no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » [no where] » Dieci anni dopo


Dieci anni dopo

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

R A I N

The right hand that can't hold out

https://i.imgur.com/GKmvfZu.png



N
o

o n e
c a n
r u n
f r o m
t h e m

https://i.imgur.com/5z2jppK.png

The scar that won't disappear in your life

S T O R M

[icon]https://i.imgur.com/WsCKNhI.png[/icon][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][sta]Guardiano della Tempesta[/sta][nick]Gokudera Hayato[/nick]

Отредактировано Gokudera Hayato (2020-10-22 19:26:24)

Подпись автора
Свернутый текст

Don't say goodbye
Bad blood
February: Carnival
Dieci anni dopo

[ Dunamis U.M.A. ]

+2

2

«Пахнет дождём.»

Он убирает зажигалку во внутренний карман пиджака, делает глубокую затяжку: горький дым проникает внутрь, коробит горло, дырявит грудь. Долгий, медленный выдох. Дым выскальзывает изо рта, вертится густыми клубами, растворяется в воздухе, сливается с небом. Не выводимым запахом оседает на чёрном костюме, рубашке, волосах, намертво въедается в кожу, в каждую из когда-либо принадлежавших ему вещей. Его пальцы всегда пахли также, сколько он себя помнил. Окурками. Дымом. Табаком. Всё в порядке, пока он ощущает этот запах: значит, всё ещё жив. Значит, ещё способен действовать. Способен подпалить динамит. Может размышлять и делать выводы. Развиваться. Становиться лучше себя прежнего. Значит, ещё не всё потеряно, можно всё исправить – как правая рука Вонгола Дечимо, он приложит для этого все усилия. Хаято понимает: чем больше он взвалит на собственные плечи, чем тщательнее будет исполнять свои обязанности, тем меньший груз ляжет на Десятого. И только одна вещь непоправима. Смерть. Десятое поклонение семьи Вонгола – почти все они прослыли пацифистами, избегавшими насилие и жестокость, но даже так смертей и крови было брошено им в лицо с лихвой. За эти полгода – особенно.

Миллефиоре возникли буквально из ниоткуда, и в одночасье обзавелись боевой мощью, сравнимой с мощью Вонголы. Так они думали сперва. Но ошиблись. Благодаря новым технологиям, они оказались на голову сильнее. На две. В распоряжении CEDEF были данные о том, что Вонгола подвергнется полному уничтожению. Были. Но Десятый, да и сам он, до последнего верили, что всё получится уладить мирным путём. Но это было до того, как прокатилась волна исчезновений, докатившаяся и до Японии, места постоянного базирования Семьи Десятого Босса. До того, как отец Ямамото, Цуёши-сан, был убит. Хаято казалось, что Железный Форт действовал нерасторопно, что Девятый слишком медлил с указаниями, и CEDEF тоже, и даже Вария держалась в стороне. Слишком далеко они были от Италии. Главная Семья – ему казалось, что они по-прежнему не считались с ними в полной мере. Хаято метался, как загнанный в угол зверь от собственного бессилия, всё это угнетало его, но Десятый по-прежнему всеми силами пытался свести прямые конфронтации на нет. Верил, что они найдут консенсус, что им удастся свести жертвы к минимуму. Хаято одолевали сомнения, но, как и всегда, он решил довериться Десятому, работал в этом направлении не покладая рук. В этом они тоже ошиблись.

Он снова втягивает дым, слишком долго задерживает его в лёгких: выдох омрачается привычной горечью на языке, и между тем, с десяток вариантов уже прокручиваются и прорабатываются в его голове, он думает, мыслит – ежесекундно, постоянно.

Думает о том, что должен как можно быстрее завершить систему C.A.I.: защитный механизм функционировал безупречно, но при отсутствии атакующих элементов в бою система была бесполезна. У него есть теория относительно потенциала Ури, но случая проверить ещё не подвернулось. Правда била наотмашь: в открытом противостоянии против командиров Миллефиоре хранители Вонголы, с большей долей вероятностью, проиграют. Их просто задавят мощными коробками и числом. Но нет дыма без огня – снаряды системы, которые он скомпоновал под пять собственных атрибутов своего пламени предсмертной воли, оказались непригодными ни для одного коробочного пулемёта, имевшегося в распоряжении их базы, а это значило одно: нужный ящик пандоры всё ещё не найден, и по его данным, он должен находиться здесь, в Японии, как и остальные коробочки, совместимые с системой. Эта система, она должна стать его основным оружием. Динамита больше недостаточно, даже не для атак – для того, чтобы просто выжить.   

Он думает о цепях Маммона, которыми Аркобалено Варии пользовался ещё десять лет назад со времён битвы за кольцо Тумана. Судя по всему, все Аркобалено, кроме агента CEDEF, были подвергнуты истреблению посредством особой радиации, а значит, и Вайпер оказался в их числе. Он думает о металле с малоизученными свойствами, из которых состояли эти цепи. О том, каким образом его синтезировать, каким образом в нынешних условиях раздобыть сырьё и какими методами с его помощью можно усилить защиту теперь уже основной и единственный их базы здесь, в Намимори.

Он выдыхает горький дым, и размышляет над тем, что единственным способом переломить ход столкновения с Миллефиоре теперь, когда кольца Вонголы уничтожены – это выследить последнего выжившего изобретателя технологии и вынудить его работать на Вонголу. Однако Кёниг уже как два года исчез со всех радаров, все концы, ведущие к нему, отстрелены. Действительно ли он жив? Даже CEDEF оказались бессильны здесь. Хибари также не удалось нащупать след.

Пахнет дождём, и в подтверждение этому небо только сильнее заволакивает тучами. Хаято делает последнюю затяжку и бросает окурок под ноги, гасит его, придавливая носком. Подавляет зевок – бессонные ночи не прошли для него бесследно, оставили на осунувшемся лице следы усталости и синяков. Ерунда. Хаято знает, что другим приходится много хуже, чем ему: выдыхает и проводит пятернёй по волосам, убирая отросшую чёлку, которая лезла в глаза; как только вернётся на базу, снова попросит И-Пин подравнять. Крепче сжимает стальную ручку кейса в руках и продолжает намеченный путь. Цепь, соударяясь с ногой, тихо бренчит, позвякивает с каждым уверенным шагом. Телефон беспрестанно вибрирует в кармане брюк: Хаято испытывает раздражение, насчитав с десяток пропущенных звонков, решает отключить звук. Благо, система шифровки Джаннини работала без сбоев, их внутреннюю связь невозможно перехватить. Он разберётся со всем этим позже, не сейчас. Но прежде, чем он успевает убрать телефон обратно в карман, экран его внезапно снова загорается, уведомляя о входящем вызове.

«Сестра».

Хаято хмурится, борясь с желанием проигнорировать звонок. Глубокая складка пролегает на его лбу, между бровей, давно не исчезает – он постоянно запредельно напряжён. Он озирается по сторонам, оценивая обстановку: насколько целесообразно разговаривать здесь, удостоверившись, пальцем проводит по зелёной иконке «принять звонок», вопреки неотложным делам, подносит телефон к уху:

— У меня важное дело, проводите совещание без меня, я ознакомлюсь со всей информацией позже.

— Сочла нужным тебе сообщить: я отправляюсь с Футой на разведку, мы вылетаем сегодня.

— Исключено. – Хаято сухо обрубает её, хмурится сильнее, едва сдерживаясь, чтобы не выпалить резкое «я запрещаю». Значит, Десятый всё-таки решил разведать обстановку в Италии, в обход его мнения относительно Бьянки. Похоже, буря, готовившаяся сомкнуться вокруг Железного Форта, беспокоит Десятого сильнее, чем он то показывал. Хаято понимает, почему Десятый так решил: почти все Хранители разбросаны по разным точкам мира и заняты каждый своей миссией, с некоторыми и вовсе утрачена связь; здесь, в Намимори, не считая тупой коровы, находятся только он и Ямамото. В Италию был направлен Рёхей, и Хаято даже не сомневался в том, что Миллефиоре отслеживают каждый его шаг; у Бьянки и Футы было гораздо больше шансов остаться незамеченными. Спорить не было смысла: Хаято только ещё раз устало вздохнул и на секунду прикрыл глаза, отметив про себя, что Десятый в последнее время сам не свой. Десятый, как всегда — в одиночку — слишком многое на себя берёт. А значит, он просто обязан облегчить эту ношу. Мало, недостаточно! Ему следует работать ещё больше. Это всё, что он может.

— Ты не можешь держать взаперти меня вечно, — голос Бьянки из динамика выволакивает его из собственных мыслей.

— Я вовсе не… С каких пор тебе требуется моё разрешение?

— Потому что знаю, что ты против. Я – не ты. Я справлюсь, Хаято. Ради Реборна. Тебе ли не знать, на что способны мои крошки-скорпионы?

— Что ты пытаешься этим сказать? Говори прямо. — Хаято холодно вспылил, понимая, что слова Бьянки не несли за собой ничего такого, и всё же они – кололи. Что значит это её «я – не ты»? Что до её скорпионов, они и в самом деле являются грозным оружием: во время последнего тестирования системы C.A.I. в недавно созданной им «Комнате урагана» за одну минуту ему удалось уничтожить всего лишь двадцать таких штук, но дело было в другом. Дело было в смерти Реборна. Обезумевшая от горя сестра тогда надолго замкнулась в себе, пока в однажды, спустя месяц, как ни в чём не бывало не появилась с утра и не предложила свою помощь. У них толком не было времени, чтобы поговорить, он всё это терпеть не мог. В свободное от внутренних дел Вонголы время (если, конечно, время, отведённое на сон, можно было называть свободным): бесконечных переговоров, поисков решений, звонков, отчётов, докладов, вылазок на разведку, «грязной» работы, от которой он как мог, ограждал Десятого, занимаясь этим чуть ли не собственноручно, они втроём, вместе с Джаннини, дорабатывали систему безопасности базы, в оперативном порядке тестировали и внедряли кое-какие разработки. База была готова только на шестьдесят процентов – этого было недостаточно, чтобы в должной мере обеспечить здесь безопасность Вонголы, но они и без этого сделали всё мыслимое. Да, наспех, но пока оно работало. Иначе их бы давно уже разнесли.

— Узнаю старого доброго Хаято, заводишься с пол оборота. Это была шутка. Но не делай вид, будто ничего не знаешь, – в голосе Бьянки засквозил упрёк, и Хаято тут же сообразил, что к чему. Тц, рано или поздно она всё равно бы узнала, — Цуна…

— Называй Десятого — Боссом, — Хаято снова посмотрел по сторонам, пожалев, что вообще завёл этот разговор. Кому, как не ему знать, что Десятого не стоит упоминать вслух. А ещё он знает, что у его терпения существует очень низкий предел, и сейчас он близится к нулю. Пусть приходят. И он покажет им, затолкав в глотки динамит, что значит недооценивать Вонголу!

—…сообщил, что отец перестал выходить на связь. Интересно, как долго ты собирался от меня это скрывать.

Хаято вздохнул и замолчал. Такое часто случалось именно при общении с Бьянки, он просто терялся и не находил, что ответить, и если раньше он бы просто на неё наорал, то теперь предпочитал отмалчиваться. Хватит с неё смерти Реборна.

— Я уже направил запрос в CEDEF, жду ответа. У нас недостаточно информации для того, чтобы предпринимать какие-либо действия.

— О, Хаято, ты так повзрослел. Я почти горжусь тобой. А может, ты просто всё ещё ненавидишь отца.

— Прекрати. — за последние годы его отношения с сестрой наладились, по крайней мере, его перестало скручивать пополам от одного её вида, но временами он всё так же недоумевал, что, к чёрту, творится у неё в голове. Он даже установил, какую ни какую, но связь с отцом. Они по-прежнему почти не общались — слишком долго Хаято презирал его, слишком тяжело признавал свои ошибки. Ненавидеть отца и вообще не думать о нём было куда проще, чем смириться с правдой, но вместе с тем, эта правда, о гибели его матери, как будто освободила его. И всё-таки, все эти бесконечные подтрунивания, сколько можно, а, он — правая рука Десятого Босса Вонголы, в конце концов, давно уже не ребёнок. — Возможно, их связь просто глушат. По крайней мере, так предполагает Джаннини.

— О, так даже Джаннини был в курсе, а я нет. Поняла, Хаято. Сделаю, что смогу.

— Подожди, я...

— Если дома всё в порядке, я распоряжусь, чтобы твой рояль доставили сюда. Он ведь был дорог тебе, — Хаято от этой фразы передёрнуло и перекосило. Что? Как она догадалась?! Он ничего ей об этом не говорил.

— У Миллефиоре длинные руки, мы оба знаем, что рано или поздно они попробовали бы подорвать Вонголу изнутри, начав с союзных семей. Это было неизбежно. Но до частных аэродромов они пока что не дотянулись, к тому же, всё их внимание наверняка пока приковано к основной Семье, это идеальный шанс. Знаешь, после того как отец Ямамото…

— Спасибо. — Хаято прерывает её и даёт понять, что не желает об этом говорить. Не сейчас. В трубке повисла тишина. Бьянки была права. Это только вопрос времени, когда Миллифиоре вплотную возьмутся и за них. Хаято думает о Ямамото и о Бьянки, до боли явственно ощущает, как тревога перекрывает горло не сглатываемым комом, сковывает по рукам и ногам. Нервно облизывает губы, однако, прежде, чем успевает произнести вслух то, что вертится, но никак не хочет срываться с языка, Бьянки будто читает его мысли и опережает его, нарушая молчание первой.

— Будь осторожен. Я… не могу потерять ещё и тебя.

Хаято ошарашенно замирает от этих слов, несколько секунд слушая на том конце провода короткие гудки. Отключилась. Эти слова - последнее, чего он ожидал услышать от сестры. Убрав телефон в карман и поставив кейс на асфальт, он несколько раз с силой проводит ладонями по лицу, в полной мере ощущая, как усталость подкашивает его и обрушивается с новой силой. Как он ещё на ногах стоит, тц.

«Тем, кто ранен, и тем, кто лечит — одинаково больно. Для них нет ничего весёлого, знать, что то, что они так ценят, так легко готовы разрушить».

Слова Савады Йемицу. На протяжении всех этих лет он не один раз возвращался к ним. К негласному правилу своей жизни, о котором он не должен забывать, руководствуясь которым, принимает и взвешивает каждое своё решение. Нет. Сейчас другой случай. У них нет другого выхода теперь, когда жизнь Босса находится под угрозой, с какой они до этого ещё не сталкивались — он без раздумья обменяет её на свою.

«Прости, сестра.»

Раньше он отрицал это, не хотел видеть, но она всегда была той, кто первым шагал ему навстречу и протягивал руку. Если подумать, даже в тот день, когда он сбежал из дома, она была единственной, кто вообще пытался его остановить. Это он, Хаято, был тем, кто без конца отворачивался и убегал. И пусть она сейчас этого не видит, но на его лице появляется слабая вымученная улыбка.

Улыбка тут же исчезает, как только он останавливается напротив полу-выгоревшего здания.

«Такесуши». Дом Ямамото.

Хаято окидывает взглядом «Такесуши» и думает, что это место сейчас совершенно точно описывает Ямамото: дом, почти не тронутый снаружи, но спалённый изнутри. Сомнительно, что это была попытка замести следы, скорее, уничтожить всё, что имело значение для Хранителя Дождя Вонголы. Кто-то вовремя вызвал пожарных: тело так и не было найдено, однако была обнаружена кровь. Много крови. И следы борьбы. Шигуре Соен Рю. Ямамото Цуёши сражался, как и подобает истинному мечнику.

Хаято снова хмурится. О Ямамото несколько дней ничего не было слышно, Десятый попросил дать ему время, но у Гокудеры всё же оставались опасения, что тот может отправиться вершить вендетту и натворить делов. Ему всегда казалось, что он видит Ямамото насквозь, но порою слова и действия Ямамото давали ясно понять – ни черта он его не знает. В последние полгода они и вовсе редко пересекались вне дел Вонголы, у Хаято попросту не оставалось времени ни на что другое, кроме работы. Но он знает, что единственное место, где тот мог бы находиться во всём Намимори – здесь. Возможно, Хаято и в этот раз ошибался, но проверять каждое бейсбольное поле в округе – нет уж, увольте. Слишком дорого в последнее время ему обходились собственные ошибки. Он вообще не был ни в чём уверен, тем более в том, а имел ли право вот так врываться в чужое горе. Да, он как никто другой знает, каково это – терять, но у них нет времени для скорби. Ямамото в первую очередь, является Хранителем Вонголы, он не имеет права на слабость, не сейчас, когда он нужен своей Семье! Игры в мафию давно окончены, любой промах будет стоить им жизни. Но не только поэтому Гокудера пришёл сюда. Что ещё более важно, Ямамото был его другом. Вероятно, лучшим. Это была аксиома, о которой Ямамото не обязательно было вообще знать, а Гокудере - признавать, однако, если этому куску бейсбольного придурка для того, чтобы взять себя в руки, требуется заехать кулаком в челюсть, пусть даже подставить плечо, то так и быть — он выделит в своём графике на это время.

Хаято осматривается по сторонам, прежде чем обогнуть перетянутую ленту и войти: говорят, убийцы всегда возвращаются на место преступления, но это уже больше напоминало паранойю. Все его пять колец обмотаны цепями, слежка не обнаружена, но он всё равно колеблется. Медлит. Выдыхает. Делает шаг. Тихо отворяет сёдзи. Цепь на его ремне тихо бренчит в ответ. Ему кажется, что он вот-вот снова вдохнёт запах риса и уксуса, сушёных водорослей и сырой рыбы. Ему кажется, что он вот-вот вернётся на десять лет назад, в один из многих моментов, самых ценных для него, ради которых он однажды решился на немыслимое: сдать врагу кольцо Вонголы и продолжить жить. Время, проведённое даже не с мафиозной Семьёй, с друзьями — вот ради чего они сражаются, неизменно и до сих пор.

Дождём больше не пахнет: Хаято вдыхает, и горло сдавливает удушливый запах гари; едва не закашлялся – и это он то, заядлый курильщик с семнадцатилетним стажем в свои двадцать пять. Копоть исказила до неузнаваемости это место, сквозняк свистел со всех сторон, Хаято с трудом различает в темноте витрину, предназначенную для суши, находит чудом уцелевший столик, садится за него и кладёт стальной кейс перед собой. Слишком тихо для того, чтобы здесь кто-то был, но он не торопится уходить. Достаёт из кармана сигарету, какое-то время крутит её в пальцах. Возможно, здесь было пусто, возможно, он ошибся – никаких признаков присутствия Ямамото. Щелчок зажигалки обрывает тишину, крохотная вспышка света, и дрожащий огонь медленно поджигает табак. Сигарета, зажатая в собственных зубах, всегда напоминал ему фитиль от динамита. Затяжка, и дым вытесняет из лёгких запах гари.

— Я бы сейчас не отказался от сашими из тунца. 

[icon]https://i.imgur.com/Ky6voX2.png[/icon][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][sta]Guardiano della Tempesta[/sta][nick]Gokudera Hayato[/nick]

Отредактировано Gokudera Hayato (2020-10-19 07:20:20)

Подпись автора
Свернутый текст

Don't say goodbye
Bad blood
February: Carnival
Dieci anni dopo

[ Dunamis U.M.A. ]

+2

3

Небо свинцовое, кажется, в любой момент рухнет, раздавит своей тяжестью, прогнёт хребет, вторит Ямамото: буря собирается, погода не шепчет — предрекает, яркими вспышками, что ломают небо пополам, заставляя то содрогаться раскатами грома и оглушая, погружая весь мир во тьму. Вот-вот обрушится на землю дождём, проливным ливнем. Таким, что способен выбить стёкла, болезненно бьющим по коже, собирающим из ручьёв — реки, поднимающим воду в считанные секунды. Но дождя нет. Стрелка барометра кренится назад, отсчитывая гектопаскали слишком быстро, замирает на цифре девятьсот пятьдесят два, предвещая не просто дождливую погоду — шторм, но не делая решающий оборот, лишь подрагивает, будто в нерешительности.

Ямамото давно не считал, что всё это игры в мафию. Раньше, чем думают многие. Ямамото всегда неизменно улыбался. Беспечно и добродушно, будто не зная тяжести бремени, что каждый из них, ещё подростком, нёс на своих плечах. Будто, не осознавая всей серьёзности происходящего и того, как радикально переменилась их жизнь, как ветер непринуждённости сменился на опасное и удушающее: эта жизнь не для детей — эта жизнь всегда за кадром, о ней, потом, снимают кино, тяжёлые триллеры и детективы без хорошего конца. Но Ямамото улыбался. Смеялся заливисто и мягко: дождь смоет всё — все горести и всю тоску, сомнения и страхи; даже кровь — смоет. Дождь соединит небо и землю, не чувствуя расстояния, обернётся ураганом бушующим, принесёт за собой яркое солнце: всё будет хорошо, ты всё ещё можешь улыбаться, дышать полной грудью , ты всё ещё — всегда — не один, и каждый из них, Хранителей, протянет руку, поможет подняться, если споткнёшься, не отпустит и не останется в стороне.

Ямамото давно не считал, что это просто очередная увлекательная игра. Ямамото всегда осознавал, что угроза реальна. Глупо убеждать себя в обратном, когда слышишь и чувствуешь, как собственные кости ломаются, когда крови так много, что белая рубашка полностью пропитана ей: не отстирается. Проиграл? Нужно просто стать сильнее. Тренироваться усерднее. Отложить хобби и даже детские мечты на потом. Беззаботность в улыбке и во взгляде, за ней — стальная решимость, уверенность, которую, кажется, ничто не могло пошатнуть.

Ямамото всегда улыбался.
Они — всегда побеждали.
И не только потому что им везло. Каждый из них возложил на фундамент Семьи Десятого Вонголы своё детство и мирные дни. Каждый из них тренировался до тех пор, пока не оставалось сил даже на то, чтобы пальцем пошевелить. Каждый из них сражался до последнего, перешагивая свой же предел. Им было за что сражаться и ради чего: ради безоблачных дней и шумных встреч, громкого смеха и тихого счастья, фейерверков в ночном небе, школьных дней, когда ты просто ученик старшей школы, совместных встреч в «Такесуши».

Шрам на подбородке жжёт огнём и пульсирует, Ямамото сжимает пальцы на рукояти катаны до хруста костяшек, задерживая тёмный взгляд на нетронутой огнём вывеске. Ступает внутрь, тут же чувствуя удушающий запах гари, что забивается в ноздри вместе с запахом крови, раздирает горло и грудную клетку, отравляет лёгкие.

Дождь пройдёт. Тучи разойдутся и растают в небе, оставляя после себя лишь лёгкую дымку. Солнце снова взойдёт.

«Да угомонись ты, тупая корова!»

Голос Гокудеры эхом из прошлого, Ламбо забрался на стол, потешно виляет бёдрами, вытанцовывая и опрокидывая кружку с горячим чаем, разбивает её с дребезгом.

«Извини, Ямамото, я сейчас всё уберу ...»

Виновато улыбается Цуна, резко подскакивая и роняя стул.

«Как правая рука Джудайме, я помогу!»

Ламбо болтается в чужих руках, не сдерживает капризного: «Глупый, глупый Гокудера! Отпусти великого Ламбо-сама!»

«Экстремально вкусные суши, Ямамото!»

Рёхей со всей дури бьёт кулаком по столу, искрит энергией, которой всегда было — слишком, ослепляет и согревает. Влезает в перепалку с Гокудерой.

«Такеши, вот, возьми, пусть возьмут с собой.»

Голос отца болью простреливает между рёбрами.

Кровь на полу. Кровь на стенах. На стойке и обугленных, выбитых окнах. Кровь сожжённая, как и всё остальное, въелась намертво в почерневшее от огня дерево. Ямамото тяжело ступает, стискивая зубы до боли в скулах, сводит брови вместе и давится прогоревшим воздухом, копотью. Тело Цуёши Ямамото не было найдено. Почему?

Ямамото задерживает взгляд на стойке и чувствует, как мелко вздрагивают пальцы: он вдруг понимает слишком отчётливо — отец больше не улыбнётся ему, встречая, отца голос он больше не услышит.

Отца больше нет.
Он мёртв.
Убит.

Осознание бьёт сильнее, чем удар врага, режет сильнее, чем чужой меч. Осознание — ломает позвоночник, сжимает сердце мёртвой хваткой, выжигает воздух из лёгких. Тучи сгущаются, ветер выбивает остатки окна, засыпая пол обугленными осколками стекла, взгляд Ямамото темнеет, взгляд Ямамото — непроглядная тьма. Он чувствует жгучую ненависть, что заглушает скорбь, он хочет — отомстить. Убить каждого, кто был к этому причастен.

Это ведь закономерно, не правда ли? Этого стоило ожидать. Ямамото сам просил отца уехать в Италию, Ямамото говорил: «Сейчас находиться в городе небезопасно.» — Отец качал головой и улыбался, положив ладонь на плечо, отвечал: «Беспокоишься? Не стоит. Меня не так просто победить, Такеши!» — Ямамото, загоняя страх и сомнения глубже, не спорил, но оставил ему Шигуре Кинтоки. Это была одна из причин, почему он ходил с другим оружием. Вторая — ему так и не удалось добиться идеального баланса колец и Шигуре. Сейчас, когда ход сражений резко переменился с появлением у каждого бойца  коробочек, что даровали запредельные способности, полагаться полностью на стиль, передаваемый из поколения в поколение, Ямамото не мог.

«Но помни, Такеши ... для меня фехтование — это тоже самое, что для тебя бейсбол. Это не просто игра ... стиль Шигуре Соэн Рю — сильнейший, непревзойдённый и безупречный!»

Ямамото находит взглядом Шигуре Кинтоки, думает, что даже сталь его пропитана гарью и кровью, что гарь и кровь легко стереть со стали. Но от запаха — не избавиться. Ямамото кажется, что сам он — из огня, обугленный, выжженный. Ступает на обгорелые татами и запрокидывает голову, закрывая глаза. Ямамото помнит, сколь беспечен был, когда отец первый раз его сюда привёл. Помнит, что все десять дней, почти без сна, тренировался, жадно впитывая чужие знания. Гордость отца во взгляде, когда Ямамото смог повторить безупречно каждую стойку, каждый удар. Ямамото помнит каждое слово. Запах чая. Помнит, что в тот момент они стали ещё ближе друг с другом, откровеннее и честнее, помнит, как всё это казалось — неизменным и нерушимым, так будет всегда. Но всегда — сущая ложь. А он был беспечен. Первый, кто примет удар не они сами — их близкие, друзья и семья. Ямамото не было рядом. Никого не было рядом. Никто не помог. И теперь нет — ничего. Даже дома нет, лишь руины и пепелище, лишь память и только.

Звук отворяющихся сёдзи почти безмолвен, но Ямамото улавливает его и чувствует, как струны внутри натягиваются до предела, перехватывает крепче катану и шинай, медленно оборачивается. Он чувствует не пожар в груди от жгучей ненависти — такое же пепелище. Он собран, не смотря на, но рука не дрогнет, но рука — жаждет отнять чужую жизнь, жизнь того, кто повинен в этом.

Звон цепи перезвоном колокольчиков, что музыкой ветра оповещают о госте, но нет в этом мелодичности нисколько — это сжатое, мрачное, знакомое. Глухой смех застревает в горле, когда Ямамото слышит голос: и правда, кто ещё это мог быть, как не Гокудера? Вдыхает полной грудью отравленный воздух и на выдохе ступает в главное помещение, замирает на входе, привалившись к тонким створкам.

— Прошу прощения, господин, но мы временно закрыты, — Ямамото улыбается, закинув длинную катану на плечо, улыбается болезненно-привычно, будто ничего не было, как раньше, как всегда — воспоминанием из прошлого, — неплохо они постарались, а? Придётся приложить не мало усилий, чтобы восстановить всё, — его голос не дрогнет, в его голосе нет горечи, нет злости, он говорит так спокойно, почти отстранённо, словно это и не его дом вовсе, — они и правда хотят убить нас и ни перед чем не остановятся, — он смеётся тихо, но в этот раз смех насквозь фальшивый своей непринуждённостью, но пальцы на шинае сжимает так сильно, что не сразу понимает сам, что приходится заставлять себя расслабиться. Он — Хранитель Вонголы. Он уже позволил себе больше нужного, потеряв несколько драгоценных дней. Но ещё один, Цуна, дашь ли ты ещё один день, чтобы закончить всё?[nick]Yamamoto Takeshi[/nick][status]a-ha-ha. ~[/status][icon]https://i.imgur.com/fdHe2cU.png[/icon][fandom]Katekyo Hitman Reborn![/fandom][lz]Это такая игра? [/lz]

Подпись автора

AU:
Bad Things [Shit Reality]
In My Bones [Mythology]


My kingdom for your last breath [WoW]


+3

4

«Здесь не курят», — отчего-то пришло на ум.

Гокудера глубоко вдыхает: кончик сигареты медленно тлеет в полутемноте; кажется, если прислушаться, можно разобрать, как немного потрескивает табак.
Медленный выдох. Опять.
Ждёт ответа на слова, адресованные, в сущности, кому угодно и вместе с тем, никому. Он бы мог обойти комнату за комнатой, но не станет. Кажется, будто даже это простое действие разрушит воцарившийся покой, какой бывает только перед дождём. Перед грозой. Перед бурей. Если Ямамото был здесь, то обнаружить себя – его выбор.

Он снова ощущает ту же горечь во рту. Думает – у этой марки сигарет дерьмовый фильтр. Но находясь здесь, в том, что осталось от «Такесуши», ему кажется, что, рано или поздно, всё заканчивается горечью. Будто не было никогда тех весёлых дней. Будто Ямамото был и в самом деле прав: тогда это действительно было игрой в мафию. 

«Здесь не курят», — произносит Ямамото и перехватывает его за руку со сжатой в пальцах сигаретой, застывшей в десяти сантиметрах ото рта.
«Здесь не курят», — произнёс тогда Ямамото один раз, без повторов. Голосом, не терпящим возражений, не привычным для бейсбольного придурка настолько, что в ответ Хаято даже не стал подрываться с места, хватая за шиворот, за ворот, грубо, в тиски, угрожая немедленной расправой, как обычно это делал. Просто с раздражением выцедил воздух сквозь зубы, вырвав руку из чужой хватки, показательно отвернулся, затолкав не начатую сигарету обратно в пачку.  После того случая, находясь здесь, в «Такесуши», он никогда их больше не доставал. В «Такесуши» не курят.
Но сейчас это уже и не «Такесуши» вовсе.

И всё-таки, как ностальгично.
Эта мысль что-то задевает в сознании, но от Хаято ускользает, что именно. В горле саднит, и он упрямо кривит рот, поджимая губы с зажатой в них сигаретой. Слишком много мыслей. Все те дни, все те лица — после смерти Реборна Хаято кажется, что он никогда их больше не увидит. Что-то надломилось и треснуло, как перебитая его руками посуда, которую он решил перемыть, бросившись Десятому на выручку в первые их здесь посиделки. Сасагава — в командировке, связи нет, и вот теперь настала очередь Бьянки. Рокудо Мукуро и Хром Докуро четыре месяца назад бесследно исчезли, имелись кое-какие зацепки, но они ничего не дали. Десятый говорил – что бы ни делал Хранитель Тумана, он делает это на благо Вонголы. Хаято не был в этом так уверен, как и не был согласен с уничтожением колец, но решение Босса – закон – Десятый всегда знал, что делал, Гокудера – ему верил. Хибари в своей одержимости новым оружием также исчез с радаров, колесил по миру, впрочем, если бы Хаято не был правой рукой – поступил бы также: исследование коробочек его тоже немало интересовало, к тому же, зная Хибари, тот вряд ли оставит Намимори надолго без присмотра.
Если хорошо подумать, то даже Десятый стал другим, более замкнутым, каким никогда до этого не был. Гокудера знал, что всё это из-за Реборна. Как и в случае с Бьянки, гибель Реборна отразилась на Боссе сильнее, чем на прочих. Шрамами, которых не разглядеть невооружённым глазом. Хаято почти физически ощущал, как они отдалились – было что-то, с чем Десятый не желал с ним делиться. Нет, Десятый был честен с ним, но не до конца; как и всегда, как не подобало Боссу Вонголы, Десятый перед ним виновато извинялся. Хаято не понимал, за что. Это ему, чёрт побери, стоило приносить Боссу извинения!

Что до Ямамото — тот всегда делал вид, что всё в порядке, как бы ни было дерьмово. Гокудера был уверен, что даже сейчас тот возьмётся за своё и будет разыгрывать театр бейсбольного идиота. Всё одновременно по-старому, и вместе с тем, по-другому.

Он снова делает затяжку, снова задерживает дым в лёгких. Выдыхать не хочется. Горечь саднит теперь куда приятнее, забивает другую горечь.

Ямамото сказал ему однажды: правая рука это тот, кто собирает остальных Хранителей вокруг себя, чего он сделать до сих пор не способен. Даже Десятый ему полностью не доверяет – Гокудера это знает. Неуловимо чувствует перемены. Знает, что Десятый больше полагается на Хибари. Кто бы мог подумать.
Гокудера думает, что всё это, каждая деталь в отдельности, каждая промашка —  значит, что как правая рука он всё ещё недостаточно хорош. Не тот, на кого можно всецело положиться. Не тот, кому можно доверить всё, тем более жизнь Босса. Как только разберётся с Ямамото — если разберётся — будет работать над собой больше, да и вообще работать. На час меньше спать. Пропускать обеды. Увы, не спать и не есть вообще, как он это часто делал в школе, теперь выходило ему боком.

Гокудера задерживает дыхание, терпит до предела, пока не ощущает, что вот-вот закашляется от дыма — только тогда выпускает из лёгких. Кончиками пальцев аккуратно постукивает по кончику сигареты, слышит тихие шаги. Пепел стряхивается на обгорелый стол. Силуэт возникает в проёме, приваливается к створкам. Произносит, ожидаемо, чушь, натягивая на губы беззаботную улыбку — выглядит как копоть, въевшаяся в каждый предмет здесь. За копотью истинной сущности не видно, но Гокудера, ощущая привкус табака на языке, понимает: каждый забивает свою горечь, как может.

— Ямамото. — голос его мрачнеет, но ещё перед этим, как это всегда бывало, сперва мрачнеет его лицо, а оно всегда рассказывало честнее всех наговоренных и выпаленных слов разом: как и во рту – на нём проступает горечь. Но не от привкуса табака. От другого.
Гокудера смотрит на Ямамото, и понимает, что начинает сопереживать. Пустое. Не этого дождь жаждет. Гокудера ощущает это: похоже на тот короткий миг, еле уловимый, то затишье, после которого тёплый летний дождь внезапно обращается непроницаемой водяной стеной, ледяным ливнем. Ямамото — готов убивать. Но кто бы не был на его месте.

Ямамото проглатывает его обращение, давит дальше свою вымученную улыбку. Как будто ничего не произошло. Как будто это сквозняк дунул и уронил тарелку с сашими — можно нарубить новых. Тарелку — склеить. Съеденный тунец, заготовленный для банкета на сто персон — оплатить недельной уборкой и мойкой посуды. Как будто не было, прямо вот здесь, двух членов Блэк Спелл Миллефиоре, и лезвие катаны рассекало не чужие тела — рыбное филе и нори. Наверняка, тупой стороной, да? Также, как всегда поступал и Ямамото. Браво, идиот! Он бы даже поверил в эту улыбку, не стой тот сейчас, возможно, в луже крови собственного отца, или тех ублюдков. Перед кем он тут выделывается. Как же раздражает.

— Можешь не делать вид, что всё в порядке. — голос Гокудеры звучит ни громко, ни тихо. Устало. Он здесь не для того, чтобы его жалеть. И даже не для того, чтобы наорать. Для того, чтобы кое-что предложить. Что-то, о чём он не сообщил даже Десятому. Иногда бывают вещи, с которыми он разбирается самостоятельно — это тоже часть его работы.

Ямамото заканчивает свою речь, но не заканчивает фальшиво улыбаться, нервно сжимает рукоять шиная. Гокудера внимательно смотрит на несерьёзного Ямамото самым серьёзным взглядом. Ничего не произносит – вздыхает, вместе с дымом, валящим изо рта, отвлекается: пальцы его медленно проходятся по шероховатой ручке кейса, касаются холодного металла защёлок. Два движения – и створки приоткрыты, крышка откинута. Внутри кейса – несколько коробочек, пачка сигарет, бордовый платок, бумажник, вторая «Beretta» с обоймами, первая – у правого бока в подвесной кобуре, стрелять левой было удобнее, и всё же Хаято предпочитал старый добрый динамит, ибо пули против пламени предсмертной воли на практике были бессильны.
   
«Они и правда хотят убить нас и ни перед чем не остановятся.»
Хаято крепко сжимает сигарету в зубах, размышляет над этими словами, пока перекладывает предметы, освобождая потайной карман сбоку, и кое-что всплывает в его памяти после них. Слова другие.

«Как ностальгично. Ваши лица…»

На самом деле, Гокудере было нечего ответить Ямамото, он просто не знает, о чём говорить. О том, что скоро всё изменится, что всё будет по-старому, что они одержат победу, как одерживали всегда, когда «играли в мафию», что он, Ямамото, восстановит «Такесуши» — слова пустые. А пустые слова, не подкреплённые действием, значения не имеют. Он даже мог перерастать сдерживать своё раздражение, подорваться и снова схватить Ямамото за ворот, натянуть ткань до предела, притянуть к себе – чтобы всё расслышал, с силой встряхнуть пару раз, чтобы тот, наконец, опомнился и пришёл в себя и перестал, к чёрту, в конце концов, улыбаться! Но и это было выходом только в те времена, когда мафия для них была не более, чем игрой.

Добравшись до замка, Гокудера вытаскивает изо рта сигарету, и гасит об стол. Задумывается на секунду, и нарушает тяжёлое молчание. Молния при расстёгивании продребезжала, выдав характерный быстрый звук. 

— Я тут вспомнил кое о чём. Помнишь битву тупой коровы с Левиатаном за кольцо Грозы? Ламбо из двадцатилетнего будущего, теперь уже десятилетнего, сказал… — Гокудера замолкает, снова бросая взгляд на Ямамото, неуверенный в том, что стоит говорить об этом вслух. В конце концов, для Ламбо было делом привычным нести чушь, и никакие десять или двадцать лет этого не изменят. Тогда он не придал этому значения, отметив про себя разве что, что даже спустя двадцать лет чёртов Ламбо мог разреветься, как девчонка.
«Этого достаточно, чтобы довести меня до слёз», — да, именно это произнёс Ламбо. «Их лица» — только по одной причине люди так говорят. Когда побывали на чьих-то похоронах. Чёрт, если б только Десятилетняя базука осталась в их руках, тогда бы они могли бы!.. Тц.

— Впрочем, забудь. Я не для этого сюда пришёл, — Гокудера осекается, переставая воображать чёрные гробы с гербами Вонголы и рыдающим на них Ламбо из десятилетнего будущего. Они ведь так и не обнаружили тело отца Ямамото, а это — важнее. Они обязаны вернуть.
Все эти слова, всё это могло значить что угодно, тупая корова всегда тупая корова, он и сейчас временами несёт бред, благо, хотя бы за эти полгода стал серьёзнее.

— Ближе к делу. У меня есть информация об убийцах. Она вот здесь, — из бокового кармана кейса Хаято аккуратно выуживает вдвое сложенный лист с напечатанными на нём координатами, именами, рангами колец и показывает Ямамото. Держит лист двумя пальцами за угол и достаёт зажигалку – щелчок – огонь скользит по углу бумаги, мгновенно поглощая весь лист целиком, освещая помещение мягким тёплым светом; пламя гаснет также внезапно, как и возникло, оставив полумрак и горстку пепла на выжженном столе.

— Теперь информация только здесь, — Хаято убирает зажигалку обратно в карман и указывает пальцем на собственный висок, — и я выдам тебе её при одном условии.

Он смотрит на Ямамото прямо и серьёзно. Произносит один раз, без повторов. Голосом, не терпящим возражений.

— Тем, кто убьёт их, буду я.

Слишком многое изменилось за полгода. Но он не позволит измениться одному. Ямамото, в отличие от него, Гокудеры, не убийца, что бы там не говорил по этому поводу Реборн.

— Ты в деле? [icon]https://i.imgur.com/WsCKNhI.png[/icon][lz]The feared right hand man of the Vongola[/lz][sta]Guardiano della Tempesta[/sta][nick]Gokudera Hayato[/nick]

Отредактировано Gokudera Hayato (2020-10-22 19:27:06)

Подпись автора
Свернутый текст

Don't say goodbye
Bad blood
February: Carnival
Dieci anni dopo

[ Dunamis U.M.A. ]

+2


Вы здесь » Nowhere[cross] » [no where] » Dieci anni dopo