Гилберт Найтрей ⋯ Gilbert Nightray

Pandora Hearts ⋯ Сердца Пандоры 

ВОЗРАСТ:

24 года

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Всего лишь слуга Оза Вессалиуса, обладающий цепью Ворона дома Найтрей.

https://i.imgur.com/Hzq7SK5.png https://i.imgur.com/A1QaYzc.png https://i.imgur.com/wlFwaF0.png

「 it’s waiting in shadows  」

Он знал: его преданность ненормальна.
Фанатичная и слепая, она вкрадчивым шёпотом въедалась в сознание, гипнотизируя, отметая все доводы благоразумия, заглушая собственный голос. Которого у него никогда и не было.

Он знал это и раньше.
Он знал, но не хотел об этом думать. Игнорировал, отметал, перекрывал другим — чем угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза, лишь бы не спотыкаться о собственное прошлое, которого не-помнил. Предпочёл забыть. Ведь это было неважно, так неважно.

Он — боялся.
Боялся узнать правду. Боялся вспомнить. Боялся своего прошлого. Себя.
Боялся и не хотел вспоминать. Отказывался, противился — бежал, что есть мочи, крепко зажмурив глаза и заткнув уши.
В конце концов, Гилберт просто трус. Всё тот же мальчишка — инфантильный и безвольный, будто бы и не видевший, не знавший мира, только разве что научившийся принимать маску равнодушия и хладнокровия: это ведь так удобно.

Он всё такой же.
Всё тот же Гил, что и десять лет назад. И будто бы это не он спускал курок в тех, кого называют товарищами, союзниками — абсолютно спокойно, не меняясь в лице. Будто бы это не он наблюдал за чужой смертью с отвратительным безразличием: за тем, как холодная сталь раздирает плоть, протаранивая кости и застревая. Не он — видел последние минуты ещё-живых, но в кого уже цепко вцепились костлявые пальцы, неумолимо утягивая за собой, бесстрастно и глухо к чужим мольбам. И не он просыпался посреди ночи от кошмаров, в которых видел истекающих кровью, с пробитым виском, с багровыми разводами на слишком-белой рубашке: «За что? Почему? Почему ты не спас? Почему — убил? У меня была дочь. Я должен вернуться домой. Пощади. Помогипомогипомоги, умоляю

Потому что всё это неважно.
Совершенно.
Это просто необходимость — не более того.

Но Оз был прав. Как же он был прав:
Гилберт совершенно не изменился. Только теперь в нём не было ничего чистого, не осталось ничего светлого.

「 Используй других, ради собственных целей. 」

Только теперь его руки — по локоть в крови.

Используй «друзей», используй брата, которого не помнишь — не помнил — боялся [ не хотел? ] вспоминать: вычеркнул из жизни, точно дурной сон, «очистил совесть», избавившись от бесконечных чувства вины и неизбежности. И никогда — никогда — не показывай как тебе на самом деле страшно, сколь сильны твои неуверенность и сомнения. Не показывай — насколько сильно тебе на самом даётся [ давалось? ] всё это не-просто:
Как выворачивает наизнанку и после — хочется проблеваться. Как выкуриваешь одну сигарету за другой и мелкой дрожью бьёт пальцы. Как пытаешься смыть чужую кровь с ладоней — безуспешно: она въелась и разъедает кожу — так кажется — она напоминанием, шрамами. Наказанием.
Как скребётся внутри не-спокойное, тошнотворное, глухой агрессией и само-ненавистью, забытыми осколками памяти режет по старым шрамам. Оно мечется-мечется-мечется, бьётся о рёбра, когтями цепляется за кости, требуя, не находя себе места-выхода: выпусти, выпусти меня отсюда. Вспомни, нет, не вспоминай, забудь. Спрячься, беги, раскрой глаза, не будь глупцом. Оно, глумливое, ядом топит кровь и выдыхает насмешливое где-то в подкорке сознания: «Посмотри, полюбуйся — вот оно, вот он ты.»

В нём не осталось ничего. Ничего, что он мог бы преподнести своему господину. Ничего кроме силы, что должна была помочь защитить: и это единственное, что было важным — его, Оза Безариуса, жизнь. И ради этого он готов был разрушить себя до самого основания, разобрать на кусочки, вычленить-вырезать-избавиться от всего лишнего, мешающего, делающего его слабым. Он готов был опуститься на самое дно, пока не коснётся его лопатками — ещё глубже: задохнуться темнотой и холодом, заковать себя в цепи, но — стать сильным.

Он был готов на всё
[indent] ради
[indent]  [indent] своего
[indent]  [indent]  [indent] мастера

Пожертвовать всем, что есть — телом, душой.
Цена не имела значения, важно было только одно: достигнуть цели.
Потому что Гилберт — не изменился: и если «свет» не может соединить их, то он ступит во тьму. И если закон не может помочь, то он пойдёт против него. И если надо — он наступит себе на горло, будет работать с тем, кто ненавистен и кого презирает.

Гилберт знал, прекрасно знал. И сейчас он мог себе в этом признаться.
Он нутром чувствовал: это на подсознании, на чистых инстинктах — в этом нет ничего нормального, правильного и естественного. Но пятнадцать лет, пятнадцать лет — не достаточный ли срок, чтобы стереть границы, чтобы сослужить службой не просто господину твоему — другу?

「  Другу. 」

Гилберт никогда не позволял себе произносить это вслух. Точно бы боялся, что озвученное может разрушить всё — хрупкий фундамент осыпется, сон развеется. Гилберт всегда считал, что был того не достоин. Такой, как он, не имеет права называться другом. Не имеет права быть рядом с тем, кто спас ему жизнь. Такой как он — слуга, найденный, подобранный точно щенок бездомный. Такой как он — предавший дом Безариусов.

Но всё равно.
Всё равно — он хотел быть им для Оза.

Но: ничего не изменилось.

Гилберт думал так даже сейчас. Особенно сейчас.
Понимая. Вспоминая. Осознавая всё, что он сделал в этой и прошлой жизнях.

Сердце глохнет. С силой бьётся о кости и срывается с ровного ритма. Сердце — обтянуто колючей проволокой, болезненно сжимается, мечется. Лицо искажает ломанная улыбка:

Ты такой трус, Гилберт Найтрей.
Десять лет. Целых десять лет ты бежал от правды, от самого себя. Кого ты защищал? Мастера? Брата? Себя.

Гилберт чувствует, как задыхается.

Как он мог?
Как он мог подумать о том, что Винсента никогда и не было, не-существовало?
Как он мог забыть, что Винсент — его брат.
Как он мог
[indent] подумать о том
[indent]  [indent] чтобы оставить его одного
[indent]  [indent]  [indent] бросить

Палящим стыдом — под рёбрами. Чувством собственной ничтожности. Ирреальностью происходящего и подступающей истерией.
Натянутые до предела струны — лопаются. Одна за другой, хлёстким ударом, не-обратимостью. Гилберт чувствует, как внутри что-то ломается, трещит — осыпается издёвкой к его ногам: оно стоило того, скажи? Гилберт чувствует, как задыхается. Снова. Он давится воздухом, забывая как дышать, чувствует нарастающую панику. Он хочет разодрать собственную грудь, вывернуть-переломать рёбра — в крошево. Не чувствовать. Не-быть. Он хочет сжать в пальцах сердце, до хруста в костяшках пальцев:

Он не достоин всего этого.
Не достоин брата, которому сейчас не мог даже в глаза посмотреть.
Не достоин господина, мастера, на которого поднял оружие.

「 Он стрелял в Оза.  」
Осознание пробивает виски, выкручивает острой болью, отзывается хриплым выдохом.
Неважно сколько пройдёт лет: десять, сто или двести — некоторые границы разрушить невозможно.

Он стрелял в него.
И это — контрольным ударом, пробивая надломленное насквозь, почти заставляя согнуть хребет, захлебнуться собственной никчёмностью, неотвратностью происходящего.

Гилберту кажется, что он сходит с ума.
Всё это больше походило на сон. На дурной, дрянной сон. И как бы хотелось, чтобы так это и было. Чтобы не было всего этого, чтобы память раздробленная не пробивала насквозь. Ведь так не бывает. Не бывает, что жизнь твоя начата была сотни лет назад. Ведь не может быть, чтобы ты был столь ...

Он стрелял.

Клялся в верности.
Клялся в верности — дважды.
Пытался сделать всё ради него. И дело совсем не в привычке, не в иррациональных, ненормальных инстинктах — не только в этом: то благодарность, то уважение и желание — тоже — быть другом ему.

Но ты никогда не мог всё сделать как надо, да, Гилберт?

Стрелял.
Стрелялстрелялстрелял.
Этой самой рукой, что должна была защищать, что всегда готов протянуть — помочь: подняться, подхватить, удержать.

Этой самой рукой.

Цепи, что так долго удерживали — звоном к ногам. Сердце, кажется, всё же проламывает кости, выкручивает их, заставляя пробить грудную клетку, выворачивая всего его наизнанку насмешливым, фатальным и неприглядным. Мнимое спокойствие рушится в одно мгновение, точно по щелчку пальцев — срывается прочь вместе с очередным порывом промозглого ветра. Гилберт поднимает лицо к небу — равнодушному ко всему и тёмному, что смотрело с высока, не мигая. Холодные капли дождя обжигают кожу, ломанная улыбка искажает лицо ещё сильнее. Гилберт ничего не слышит: только гул в ушах, отголоски воспоминаний и собственное неровное сердцебиение, что срывалось, беспокойное, не находя себе места — успокоения.

— Это не сон.

Едва слышно, одними губами, болезненно сведя брови вместе — он обращается к Винсенту.
Винсенту, что всегда был рядом.
Винсенту, что сейчас казался слишком обеспокоенным, взволнованным.
Да, всё правильно. Именно так, так всегда и было и это он, Гилберт, только он не видел ничего, кроме того, что хотел видеть. Это он, Гилберт, раз за разом отталкивал его, собственного брата.

「 И оттолкнёт снова. 」
В этом стоило бы признаться хотя бы себе, хотя бы сейчас. Не будь таким жалким.
Гилберт хочет рассмеяться. Надрывно, выпуская наружу то, что разъедало, выжигало, отнимало воздух.
И он — смеётся.
Смеётся, точно бы это могло помочь не захлебнуться собственными эмоциями. Смеётся, точно бы это хоть как-то могло помочь.
Смеётся, срываясь, позволяя себе это: истеричным, совершенно не-адекватным — громко и долго, до хрипа, до боли, до скрежета зубов после, резко замолкая, рухнув и ударяясь коленями о землю.

Что у тебя осталось, Гилберт?
Что ты будешь делать теперь?
Ты потерял всё. Ты потеря самое главное.

Ты ничего не смог сберечь и никого не смог защитить.
Ты не смог защитить его.

Гилберт никогда ещё не чувствовал себя столь слабым, столь отвратительно жалким — сломанным, сломленным, опустошённым. И это — приступом раздражения, злости, что прогоняют всё остальное. Это и беспокойство Винсента. Потому что оно — напоминанием, что розгами по спине, раздирая кожу в мясо, до самых костей, заставляя дёрнуться-выгнуться, глубоко вдохнуть, проглатывая невыраженное, сжирающее: посмотри на себя, Гилберт — ты так жалок, что это даже не смешно, уже — нет; прекрати, не отворачивайся, не смей — хватит бежать.

Гилберт вымученно улыбается и закрывает глаза.
[indent] Вдох.
[indent]  [indent] Выдох.
Пальцы сжимает на запястье левой руки — до боли, до побелевших костяшек пальцев.

Всё ведь на самом деле просто.
Решение приходит неожиданно, столь ясное и правильное, что всё наконец-то встаёт на свои места.

「 Знаешь, Винсент. 」

От былой истерии, неуверенности и надломленности не остаётся и следа — оно сменяется непоколебимой решимостью и Гилберт выкрикивает одно единственное, срывая голос окончательно: «Ворон!» — жёстким требованием, хрипом.

「 Знаешь, Винсент. Мне столько всего нужно тебе сказать. 」

Ему не нужна эта рука. Ему не нужно это тело, если оно — против мастера. Ему не нужно ничего, что может снова причинить ему вред. Не нужна власть, не нужно прошлое, что сдавливает шею удавкой, не давая возможности дышать. Ему не нужно ничего, но:

「 Ты, Винсент — нужен. И никогда больше я не отвернусь от тебя. 」

Ложь. Хлёстко, ухмылкой — едким голосом в голове: ложьложьложь.
Всё это — ложь.
Ведь то, что ты решил, хочешь сделать — хуже. Ведь это перечеркнуть всё, что было и есть. Это — совсем не тоже самое, что отрицать, но быть рядом: пусть и столь обманчиво, хлипко и хрупко, но — рядом. И ты понимаешь, прекрасно всё понимаешь и осознаёшь: вы не можете быть на одной стороне. И именно сейчас, когда ты знаешь всё, когда ты нужен, как никогда — не обманывайся, что это не так, что не видишь и не замечаешь — ты собираешься сделать то, что оборвёт последние нити, объединяющие вас.

[indent] Ты требуешь суда.
[indent]  [indent] Ты требуешь суда — у Ворона.

Ты готов отказаться от всего. От всего, чего достиг за десять лет: от дома Найтрея, от брата.
А что потом, Гилберт? Будешь цепляться за подолы чужой одежды, в надежде удержать — не отпустить, не позволить уйти. Протянешь руку — если останешься жив — как когда-то тебе протянул мастер.

Но простит ли он?
Простит ли тебя Винсент?
И протянет ли руку в ответ?

Ведь это — предательство.
Ты можешь прикрываться красивыми словами и оправдывать себя, но сути оно не изменит и действительность останется той же.
Но ты не готов. Не готов терять его. Не готов терять хоть кого-то. Но ты не хочешь выбирать — ты хочешь удержать, сохранить, спасти [ как глупо и самонадеянно ] их обоих.

Гилберт улыбается. В этот раз мягче — ему.

Ведь именно поэтому ни разу — тогда, в давно забытой, совсем другой, будто бы и ненастоящей жизни вовсе, он так и не смог бросить его. Сколько бы не думал об этом, столь постыдном, сколь бы даже не пытался. Гилберт просто — не мог. Как он мог оставить его одного?

Как он может отвернуться от него теперь?

「 Ты не подумай, Винсент: я не бросаю тебя, ни за что не брошу.
Но ... извини. 」

СВЯЗЬ:

А ...

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

Сердца Пандоры.

Отредактировано Gilbert Nightray (2020-08-20 11:55:11)

Подпись автора

Сюжет:
and you know