об этом и хочет уже только одного: выжить.

Преследует ли тебя до сих пор, Гаррати, надломленный голос, повторяющий раз-за-разом одно и тоже: «Я больше не могу. Не могу. Не могу.»? Помнишь, как сводило мышцы от боли и усталости? Как засыпал на ходу, как весь мир затихал, и слышны были лишь хрипы в груди, неровное дыхание. Как отчаяние сковывало, страх душил, а к горлу подступала тошнота. Как за третьим предупреждением, неизменно, следовал бесстрастный выстрел, дробящий черепную коробку, разрывая её на ошмётки и раскидывая бесформенной жижей по асфальту кровь и мозги.

Останавливаться нельзя.
Замедлять шаг нельзя.
Приспичило отлить — делай это на ходу.
Скручивает живот от голода — давись слюнями.
Сбиты ноги в кровь — отсчитывай шаги дальше, если не хочешь сдохнуть, как шавка.

Пустой взгляд солдат следит без устали: они не чувствуют ничего, не услышат тебя и не дрогнут в момент, когда ты ослабнешь — выжидают, чтобы отнять твою жизнь, словно она ничего не стоит. Да разве и стоит? Чего стоит твоя жизнь, Гаррати?
Они просто ждут. Первое предупреждение. Второе.

Знаешь, почему девчонки текли по тебе, Гаррати? Отнюдь не по тому, что ты красив — ты смертник и их это заводило, как ничто другое, и каждая хотела быть твоей последней. Все они, каждый из голодных до зрелищ зрителей, жаждали увидеть, как ты собьёшь свой шаг, споткнёшься и больше не сможешь встать, рухнешь грудой костей на землю: ты просто мешок с мясом и кровью — жестокость твой смерти лучшее, что ты мог им дать и единственное, чего они желали на самом деле.

Знал ли ты, что дойдёшь до конца?
Знал ли, что будешь — не один?

Претенциозный случай: до финиша дошли двое, у финиша — двоим сохранили жизнь. Никто не получил «всего», но деньги, пожалуйста, подавитесь ими, заслужили, развлекли публику, за каким-то хером выжили.

Эй, Гаррати, разве не хотел ты сдохнуть, раз вышел на Прогулку?

Снятся ли тебе кошмары? Девчонка-то твоя всё ещё с тобой или так и остался девственником, у которого встаёт от мысли, как лезешь под юбку?
Помнишь, как один за другим, все девяносто восемь, дохли, оставляя после себя лишь ужас и безысходность, давящее ощущение бесконечной дороги? Помнишь их имена?

Ноги не болят, а?

Сколько наивности слепой сохранил и как живёшь ты? Но по правде, знаешь, плевать.

[icon]https://i.imgur.com/q7ejD73.png[/icon][nick]Peter McVries[/nick][status]empty crown[/status][fandom]The Long Walk[/fandom][lz]Везде отрава и ложь куда добраться смогли
Последний день на земле последний вдох сигарет
мы прожигали наш мир и вот назад пути нет[/lz]

Отредактировано Roronoa Zoro (2020-10-01 01:47:35)

+3

2

[indent][indent][indent][indent][indent][indent][indent]две бутылки пива остались на столе
[indent][indent][indent][indent][indent][indent][indent][indent][indent]из сотни

Гаррати смотрит на свое отражение в зеленом бутылочном стекле и понимает, что этот день начинается ничем не лучше, чем любой другой, который он пережил с того момента, как выиграл. Его «день» начинается в шесть часов вечера, но кому есть до этого дело? Месяца не хватило, чтобы оклематься после окончания Прогулки — ни самому Рею, ни его организму. Зато его хватило, чтобы Гаррати смог до конца разрушить ту жизнь, вернуться к которой желал настолько, что не позволял себе опуститься на задницу посреди дороги и склонить голову под дулом автомата. Было бы неплохо, сделай он это на самом деле. Потому что теперь, глядя на зеленое отражение, Гаррати все равно не видит себя — лишь оболочку, которую от него оставили. Он берет бутылку за горлышко и отставляет в сторону, поворачивая к себе этикеткой, неспособной отзеркалить суровую реальность. Вот так и должен чувствовать себя герой — серьезно, мать вашу? — победитель Долгой Прогулки, уроженец Мэна, которого приветствовали и старики, и молодые девчонки, и их парни? Рэй помнит, как приветственно махал зрителям, которые рядами выстраивались вдоль дороги, но не чувствует, что это был именно он. Это было будто в прошлой жизни. В этой у него остались лишь кошмары и фантомные боли в ногах; и мнимый вкус победы. Маквриз-то оказался прав. Проигрывают все.

Рэй получает это щедрое вознаграждение и кучу долларов в таком количестве, которое до этого дня не то что в руках не держал, но и в глаза не видел. От денег несет кровью и потом, а потому притрагиваться к ним у Гаррати нет никакого желания; да и отвращение, которое он испытывает к Прогулке и девяноста восьми смертям, не позволяют начать жить на полную катушку. Переоценка ценностей прошла успешно, вот только теперь Рэй не видит ровным счетом ничего ценного и в своем существовании. Потому старательно абстрагируется от мира и отторгает ту помощь, которую ему кто-либо когда-либо мог предложить. Никакой психологической помощи, слышите? Он не хочет, чтобы ему помогали — да и не свихнулся он. Но обязательно бы сделал это, приди к финалу один. А кошмары... Да у кого их нет?

Керли кричит снова и снова о том, что не может идти дальше, и его крик заставляет Рея вырваться из собственного сна. Он просыпается в полной тишине, чтобы заснуть и на этот раз встретится лицом к лицу с Эвингом, в кедах которого слишком громко и смачно хлюпает гной. Гриббл хватается обеими руками за промежность, прежде чем с рыданиями пасть под пулями. Стеббинс вскидывает руки и с глухим возгласом падает на землю, оставляя двоих бороться за победу. Рэй видит всех и просыпается с испариной на лбу, не уверенный в том, что правильно помнит имена тех, чью смерть видит снова и снова в своих кошмарах. Харкнесс обязательно бы поправил его, достав свою тетрадку для записей, которые должны были стать гениальной книгой современности. Но вот беда, он тоже умер. А Рэй и не уверен в том, что его имя он называет правильно.

И все же видеть во сне мертвых куда легче, чем живых. «Первое предупреждение, номер сорок семь! Второе предупреждение! Третье!». Рэй просыпается одновременно со звуком автоматной очереди, которую слышит даже тогда, когда сон отступает. Сердце бьется, как бешенное, но Гаррати принимает этот кошмар стоически. А потом ему снится другой сон и тогда он просыпается со слезами на глазах, предательскими и солеными. «Третье предупреждение, номер шестьдесят один!». Он плачет, потому что воспоминание о том, как вдвоем они преодолевали последние мили, было слишком ярким. То немногое, что останется с ним навсегда. И Рэй это знает это прекрасно.

С кошмарами можно бороться с помощью алкоголя или чего похлеще. Пару недель назад он напивался, чтобы провести десять часов в блаженном сне без сновидений. А потом вдруг понял, что это неправильно — потом он вдруг решил, что эти сны достались ему, как упрек в том, что он выжил. Почему-то мыслей о том, что его собственной вины в этом нет, Рэй не допускает. Потому на его столе зеленая бутылка с лимонадом, а не с пивом. Пиво ему пить не хочется. Гаррати просыпается в гордом одиночестве и, пережевывая свои сны, ждет очередную возможность провалиться в дрему. Все в том же одиночестве.

Рэй живет в маленьком городе, — в котором хорошо жить, а гнить еще лучше, — но пытается сократить его до размеров небольшой комнаты. В нее не заходит даже его мать. Кажется, женщина привыкла к тому, что сын никогда не станет прежним; кажется, Рэй почти поверил в то, что она смирилась с его процессом гниения. Нет, конечно изначально он радовался возможности обнять мать. Возможности обнять Джен. Джен. Девушка была рада видеть его настолько сильно, насколько это вообще было возможно. Как только Гаррати вышел из больницы, в которую попал сразу же после финала, они переспали. Месяцами ранее Рэй бы жизнь отдал за возможность  сделать это с Джен, но теперь жизни у него не осталось. А потому через пару дней он предложил ей расстаться. Как самый настоящий мудак, Рэй твердил о том, что «дело не в тебе, а во мне», но в отличие от всех остальных, кто использовал эту фразу, был искренним. Она сказала, что будет ждать, когда Рэй одумается — и, наверное, ждала; в один из вечеров в доме Гаррати раздался телефонный звонок. Он был уверен в том, что звонит Джен, а потому не взял трубку. Больше девушка о себе не напоминала. Рэй действительно считал себя недостойным парнем для такой девушки. И чувствовал себя мошенником, находясь рядом с Джен или матерью — некогда самыми близкими ему людьми. Пожалуй, сейчас он смог бы быть спокоен только в обществе одного человека и этим человеком был Питер Маквриз. Впрочем, его Рэй не видел с того самого дня, как Главный принял решение оставить в живых обоих финалистов, одновременно свалившихся на пыльную дорогу.

Гаррати не был уверен в том, кого первого подвели ноги — но знал, что второй, идущий рядом плечом к плечу, упал следом просто потому что так было правильно. Их обоих должны были пристрелить на месте, но какое соревнование без победителя? Люди делали ставки, зрители смотрели шоу. И оно должно было продолжаться. Поэтому выигрыш — кому он был нужен теперь?! — разделили на двоих. Поэтому груз девяносто восьми смертей лег на четыре плеча.

О том, что разделить это дерьмо по-настоящему возможности у них не было, Рэй старался не думать. Он даже не был уверен в том, что действительно хочет видеть Маквриза — только живого напоминания о Прогулке ему не хватало перед глазами, чтобы по-настоящему сойти с ума. И все равно исправно писал короткие записки на имя Пита. Говорил обо всем, что не понял бы никто из тех, кого не было на той дороге — то есть, никто из ныне живущих, кроме них двоих. Писал, писал, писал, делал перерыв на кофе и оставлял краткую подпись в нижней части листа. А потом прятал письмо в ящик стола, заполненный такими же письмами. Отправлять их Маквризу Гаррати не собирался — он даже не писал адрес получателя, чтобы письмо точно не нашло дорогу. Потому что в глубине души он надеялся, что одному из них жизнь все же дала второй шанс.

ты тоже уже устал, приятель? где можно остановиться?

Сегодня Рэй поднимается с дивана и достает все эти письма; раскладывает их перед собой в хаотичном порядке и думает о том, что сжечь их было бы лучше всего. Не потому что он вдруг решил начать жить с чистого листа или дал себе поблажку. Вопреки молитвам матери, Гаррати знает, что не вернется к началу. Он желает избавиться от них, потому все те слова, что он выводил на бумаге и зачеркивал, ничего не значат, если не произнести их вслух. Потому что адрес Маквриза у него есть, как есть небольшая уверенность в том, что тот не купается в лучах славы и деньгах, наслаждаясь жизнью, — потому что, быть может, они все же сдохли месяц назад, упав на землю бок о бок?

Гаррати покидает комнату, чтобы выйти на очередную прогулку — в дом Питера. Четыре мили в час? По загривку Рея пробегают мурашки, когда он вслушивается в собственные тихие шаги. Кажется, что еще парочка и мышцы обвиснут, а в кедах — какого черта, если на его ногах армейские ботинки? — начнет хлюпать гной. Никаких четырех миль, мать твою, только не снова. Гаррати знает, что на подъездной дорожке его ждет десятилетний «бьюик», который отвезет, куда угодно. Он почти счастлив, что получил права за полгода до начала Долгой Прогулки.

Рэй не садился за руль в течение месяца — почему-то ему казалось, что ноги обязательно подведут, откажут в ответственный момент и не станут выжимать тормоз до упора, если того потребует ситуация. За рулем всегда была его мама и, пока Гаррати еще выходил из дома, стоически выполняла роль личного водителя. Тогда Рея узнавали на улице, с ним пытались заговорить, до него хотели дотронуться. Но теперь его забыли. Прошел месяц со дня финала и люди все еще говорят о самой невероятной победе на Долгой Прогулке, но никто не помнит, как выглядят финалисты. Оно и к лучшему.

Сегодня Рэй выходит из дома один и размещается на водительском месте, оставаясь незамеченным. Он откидывается на спинку кресла и шевелит пальцами ног. Глупость, но ему хочется проверить, насколько его слушаются ноги. Никаких причин сомневаться в них у него не было до этого дня; Рея беспокоили лишь фантомные боли и судороги посреди ночи — вполне возможно, тоже фантомные. Но в голове засела параноидальная мысль. И сам-то он не против попасть в аварию и протянуть ноги. Вот только забрать с собой кого-то по случайности страшно.

Гаррати смотрит на закатное солнце, заливающее приборную панель красным светом, пока бессмысленно двигает ногами. Каждый такой закат на той дороге мог стать для него последним и тогда он действительно боялся смерти. Теперь же думал о том, что если бы все закончилось там, в брезентовом мешке на обочине, ему было бы легче. А потом он заводит мотор и выезжает с парковочного места возле своего дома. Ехать несколько часов, но что такое часы, когда ты сидишь за рулем и твоя задница не вынуждена тащиться вперед на дрожащих ногах. Адрес Рею удалось узнать без особого труда — журналисты долгое время осаждали обоих победителей, не скрывая локации. Был риск того, что Питеру захотелось уехать дальше, но... Об этом Гаррати старался не думать. У него была впереди дорога и мысль о том, что вдоль нее не движется военная машина, заполненная вооруженными солдатами, даровала определенную надежду.

Он сам не знает, почему решился поехать именно сегодня, как не знал, по какой причине решил принять участие в Долгой Прогулке. Просто сама мысль о том, что иначе он проведет целую вечность в четырех стенах, постепенно сходя с ума от выбранного им же самим одиночества, пугала. Рэй был слаб. Даже веря в то, что он действительно заслуживает все то, что происходит сейчас, он боялся и желал выбраться. Путь к отступлению был один. Разделить проигрышный выигрыш на двоих, как того и хотели... Кто? Толпа? Главный? Солдаты? Всем было глубоко наплевать. И, возможно, та же толпа была бы в большем восторге, останься Прогулка вовсе без победителя. Сейчас-то им точно плевать и на Гаррати, и на Маквриза.

Когда Рэй добрался до нужного места, он забыл обо всем, что мог бы сказать. Что хотел сказать. Неотправленные письма остались на столе в комнате, а потому подсмотреть выстроенные фразы не было возможности.

Ты просто боишься оказаться единственным слабаком.

Шальная мысль, вспыхнувшая в сознании, заставила Рея прижаться лбом к теплому рулю. Вот и весь секрет его победы — настолько боялся смерти, что дошел. Вот только смерть в свою очередь шла за ним по пятам, преследуя и ожидая, когда тот, кто принадлежит ей по праву, перестанет врать себе и окружающим. Рэй закрыл глаза и время остановилось. Нога онемела, вжимая тормоз в пол и не позволяя машине тронуться с места. Гаррати не удивился бы, если бы не почувствовал, как мышцы расслабятся и «бьюик» покатится вперед, под уклон улицы. Но машина продолжала стоять, а двигатель мерно гудел под капотом. До тех пор, пока Рэй не поднял голову и не увидел темную фигуру. Знакомую, быть может. Кто-то — Маквриз? — вышел из дома, чтобы узнать, какой псих стоит возле его дома уже двадцать минут, не давая машине перестать работать в холостую.

Тогда Гаррати заглушил мотор и вышел из автомобиля. В ступнях почувствовалось знакомое покалывание. Слишком долго Рэй не менял позу и тело протестующе отзывалось на это кощунство. Но Гаррати не обращает на это внимание. Он захлопывает дверцу и двигается в сторону крыльца. Неспешно. Первое предупреждение, номер сорок семь. Второе предупреждение.

Третье.

— Настало время присесть?

[nick]Raymond Garraty[/nick][icon]https://i.ibb.co/2WJ5V41/3.png[/icon][fandom]The Long Walk[/fandom][lz]Я пойду до конца, пока будет, куда идти. Даже если идти придется слишком далеко.[/lz][status]⠀⠀⠀ ⠀[/status]

Отредактировано Richard Tozier (2021-07-24 20:04:50)

Подпись автора

[fandom] все еще его малышка?
[au] absit invidia verbo
[au] and here we are
[au] когда земля начнёт дрожать — будь рядом.

[au] мертвыми птицами
[au] что ты знаешь?
[au] кто тебе снится?

+4

3

«Нет, Рэй. Пора отдохнуть».

Питер помнит, как это говорил. Помнит, как опустился на мостовую и как не собирался вставать. Не было причины изначально заходить так далеко. Питер никогда не жаждал Приза и не думал о баснословных богатствах. У него не было цели и не было желаний. Он просто... пришёл. Оглядываясь назад, не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Не было ничего, что хотелось бы вспоминать: спасибо, Господи, что вся жизнь не проносится перед глазами. Это было спонтанное и обдуманное решение одновременно — пойти на Прогулку, с которой возвращается только один. И не то чтобы он на самом деле собирался дойти до конца, может ещё и поэтому тогда решил, что всё хватит, но и сдаваться он не привык. Преотвратная черта. Когда вроде бы и сдохнуть было бы облегчением, чем влачить эту бессмысленность и дальше, да вгрызаешься в осточертевшую жизнь с отчаянием загнанного зверя, сбиваешь костяшки пальцев в кровь, бежишь, идёшь, идёшь целую вечность, нескончаемую вечность идёшь. Когда уже не можешь идти. Когда думаешь, только об одном: «Чёрт, я больше и шага не могу сделать», — но делаешь; не смотря на стёртые ноги, не смотря на скованные болью мышцы, не смотря на слабость и усталость прогибающую. Идёшь, мать его, шаг за шагом делаешь снова-и-снова. Зачем? Не было причин. Ничего его не ждало впереди, не было смысла в Призе — ему не о чём было просить, — не было смысла в деньгах. Не было смысла в том, чтобы переступать финишную черту. Это просто скотское упрямство, которое не позволяло сдаться и заставить себя остановиться, это осознание: если остановится, то будет предупреждение, за ним ещё два, а потом — бам! — и всё. Потом так же, как многие до него, просто рухнет на грязную землю с пробитым черепом, и всё, что останется от него — разбрызганные мозги, да кровь; кто-то равнодушно — слишком уставший — переступит через него и пойдёт дальше. Маквриза не пугала мысль об этом, он просто не хотел заканчивать так. Маквриз говорит: «Я тоже планирую победить», — но на самом деле нет, он никогда не думал, что дойдёт до финала, он думал, что если и дохнуть столь по скотски, то пройдя весь путь, а там всё, там можно и отдохнуть.

Потому что смысла не было и, ожидаемо, не появился он и на протяжении всей долгой Прогулки.

Маквриз помнит, как он закрыл глаза, сонно улыбаясь, как готовился к выстрелу: у него не осталось предупреждений, всё, что ему осталось — пуля в лоб. Что ж, тем лучше для Стеббинса и Гаррати. И дело отнюдь не в благородстве, мушкетёр из всех них троих не он и не Стеббинс — Рэймонд. Дело в том, что он всегда хотел, чтобы всё это уже, наконец, прекратилось, ещё до того, как начал идти. Это казалось разумным и правильным, тогда ему не нужно было искать оправданий для собственной слабости: он прошёл длинный путь, бесконечную дорогу, прошёл больше девяности семи человек — это ожидаемый итог, не удивительно, если он уже не может; ноги давно не держат, сил давно уже нет, они все были на пределе и двигались на одной воле, а может животном страхе, измождённые и почти потерявшие рассудок. Почти ли, впрочем?

Питер помнит, как Гаррати тянул его на себя — дурак, природа наградила тебя внешностью, с которой текут все девчонки, но не силой, — и как не хотел подниматься: всё, хватит. Помнит голос Стеббинса: «Оставь его. Нечего строить из себя героя», — помнит раздражённое: «Иди в задницу», — от Гаррати. Хах, от пай-мальчика так мало осталось с начала Прогулки. И помнит собственное раздражение вторившее: «Иди в задницу, Стеббинс, я не доставлю тебе такого удовольствия, как наблюдать мою смерть», — хотя уверен был, что тому уже всё равно, как уверен был, что до конца он тоже не дойдёт. Насколько его ещё хватит? Сдохнет у самой финишной прямой, когда надо будет сделать ещё несколько шагов — потому что Стеббинс, которого они успели узнать, таял, как мороженое в жаркую погоду, с каждым шагом, оставляя после себя лишь пустую оболочку, пустой и невидящий взгляд. Сколько ещё они все бы прошли? Зачем они идут? Какой в этом смысл? Питер бы не дошёл точно. Питер никогда не собирался доходить, не это было его целью. Но он поднимается, не понимает как, не понимает откуда находит силы. Помнит:

Как спотыкается, как Гаррати не даёт ему рухнуть снова — и как позвоночник не треснул, а, Рэй? — как с разочарованием опускают оружие наблюдающие: они-то его уже в смертники записали, были уверены, что минус один, осталось двое. Питер не осуждает их за это, он был уверен в этом тоже, но делает ещё один мучительный шаг и чувствует, как болят не только ноги, но и голова.

Зачем, зачем он тогда поднялся? Маквриз не может дать ответа на этот вопрос до сих пор, когда всё закончилось, когда всё — сном из прошлого, напоминанием даже в чёртовой пачке сигарет: он и правда научился курить, как и говорил тогда. Какая ирония, честное слово. Какой бред. Наверное, из-за назойливого Рэймонда Гаррати. Нечего было строить из себя героя, в самом деле. Но Рэймонд Гаррати — хороший парень. Рэймонд Гаррати и правда нравился Питеру. Ну как. Маквризу было скучно, Гаррати был — занимательный. Искренний, верил в какие-то идеалы, правильный до скрежета — не худшая компания, что уж. Поэтому Питер и встал: не ссы, мушкетёр, твой героизм не пропадёт даром, можешь гордиться собой и уверенно шагать дальше.

Питеру Маквризу, по правде, плевать было на Гаррати. Им всем было плевать друг на друга. В конце концов, до финала дойти может только один. В конце концов, нужно беречь силы и они согласили на это не для того, чтобы найти новых друзей: глупее этого ничего нельзя было придумать — любой из них в любой момент мог рухнуть, будто мешок с песком, на землю и ничего больше не будет, только кровь, растекающаяся по земле, только кровь, прилипшая к подошве, следами чужих шагов, пока не смешается с грязью. Но Гаррати не было плевать. Хотя лицемерие присуще каждому и Питер готов был поклясться, что в начале, он, как и многие, почувствовал разочарование, когда первый раз за третьим предупреждением не последовал выстрел. Это потом, много позже, они поняли и осознали в полной мере, что могут быть на месте того, на кого направлено дуло пистолета.

Питер Маквриз находил Рэймонда... любопытным. Такие парни могут вырасти только в небольших штатах, такие парни и дерьма-то в своей жизни не видели. Такие парни не доходят до конца. Но Гаррати дошёл. Они оба дошли. И тогда, когда Питер понимает, что Гаррати больше не может, не может больше нести вес собственного тела и рухнет, как и многие до него — Питер делает тоже самое: если кто и должен был дойти до финала, то это Гаррати, если Гаррати не дойдёт, то и ему не имеет смысла. Но Главный решает, что будет справедливо оставить в живых их обоих. Вот вам деньги, можете купаться в них, как Скурдж МакДак в золоте, вы молодцы. Справедливо, как же. Всё в угоду публике, лицемерная ты тварь.

Питер помнит, как хрипло смеялся, давясь пылью и усталостью, так тихо, что уверен, даже Рэй не слышал. Почему нельзя было просто сдохнуть?

Он не потратил почти ничего из того, что выиграл. Купил себе мотоцикл — видимо, чтобы однажды всё же распрощаться с жизнью по чистой случайности, — но в сравнении с теми деньгами, что им выплатили, это сущее ничего. И не изменилось ничего.

Почти ничего.

Питер вздрагивает, сжимая бутылку пива в пальцах так сильно, что она лопается в руках, не замечает, как осколки врезаются в кожу: залп четырёх карабинов, очень громкий залп: подобно множеству бильярдных шаров, звук прокатился вдаль, ударился о склоны о холмов и возвратился эхом, — мальчишки во дворе поджигают петарды. В задницу бы им их засунул, мелкие ублюдки.

Блядская ирония, даже смеяться не хочется: он хотел избавить себя от всего дерьма, а мир от себя, а в конечном итоге нагрёб ещё больше. У него никогда не было целей, не было того, к чему бы он стремился, кто-то там говорил, что было бы здорово написать книгу, если выживет, интересной типо должна быть. Ничего интересного. О чём писать? О том, как мочишься на ходу? Как паника в чужих глазах захлёстывает и он начинает путаться в ногах, а потом дохнет? О гное в башмаках? Да и писатель из Питера вышел бы дерьмовый.

Он не жалел о том, что пошёл тогда — в этом тоже не было смысла. Но и возвращаться в ту Прогулку даже мыслями не то чтобы жаждал, как не жаждал встречи с Рэймондом Гаррати. Можно было бы сказать, что они и правда подружились за всю дорогу, но и это полный бред — при любых других обстоятельствах, они бы даже не заговорили друг с другом. У них не было ничего общего, они жили в разных мирах, но оба были достаточно глупы, чтобы решить, что Прогулка — это именно то, что им надо. Что ж, теперь у них есть что-то общее, но и что с того? У Гаррати была своя жизнь, Гаррати ждала мать и любимая девушка: наверняка ему, наконец, перепало. Питер не хотел думать о том, смог ли справиться Гаррати с тем, что было или сломался и на этом всё, рыцарь сдох в нём, как сдохли все прочие, не осилив все установленные мили. Питер говорит себе, что ему плевать, потому что так и должно быть, а потом замечает машину у своего дома и почему-то сердце ухает в стёртые когда-то в кровь пятки. Ну то самое убогое предчувствие, на деле же всё просто: какой ещё придурок будет стоять у его дома грёбаные двадцать минут, не решаясь выйти? Из всех, кого знал Маквриз, не было никого. Из всех, кого знал Маквриз — никто бы просто не решился приехать сюда, а если бы и решился, то только чтобы попытаться выбить из него всю дурь, но подобных идиотов тоже не осталось.

Питер разминает шею, слышит, как хрустят позвонки, и делает шаг к двери — тяжестью сводит мышцы, — нужно просто не замедлять шаг, не останавливаться, сохранять спокойствие и быть сосредоточенным. Ну и какая беда принесла этого мушкетёра к его воротам? Если он скажет, что хочет поговорить по душам, Питер ударит его, честно слово — ударит.

«Настало время присесть?»

Говорит Гаррати и Питер тянет губы в кривой улыбке — совсем, как тогда, — усмехается, встречая чужой взгляд, и думает, что тот выглядит неплохо; хуже, чем он думал — откровенно говоря паршиво, — но лучше, чем могло быть.

— Смотрю, Рэй, ты всё же сошёл с ума, — непринуждённо отзывается и достаёт пачку сигарет, — закуришь? — эхом из прошлого, Питер помнит, как тогда Гаррати сказал, что не курит, Питер тоже тогда не курил, и не закурил тогда из-за Рэя; наверное, следовало всё же, — какая беда тебя сюда привела? Только не говори, что так и не смог забыть тот поцелуй, — он усмехается снова, поджигая сигарету и втягивает в лёгкий горький дым. По правде, Питер всегда думал, что если кто и справится из них всех, то Рэймонд, если дойдёт до конца. По всему видиму, он ошибался.
[icon]https://i.imgur.com/q7ejD73.png[/icon][nick]Peter McVries[/nick][status]empty crown[/status][fandom]The Long Walk[/fandom][lz]Везде отрава и ложь куда добраться смогли
Последний день на земле последний вдох сигарет
мы прожигали наш мир и вот назад пути нет[/lz]

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]
And here we are [SK]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]
You're Going Down [BNHA]

Сюжет:
не пугай меня адом, я в нем живу;

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+2

4

С каждым шагом ноги слушаются лучше. Чертовски приятно идти, когда стопы не превращены в два сплошных водянистых волдыря, но вместе с тем — тяжело. Весь долгий путь, проведенный в обществе приборной панели и ярких вспышек фар встречных машин, кажется абсолютно ничем в сравнении с этими шагами. А все почему? Потому что воздух почти дребезжит ореолом вокруг Гаррати и если бы сейчас зрители тоже были здесь, они бы заметили. Почувствовали напряжение в чужой спине и нерешительность на языке, а затем взорвались бы нетерпеливыми возгласами. «Давай, какой твой следующий шаг, номер сорок семь? Хватит дергать и будь мужиком». У Рэя зудит под солнечным сплетением и немного тянет. Зачем он сюда приехал? Питер Маквриз на святого не тянете и от одного только взгляда на его светлый лик у Гаррати отчего-то груз с души не падает. Чуда, мать твою, не происходит.

В фигуре человека, вышедшего из дома, теперь куда проще узнать знакомые черты. Вот шрам на лице, вот кривая улыбка, которую Рэй иногда просто ненавидел. Как можно было так улыбаться тогда, когда жить им оставалось всего ничего? Как можно улыбаться теперь? Кошмары совсем не снятся?

Может, и снятся. Рэй натыкается своим взглядом на взгляд Питера. Совершенно незнакомый и чужой; от него знобит и совсем чуть-чуть отталкивает. Гаррати ловит себя на мысли, что ехал сюда с явной целью и уже теперь понимает — все напрасно. Ему хотелось увидеть, как Маквриз живет дальше и наконец ценит свою жизнь; увидел бы и, возможно, научился этому не хитрому трюку. Увы. Факир был пьян и цирк сгорел. Питер не начал жить и вывод это напрашивается сам собой, потому как они стоят здесь. В не самом крупной штате и, пусть и не в самом, но маленьком городе.

Радости от встречи вдруг тоже — никакой. Нет, знакомое лицо было увидеть приятно, а череда шуток и вовсе на секунду кольнула вкусом к жизни. Может быть, не все так плохо? Но с объятиями бросаться к крыльцу Рэй все равно не торопится. Мог бы броситься к «бьюику» и забыть о своем небольшом приключении, но стоит на месте и как-то глупо улыбается в ответ на ухмылку. 

Он молчаливо оглядывается по сторонам и улица кажется совершенно пустой. Разве что, возле мусорной урны у дороги сидит огромный, нездорово жирный кот. Черный, с рыжими подпалинами, он не похож на благодарного зрителя и сосредоточенно вылизывает собственную задницу. До двух других ему дела нет, а потому Гаррати расслабляется и глубоко вдыхает прохладный вечерний воздух. От табака отказывается едва заметным покачиванием головы.

Курить Гаррати до сих пор не начал. А вот говорить — стоило бы начать.

Он снова поворачивается к Маквризу, все свое внимание уделяя теперь исключительно кривой улыбке и плохим шуткам. И спокойствию, которое скорее всего долго не продлится, но пока оно есть — Гаррати глотает. Большими порциями глотает и почти не давится. Дышится рядом с Питером все же легче — возможно, потому что можно быть собой, не терпеть слепого сочувствия и не притворяться тем, кем Рэй не являлся, — а потому портить момент не хочется.

За этим он и ехал?

— Очевидно, — Рэй вяло разводит руками.

Подобный ответ здесь совершенно неуместен — очевидно что? Что, вопреки отказу, Гаррати хочет закурить? Или очевидно, что он приехал сюда, задыхаясь от приторной вони подвесного освежителя в салоне материнской машины, только потому что не забыл поцелуй? Бред какой-то. Тогда уж очевидно, что Рэй сошел с ума. И вот это уже больше похоже на правду.

Почему-то люди привыкли представлять себе психами людей в смирительных рубашках и с легким налетом безумия во взгляде. С широкими ртами, открытыми в истеричном смехе. С волосами, растрепанными в такие же безумные пряди. На Прогулке Рэй таких не видел, но кто тогда — они? Все те парни, что вышли на маршрут, прекрасно зная, какова вероятность не вернуться домой больше никогда? Самые настоящие психи.

Так на какой вопрос был дан ответ? 

«Очевидно, на все сразу. Нет, ты не подумай, я не шизофреник. Кстати, еще есть возможность разойтись и сделать вид, что меня тут не было никогда?». Рэй не уходит, не сбегает. И вовсе не потому что выглядеть полным идиотом не хочет, а потому что просто не хочет. Даже если его привел сюда шальной импульс, пока жалеть об этом не приходится.

— Ты всех гостей спрашиваешь, зачем они приперлись? — Гаррати хмыкает, совершенно не удивляясь подобному приветствию. Да и его самого назвать нормальным гостем сложно. Сколько уже на часах? Перевалила ли коротка стрелка за две острые единицы или уже вовсе полночь отмерена? Рэй прячет ключи от машины в карман, жестом этим демонстрируя решительное нежелание уезжать. Да и не выдержит он еще несколько часов с согнутыми в коленях ногах. Либо улетит в кювет, когда конечности перестанут слушаться и на педали можно будет нажимать разве что носом, либо просто не встанет больше, — Я сам не знаю зачем. Если честно.

На выдохе и сразу лоб. Придумывать какие-то невероятно весомые и значимые причины не хочется и Рэй немного жалеет о том, что провел часы в дороге, так и не обозначив четкую цель; не определившись с фразами, которые должен сказать; не предугадав вопросы, на которые обязан ответить.

— Решил напомнить тебе об ответственности, — Рэй продолжает в тон Питеру и кажется, что шутит. Только вот шутить Гаррати не научился так же, как и курить. Да и в глазах у него ни единой искры. Кажется, что в монохроме все видит и странно, что в петлю не лезет, — Тащил меня и позволял спать на своем плече, чтобы что? Ты меня вытянул.

Почти обвинение. Гаррати знает, что шел хорошо и решительности ему было не занимать, но именно благодаря крепкой руке рядом он добрался до финала. А еще знает, что если бы Питер тогда сделал шаг в сторону и ушел вперед — сам Рэй бы сдох. И хорошо бы было. Плевать, что это именно он эгоистично цеплялся и не позволял Маквризу остановиться, когда тот хотел. Со своим желанием видеть, как Питер идет дальше, он походил тогда на капризного ребенка в торговом центре, криком выбивающего необходимую игрушку. Важен был результат. И вот он — результат.

Рэй делает еще один шаг вперед и облокачивается на штакетник невысокого забора. Дерево под пальцами отдает приятной прохладой и совсем немного скрипит, когда Гаррати заваливается на опору больше, чем хотелось бы. Ногам устать было некогда, но пятки горят огнем так, словно их обладатель весь день простоял на своих двоих, не имея возможности сесть.

— Хотелось посмотреть, как живут нормальные победители, довольные тем, что выжили? Ты, я смотрю, не из этих, — еще одна улыбка, теперь извиняющаяся. Рэй и сам не из этих, ну так а что поделать? Кто доволен, так это организаторы и зрители, — Был уверен, что тебя здесь не найду.

А вот это уже ближе к правде, подобные мысли крутились в голове Гаррати. С их деньгами можно было позволить себе уехать подальше, начать все с начала и на новом месте жить. Будто другим человеком. Уехать — и забыть все, как страшный сон. Жаль, себя оставить нельзя; забыть, как старый громоздкий чемодан, напичканный барахлом, которое выбросить жалко, а с собой тащить глупо.

Какое-то время Рэй молчит, не зная, что сказать. Можно идти несколько миль плечом к плечу и спасать друг друга, а затем встретиться и не иметь ровным счетом ничего общего. Кроме психологических травм и рубцов на пятках. Тяжело. И паршиво сразу становится от осознания. Рэй качает головой и продолжает, явно желая до конца оставаться честным.

— Я не знаю, что тут делаю, Пит. Правда Не знаю. Но одному тошно, а с другими — тесно. От сочувствия уже воротит, — он на штакетник сильнее наваливается, словно таким образом старается сократить расстояние. Но границу чужой территории не переступает. Может быть, из-за пресловутой вежливости и своей поразительной правильности. А, может быть, просто не желая навязываться. Рэю кажется, что его уже слишком много.

Потому следующий вопрос он задает тише. Переводит взгляд на дом за спиной Питера, словно тот действительно вызывает такой уж неподдельный интерес, и бросает как бы между прочим:

— Я войду? Или ты не один? — вот оно. Не один. Рэй оттолкнул от себя абсолютно всех и остался наедине со своей больной головой. Что если Питер — нет? Что если появления Гаррати тут не просто лишнее, но и бередящее зажившие раны? Он сжимает пальцы на досках забора и отталкивается от них легким движением.

Достаточно сделать пару шагов. Вперед или назад — вот тут главная загадка.
Тому, кто даст правильный ответ — приз в студию. Одного-то мало было, не так ли?

[nick]Raymond Garraty[/nick][status]⠀⠀⠀ ⠀[/status][icon]https://i.ibb.co/2WJ5V41/3.png[/icon][fandom]The Long Walk[/fandom][lz]Я пойду до конца, пока будет, куда идти. Даже если идти придется слишком далеко.[/lz]

Подпись автора

[fandom] все еще его малышка?
[au] absit invidia verbo
[au] and here we are
[au] когда земля начнёт дрожать — будь рядом.

[au] мертвыми птицами
[au] что ты знаешь?
[au] кто тебе снится?

+2


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » And here we are [SK]