Винсент Найтрей ⋯ Vincent Nightray

Pandora Hearts ⋯ Сердца Пандоры 

ВОЗРАСТ:

23 года

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Дитя дурного предзнаменования, Баскервиль по праву рождения, приёмный сын дома Найтрей, агент Пандоры, слуга Лео Баскервиля, однако сам утверждает, что всегда будет на стороне Гилберта и только Гилберта

https://i.imgur.com/0LsvCAq.png  https://i.imgur.com/OBF8xbJ.png  https://i.imgur.com/UvdRxg7.png  https://i.imgur.com/Au56u5X.png

«Знаешь, Гил, все эти пятнадцать лет я жил только ради того, чтобы стереть себя! Поэтому я совершил всё, что совершил: чтобы единственным путём исправить всё, что я натворил, стало стирание моего собственного существования. Я сделал всё, чтобы кроме этого пути у меня ничего не осталось.»

Твоя история
Биография

Дитю омена, отвергнутому и проклятому самой Бездной, не нужно было рождаться. Вестник несчастья не должен был существовать. Ибо только по его вине, по вине одного Винсента, женщина, благодаря которой он появился на свет, продала его за гроши в цирк уродцев, вместе с ни в чём не повинным братом. А всё из-за его непозволительного уродства, из-за того алого глаза, сквозь который словно бы дьяволы лицезрели на этот мир из глубин потустороннего мира. И почему только мать просто не убила его. Ведь если бы не Винсент, то старший брат не сидел бы с ним, запертый в клетке, грязный и побитый, истощённый и замученный, на потеху публике, презирающей само их существование сквозь брань и насмешки. Если бы не он, Винсент, то Гил бы точно был окутан теплом места, именуемым домом, и, наверное, играл бы с каким-нибудь котенком, который, может быть, и не валялся бы дохлым в заброшенном переулке близ места унижения и гонения не удавшихся людей. Если бы не он, Винсент. Если бы его только не было. Если б только Гил был бы один, то тогда бы, может, и ведал бы о той самой любви, которая ему даже и не снилась в самых счастливых снах. Но Гил — не один. С ним был, есть и будет Винс, и это главное несчастье, которое дитя дурного предзнаменования принесло в этот мир. Свою. Собственную. Жизнь.

Как же так случилось, что его проклятье стало и проклятьем самого теплого человека для него в этом мире?! Ведь это он был виноват в том, что был рождён таким. Уродливым. Ненормальным. Другим. Почему, почему его не убили до того, как он сделал свой первый вдох? Только он виновен. Но хозяева, как и все прочие люди, ненавидели не его — ненавидели их обоих. Одинаково. Равнозначно. Презирали, избивали, морили голодом, относились к ним хуже, чем к крысам, как к ничтожествам, как к предметам. Его самый дорогой человек, его единственный брат этого не заслуживал.

Казалось, этот порочный круг никогда не закончится. Но однажды из ниоткуда взялся свет, что немым шепотом, невесомыми каплями, прикоснулся к Гилу, поселился у него в груди. Брошенные всеми дети не могли и помыслить о существовании такой красоты, такого света, золотистого и удивительного, взывавшего к Гилу чужими, не принадлежавшему живым, мольбами. Этот зов манил братика за собой, но крохотному Винсенту было страшно сбегать от тех, кому они были проданы, кому принадлежали их жизни, ведь если они будут пойманы — их накажут, жестоко, безжалостно. Случатся непоправимые ужасные вещи. Сам Винс бы всё вытерпел, он бы даже не плакал, старался бы сдерживать слёзы, ради брата, но, если Гила снова ударят из-за него... Но ведь Гил не боялся, и Винс поверил Гилу. Гилу, которому он будет улыбаться озорной детской улыбкой, невзирая на любые тяготы и невзгоды. Искренне. Ему одному. Всегда-всегда. И он будет радоваться своей жизни. Будет пытаться. Ради него. Потому что Винс любил его, своего брата, больше всего на свете. Гил был единственным в этом страшном жестоком мире, что вообще можно было любить.
И они сбежали, они скитались с места на место, из города в город, но куда бы ни ступала нога ребёнка с глазами несчастий, он везде был гоним натиском брошенных камней, осмеян ранящим словом, сбит с ног непосильным толчком. И единственным шансом выжить оказалась возможность стать живой игрушкой в коллекции тех, кому уже было нечего хотеть, кто кичился, наведываясь друг другу на званые балы, дабы похвастаться редким экспонатом под названием «вестник несчастья». Тот же цирк уродцев, но с более искушенной публикой, сливок высшего общества. Но они сбегали и от них, от одного за другим, раз за разом, обворовывая своих господ и скитаясь дальше. Пока не добрели до столицы.

Но и Саблие не стало исключением. Люди пытались сделать больно Винсенту, но Гилберт защищал его от них, даже если сам попадал под камень и кулак. И в один из одинаковых, точно таких же, повторяющихся, как и все остальные, дней, когда Винсент, в очередной раз избитый, обессиленный под натиском обезумевших горожан, рухнул посреди переулка, а Гилберт больше не был в силах огрызаться на злобу людей, на их защиту встал он, единственный человек, который заступился за них за всю их недолгую жизнь. Человек, первый из всех, не испугавшийся проклятия алого глаза — не убежавший, не ударивший, не толкнувший и не обозвавший, не ткнувший пальцем, не бросивший камень. Странный господин, который назвал его, не такой как у всех остальных, красный глаз — красивым. И даже состриг ему волосы, обнажив всему миру это уродство, которое сам Винсент так тщательно и безуспешно скрывал за стеной из клоков светлой челки. Разве можно было полюбить глаз, от которого он, Винсент, мечтал избавиться всей душой? Избавиться от себя. Но не мог. Ведь это так страшно — быть без Гила, и не быть без него.

Именно господин Джек привел их, двух бездомных сирот, в поместье Баскервилей, дал им кров. Дал им место, которое они могли назвать своим домом. Но и здесь череда несчастий, что приносит дитя омена, не остановилась. От Алисы, Винсент узнаёт, что Гилберт избран новым вместилищем для души главы Баскервилей, и как только произойдёт обряд — Гил умрет. И тогда перед плачущим Винсентом, не сумевшим отыскать брата, является странная женщина, что открывает тайну, способную спасти Гила. И дитя несчастий, ведомое желанием спасти самое дорогое, по воле, наказанной ему, срывает церемонию наследования и передачу цепей следующему «Глену», открывает врата в саму Бездну, исполнив своё предназначение, предрешённое самой судьбой — явившись причиной трагедии, которую в дальнейшем нарекут Саблийской.

Очнувшись посреди моря алого цвета, в котором купались надломленные тела, посреди безумия, трупов и крови, и собственных слез, эха хохота, что принадлежало не ему и ему, Винсент тронулся рассудком, скитаясь по особняку Баскервилей в поисках брата, беседуя с телами умерщвлённых насильственной смертью, выкалывая им глаза. Минуя мёртвую Алису и умирающего Джека, Винс обретает искомое, Гила, утратившего сознание, после чего вместе с целым городом становится узником самой Бездны. 

Спустя сто лет после Саблийской трагедии Бездна извергает Винсента в реальный мир из врат герцогского дома Найтреев. Его, едва живого, приводят к герцогу Бернарду Найтрею, и чтобы выжить, Винсент «обменивает» своё усыновление на информацию о событиях столетней давности. Узнав о том, что Гил также явился из Бездны, Винсент уговаривает Бернарда усыновить его старшего брата, перевешивая чашу весов в свою пользу открытием истинной причины невозможности ни одного из наследников Найтреев заключить контракт с Вороном: никто кроме Гиберта не способен заключить контракт с этой цепью, ибо Ворон был привязан к Гилу со времен обряда становления «Гленом». Годы шли, но Гилберт так ничего и не вспомнил о своём прошлом. И Винс был счастлив. Как же Винс хотел, чтобы Гил никогда об этом не вспоминал больше. Не вспоминал прошлого, где его старший брат страдал из-за того, что Винс существует.

Найтреи, Пандора или Баскервили — это не имеет значения, Винсент будет использовать их. Всех до одного. Ради Гила. Только ради этого он связался с Баскервилями, заключил нелегальный контракт с Деймосом и убил своего названного старшего брата и его дядю, вознамерившихся избавиться от его драгоценного старшего брата, а затем напал на самого Гилберта и вступил в Пандору, дабы замести все ниточки, ведущие к нему и к брату, отвести от себя подозрения после становления легальным контрактором.
Убийство контрактора Грима, Уильяма Веста, угрожавшему опасностью Гилу, похищение Шерон Рейнсворт, дабы обменять её жизнь на воспоминания, полученные Ксерксом Брейком от Чешира, всё, чтобы уничтожить эти воспоминания, всё, чтобы оградить Гила от них. Всё ради любимого старшего брата.

Свидания с Адой Безариус, дабы подобраться в вратам этого дома как можно ближе, заполучить ключи; уничтожение печатей, способных освободить душу Освальда Баскервиля и тем самым возродить «Глена», и наконец, служение новому «Глену» Баскервилю, слуге погибшего Элиота, Лео. Всё это было сделано ради Гила. Винсент пойдёт на всё, чтобы исправить главную ошибку всей своей жизни — при помощи силы Бездны он должен стереть себя со страниц истории и подарить брату новое прошлое, преисполненное счастьем и ничем более. Прошлое, в котором нет его.

Характер

Иному, не прокаженному, но много хуже в глазах целого мира, Винсенту не посчастливилось явиться на этот свет отмеченным клеймом дурного предзнаменования — алым оком. Приняв легенды за чистую монету, обыватели верили — то было Дитя, несущее одни несчастья. Все беды и трагедии — вина его существования. Отверженный целым миром, Винсент был возненавиден с первых секунд жизни всем сущим и всеми живыми. Всеми, кроме него.

Холод, голод, боль, унижение, не нужность, гонение и людская ненависть — он бы всё это вытерпел. Всё, лишь бы старший брат всегда держал его за руку. Ведь Гил для него был путеводной звездой, что теплее солнца согревала его в самые снежные ночи, что переполняла осязаемым воплощённым смыслом его неправильное и оттого незаслуженное существование, то, которое и вовсе не должно было быть. Гилберт был этим смыслом. Всегда, сколько Винс себя помнил. И он цеплялся за него, держался как за спасительную соломинку, не готовый выпустить своих крошечных пальцев из его таких же крохотных ладоней и рухнуть в пропасть. Вместо этого, он тянул брата за собой.  Но ведь брат хотел оставить его, уже много раз. Винсент знал это. Винсент и не спал вовсе, лишь претворялся, всякий раз, когда Гил оставлял его. Нет-нет, не бросал, оставлял. И то было самым правильным. Почему только он не сделал этого раньше. Почему возвращался раз за разом. Винсент был счастлив этому. По-настоящему счастлив. И при этом печален. Ведь это так страшно — быть без Гила.  Но крупица за крупицей,  это угнетало и пожирало его изнутри, опустошало, обращаясь в непробиваемые скалы собственной вины за все смертные грехи в этом мире: если бы Винса не было, если бы Винс никогда не рождался, то самому дорогому Винсенту человеку было бы легче. И мир стал бы теплее. Без него. Правда, ведь, правда, Гил?

Это всё он. Он виноват в том, что живёт.  И Гил страдает только потому, что он есть. Если бы только его простили за то, что он существует, и освободили от этой ноши, хотя бы кто-нибудь. Но умирать так страшно, остаться без Гила. Если бы только Гил сумел простить за это, если бы только мог, тогда, быть может, маленькому Винсенту бы стало немного легче.

Люди ненавидели Винсента, Винсент, к которому давно пришло осознание причин ненависти к нему, ненавидел людей в ответ. В этом огромной пустыне, преисполненной обоюдной ненавистью, маленький Винсент дорожил одним только Гилом. Но господин Джек стал вторым человеком в жизни Винсента, которого он беззаветно полюбил. В ответ. Ведь господин Джек первым полюбил его! Таким, каким он был, какой он есть. Точь-в-точь как Гил. И Винс был так счастлив рядом с Джеком и Гилом, маленький отверженный всеми и никем никогда не любимый ребёнок наконец получил то, о чём когда-то не мог и мечтать: он почувствовал себя самым обычным и нужным. Он познал искру настоящей любви, и не хотел её отпускать, не утруждаясь себя сдерживать, давая волю чувству ревности, собственничества и эгоизма: по сравнению с Гилом и с Джеком все прочие люди казались пустышками, неживыми куклами. Но его любимый господин Джек всегда-всегда говорил о девочке по имени Алиса, которая, как и все окружавшие его люди, ненавидела его и обзывала из-за глаза, отличавшегося от глаз других, обвиняя во всех несчастьях. Ненавистная Алиса, у которой, в отличие от них с Гилом, было всё, о чём ребёнку только можно было только мечтать, не такая же как Джек, а такая же как все они. Все те, кто поднимал на них руку и швырялся камнями. Такая же как те, кто бил Гила из-за него. Это из-за неё, из-за неё Гил снова заступался за него, за Винса. Почему Джек так любил её? Почему Джек любил её больше, чем его? И Винс возненавидел Алису, всей душой. И решил ненавидеть всех тех, кто расстраивал Джека и причинял Гилу боль. И тогда его ненависть к Алисе воплотилась в необратимую жестокость, жертвами которой пали ненавистные ему игрушки и продолжают падать и по сей день. Игрушки, которые так любила эта дурацкая девчонка. Игрушки, которые он потрошил, разрывая плюш по швам, выворачивая всё их ватное нутро наизнанку. И даже сейчас ему жизненно-важно кого-то или что-то мучить. Ведь люди ненавидели Винсента. И Винсент отвечал им взаимностью. Отвергая их первым. Именно поэтому он выколол глаза коту Алисы, не испытывая чувства вины и угрызения совести. Отныне никто не причинит боли ни ему ни Гилу, никто не посмеет обижать Гила, а если и посмеет — то получит в ответ сполна.

Но дитя, приносящее несчастье не могло даже вообразить, что его ждало, насколько боль и страх могли искорежить его и без того извращенную душу несчастного и побитого судьбой создания, куда его заведёт отчаянное желание спасти единственного дорогого человека. Открыв врата Бездны, рассудок Винсента помутнел. Все эти мужчины и женщины, изрезанные, окровавленные, мертвые — начали казаться ему не настоящими. Бесполезными дурацкими куклами — все неживые, все! Все получили то, что заслужено. Кто же это сделал тогда с ними, кто? Ведь это был не он. Или он. Из-за него. А вот и нет! Ненастоящие! Все кроме Гилберта. Всё ради Гилберта. Это всё не он, ни в чем был не виноват, он ведь просто хотел защитить Гила. И он бы всё вынес, всё вытерпел, если бы только Гил был рядом. Всегда-всегда. Если бы только Гил был счастлив. Но ведь Гил будет счастлив только тогда, когда из его жизни исчезнет Винс. Только тогда, когда Винс не просто перестанет существовать, а когда Винса бы не существовало и вовсе никогда, вообще, как человека, как феномена, как явления, как души. Столько людей погибло из-за него, и если бы его не было, то Врата бы никогда не открылись… и Гил… И тогда бы Гил…

Поэтому, именно поэтому все эти пятнадцать лет после возвращения из Бездны Винсент будет жить только ради одного. Чтобы стереть себя из этого мира. Именно поэтому, он может делать всё, что угодно, всё, что взбредёт ему в голову. Аккуратно, расчётливо. Он не жаждет ничего, кроме счастья для Гила, он не боится смерти, у него нет желания жить, хоть и глубоко внутри душа его не знает покоя и ищет прощения.

Ему нет нужды беспокоиться ни о чём и ни о ком, кроме Гила. Он должен оградить его, защитить его. От врагов, от всего, что способно навредить ему, от воспоминаний, что причинят ему боль, от себя самого. Он умело плетет заговоры и интриги, перевешивая чашу весов в свою пользу и в пользу Гила, он беспрестанно примеряет на лицо обходительные и внушающие доверие маски, украшенные обворожительной улыбкой и обаятельным смехом, он использует своё положение, очарование и, чего греха таить, красоту, и хотя женщины боготворят его, сам он их презирает, использует, испытывая жалость и отвращение, необходимость запятнать, опорочить, сделать своей игрушкой, не чураясь и поднять руку. Так было бы и с Адой Безариус, которую Винсент хотел использовать, чтобы добраться до ключа от врат дома Безариусов. Столь утомительная, пустая, надоедливая, невыносимая, она просто раздражала его всей своей сутью. Но всё же, сам не понимая причины, не признавая, отвергая эту самую причину, он почему-то делился с ней самым сокровенным — своими мыслями, всем тем, о чём не знал даже Гил, и неосознанно защищал её. Ещё немного, и можно было бы счесть, что она и вовсе была другой, не такой, как все они, но Винсенту было проще обманывать себя и отрицать эти мысли, отгонять их прочь. Мысли о том, что кому-то необходимо его существование. 

Он хитёр и умен, хладнокровно и расчётливо убивает тех, кто несёт угрозу. Он обводит вокруг пальца всех, кого только можно использовать в личных целях, искусно лавируя между двумя противоборствующими огнями — Баскервилями и Пандорой. Ведь в конце его будет ждать награда — спасение Гилберта от него самого. Избавление. Он так ждёт этого, и с каждым вдохом приближает себя к прекращению собственного существования на страницах истории.

Но сколько бы лет не прошло со времен трагедии в Саблие, Винсент по-прежнему продолжает смотреть на мир глазами не знающего покоя ребёнка, что приносит несчастья. Вина собственного существования по-прежнему преследует его: в страхе того, что Гил всё вспомнит, в страхе того, что его так и не выцветшие воспоминания снова и снова будут представать перед глазами, обезумевшим детским хохотом, его собственным, измазывая его руки алым и обдавая тело запахом крови. И тогда в его руках оказываются ножницы, и он, так же, как и в детстве, разделывается с игрушками, шторами и постельными принадлежностями, а порою и испытывает необходимость с садистским наслаждением пытать и мучить. Особенно тех, кто посягнул на неприкосновенность его дорогого брата.

Он относится к своему окружение как к ничтожествам, лицемерно огибая улыбкой острые углы, но ни в коей мере не недооценивает противников. И хотя Винсенту по большей частью неважны чувства других, и у него нет никого, дороже, чем Гилберт, всё же для него есть вещи, имеющие сакральное и святое значение. Семья. Винсент презирал Бернарда Найтрея, за то, что он использовал собственную жену и детей в своём эксперименте с цепью Шалтая-Балтая. Винс испытывал отвращение и к своим названным родственникам, не признававших их с Гилбертом, считавших их второсортными, недостойными вхождения в дом Найтреев. Но он искренне полюбил Элиота. Только благодаря нему, честному и благородному, непохожему на своих алчных братьев, их с Гилом жизнь не превратилась в обособленный ад вновь гонимых и отверженных. Только потому, что все эти годы пребывания в особняке Найтреев Элиот был рядом с ними, незаметным хвостиком преследуя их в неподдельном желании подружиться и сблизиться, Гил улыбался по-настоящему искренне, а большего тогда Винсу и не было нужно. И возможно именно благодаря этой глубокой душевной связи между Элиотом и Лео, Винсент поверил в последнего, преклонив колено перед новым «Гленом», поклявшись ему в безоговорочной верности и искренне уверовав в то, что его новый господин исполнит его  единственное желание. Навсегда сотрёт его из этого мира.

Поиски собственного исчезновения стали самоцелью, а слова человека, ради которого он пошёл на всё это, обрубая для себя все пути для отступления — звучали как издевательство, не вызывали ничего кроме отрицания. «Я рад, что ты есть» — даже если это было правдой, даже если бы он поверил в это на секунду, это не меняло того факта, что Винсент не хотел, чтобы Гилберт всё вспомнил, ведь самое невыносимое для него — это видеть Гила, терзаемого прошлым. Снова и снова. Прошлым, в котором его старший брат страдал из-за того, что младший появился на этом свете. Гил говорил, что даже если бы Винсент стер себя, это никогда не сделало бы его счастливым, потому что без него, Винсента, никогда не будет того Гила, которого он так отчаянно пытается защитить. Но… Обратного пути не было. Гил уже отрекся от того, чем он является. Отрекся от его, Винсента, существования. Поэтому, именно поэтому, он по-прежнему нуждался в том, чтобы его стерли. По-прежнему хотел всё исправить, ведь если бы не было его, то…

Но эти слова! «Как бы ты не тянулся к прошлому, для тебя там нет места» — так сказал тот проклятый шляпник, не позволивший ему умереть. И эти слова напрочно задели за то живое, за то, оставалось в нём помимо желания смерти: в какой-то момент он вспомнил, осознал, что было и ещё кое-что, что связывало его с этим миром и помимо Гила. Клятва, данная этому человеку. Его Господину. Нет, не Глену. Ведь он поклялся защищать не Глена, а Лео, с этого самого момента избрав для себя судьбу истинного Баскервиля, таким, какими жнецов задумывала сама Бездна. И поэтому, он отныне не мог умереть. Так действительно ли он хотел исчезнуть? Чего он хотел? Чего?! Счастья для Гила, но для себя… прощения. Он всегда желал, чтобы его простили, но это было тем, чего ему никто дать был не способен. Ни Гилберт, ни Джек, ни Лео. Это было тем, чего он никогда не заслуживал. Ведь всё это время дитя, приносящее несчастья, искало для себя место, пусть самое крохотное во всём мире, где бы могло плакать, не в одиночестве. И он обрёл его –человека, который всё ему простил: несмотря на всё, что он сделал, она, Ада Безариус, всё равно хотела однажды встретить его. Почему, почему она пыталась быть рядом с ним? Когда он такой? «Не исчезай», — почему, почему Гил сказал ему это? 
Потому что они оба были рады, что он существует. Как и теперь сам Винсент.

Цепь

Легальный контракт: Соня
Гигантская мышь с голубовато-сиреневой шёрстью, напоминает заводную игрушку. На спине находится металлический ключ, кончик хвоста украшен розовым бантом. Глаза и линия "позвоночника" зашиты швом в виде креста. Способностью сони является погружение в глубокий сон, а необходимым условием является касание контрактором головы объекта воздействия. Поскольку Винсент заключил этот контракт относительно недавно, он не до конца контролирует эту цепь, из-за чего сам частенько засыпает под её действием в самых неожиданных местах и буквально отключается от действительности, падая, где стоит.

Нелегальный контракт: Деймос
Также известна как Королева Червей или (истинный) Охотник за головами. В прошлом — Миранда Барма, обратившаяся в цепь после попадания в Бездну. Деймос представляет собой огромный конский скелет с продолговатым, увенчанным двумя козлиными рогами и хищной пастью, черепом, и двумя лезвиями, напоминающих костяные крылья, которыми цепь обезглавливает свои жертвы. Винсента и Деймоса связывает «особенный» контракт: цепей влечет к тем, с кем они некогда были связаны – именно Миранда поведала Винсенту о том, как открыть Врата Бездны, поэтому, Винсент является заложником этой цепи.

Дитя дурного предзнаменования: Винсент является своеобразным сбоем в матрице, созданием, которого нет в поворотных точках подготовленных присяжными летописей для каждого из миров, абсолютная ошибка, рожденная по прихоти ядра бездны из-за влияния на него вероятного следующего "Глена" — Гила. Винсент, являясь одновременно одним из Баскервилей, призванных хранить равновесие в Бездне, сам того не понимая, способен вступать в контакт с ядром, именно из-за этого сто лет назад ему удалось открыть Врата Бездны, что привело к знаменитой Саблийской трагедии, а затем и повстречать ядро, Волю Бездны.


Шарк, шаг, пошатнулся, хлюп, сквозь «хи-хи», щедро размазав ножкой по полу жидкий плюш выпотрошенных и сломанных кукол, наряженных в затейливые наряды. Кто же тут играл в бал? Их здесь столько, столько здесь! Гораздо больше, чем у той дурацкой Алисы! И все неживые - все! Все получили то, что заслужено! Ужасно! Бедняжечки, какие бедняжечки! Кто же это сделал с ними, кто? Это всё тоже, тоже он виноват? Они… ненастоящие! Все здесь - игрушки, кроме Гилберта.

Гилберта, тяжело дышавшего, но ведь дышавшего же, обмякшего на чужом, хотя и на самом-самом родном хрупком плече. Винс так трепетно, так трогательно и крепко поддерживал его за руку, взвалив на свою тоненькую шею тяжёлый груз в образе своего самого дорогого человека. Он шёл с ним пошатываясь, то покачиваясь, то вприпрыжку, но ни на секунду не отрывая от себя своё сокровище даже и на дюйм, ведь всё это, всё это было только ради него. Гила спасти. Он хотел. Касание. Вспышка. Открывающиеся врата. Темнота и удар. А потом… море! Целое море красной жижи - цвета его проклятого правого глаза, в котором все они развалились, скорчив страшные-престрашные рожи! Они. Самые некрасивые куклы, которые он видел. Дрянные. Гадкие. И он распарывал их, потрошил, разрывая их плюш по швам, выворачивая всё их нутро наизнанку. Разве поступать так с уродскими куклами - плохо? Разве он плохой? Он не виноват… Это не он. Он просто хотел… Они же уже и не живые вовсе!

– Хи-хи…

Они с Гилом шли и всё шли, точнее, шёл он один, волоча на себе уставшего и оттого уснувшего брата. Винтовая лестница, похожая на лестницы в башне той поганой девчонки, была длинной, но где-нибудь у неё да будет конец. Только вот ноги, почему-то почти не слушались, будто деревянными стали, а ведь ещё даже не вечер, чтобы спать, или спят по утрам, а может в обед уже ночь? Но он ни за что не отпустит своего братика, даже если собственные руки уже дрожат, как тряпичные. Пусть.

«Спи спокойно, Гил, я никогда-никогда тебя не брошу, я всегда буду с тобой, ведь я люблю тебя больше всех на свете!», но «Тссс, ты же спишь, Гил!», а потом снова «Шшш» - поднёс к окровавленному рту пальчик, оторвав на секунду от бока брата вторую руку. Он говорил уже не себе, а куклам. Куклы тоже должны молчать, потому что «Ой», разве это он, разве он произнёс это только что вслух ? «Шшш»

Красный цвет везде, на руках и ногах разобранных на частички кукол. Красный цвет – обман, ведь на вкус как пересоленный скисший бульон, красной клубникой на пирожных, которыми их с Гилом угощал Джек, даже и не пахнет! Красный. Везде. Красный. Цвет его проклятого глаза, что приносил несчастья. Это всё иллюзия, сон! Все ненастоящие. Это куклы! Куклы! И, как только Гил проснётся, они с ними поиграют, и Винсент покажет ему, какой забавный внутри этих игрушек плюш! Правда-правда. Ему очень-очень не терпелось рассказать, как же интересно распарывать их по швам, вытаскивать фигурную вату, длинную и овальную, красную, скользкую, липкую, разную! По началу, она была даже тёплой, но уже остыла. Жаль. А какие красивые у этих кукол шарики-глаза. Как цветные камушки, как настоящие, но почему-то не твёрдые – он проверял, эти стекляшки-пуговки так легко портятся под острием ножниц! Он обязательно насобирает этих шариков для любимого братика. Когда найдёт те самые ножницы, с ажурной золотистой рукояткой. Он обронил их где-то посреди коридоров, усеянных игрушками, и так и не смог найти. А потом… он нашёл Гила. Так он искал ножницы или Гила. Не помнил, не помнил, никак, никак не вспомнить! Гила или ножницы?
Гила. Гила. Гила. ГИЛА. ГИЛА!..

И то… и другое? Скорее, скорее бы Гил проснулся! Чтобы поиграть. Вот бы поиграть на глазах у этой Алисы! Ведь Алиса, эта Алиса играть с ними не будет! Ведь она мёртвая. Мёртвая, как эти куклы. Ей вспороли кишки! И Джеку. Джеку тоже! Они теперь все красные. Все-все-все-все-все! Джеку же нравился его красный глаз? Так пускай Джек послушает! Теперь всё здесь красное. Небо! Стены! Земля! Он! Гил! Джеку бы понравилось это? У Джека раньше было всё зелёное и золотое, ни капельки красного. Но он же говорил, что так любит его, этот цвет Винсиного проклятого глаза! Так ему понравилось бы, что на его зелёном - красным расцвела красная жижа, не каплями, а морями – кровь? Понравилось бы?!

— Хи-хи…Хи-хи-хи… Чей же, чей же это смех? Кто же там так смеётся? Хи-хи-хи! Хи… хиХИХИХИХИХАХАХАХАХ! - смех, чей-то смех заливистыми истеричными нотками посыпался со всех сторон, перекатываясь с ноты на ноту, заставляя содрогнуться два измождённых крохотных тела, разражаясь безумием, переполняя собой коридоры Бездны, принуждая согнуться и едва не уронить Гила от боли в животе из-за невозможности больше хохотать и смеяться. И слышать этот смех. Кто? Кто это смеялся? Винсент не знал, не знал! Неужели это смеялось оно? Дитя, приносящее несчастья? Как смешно! Оно смеялось, смеялось, смеялось! Пока окровавленной ладошкой в ужасе не заткнуло себе рот, размазав красный по щекам, закусив пальцы до собственной крови, снова слизав чужую, похожую на солёный лимонад, и снова скользнув перемазанной красным ладошкой к Гилу, ещё крепче его сжав и приобняв.

— Тссс! Тише, Гил ведь спит! Может… ему спеть ему колыбельную?

Да… Колыбельную, наполнившую теперь коридоры башни, утопленные в тишине, ещё более жутким, чем эта тишина смыслом, под тихое и тяжёлое шарканье шагов, приближавшихся к единственному просвету где-то там, наверху. Просвету, обрамлённому шторками. Как в комнате у Алисы.

— В первый день они пришли-и, всех изрезали в куск-ии! В день второй, явившись в го-ости, вырывали из них ко-ости!  В третий день девчонки крик даже в стены здесь прон-иик! Потому что с ней игра-ались - до-олго, до-олго измыва-ались! Ножницами через ро-от распороли ей живо-от!  В день четвёртый её ко-отик обглодал её жив-оотик! Во-от же он - пирует сладко, вку-усно - ку-ушай без оста-атка!

И снова смех. Звонкий. Смешная, смешная колыбельная! Откуда, откуда же ему было знать, как поют настоящие колыбельные, такого им с Гилом никто никогда не пел, взрослые их только забивали камнями, но зато, наверное, этой Алисе… Этой Алисе!

— Хи-хи, - наверное, этой Алисе… Ей пел колыбельные…

«Мой ДЖЕК, ДА ВЕДЬ?!»

— Это всё она виновата! Это всё её вина! Хихихих!- улыбка то меркла, то расширялась, веки всё смыкались, шепча, что так просто, так просто соскользнуть в темноту, а потом из неё исчезнуть. Но там кто-то смеялся над этой лёгкостью, так смеялся!

«Я…»

Винсент шёл всё тише и тише, ступенька за ступенькой, покачиваясь, как листок, пущенный по ветру, но тяжесть Гила и чей-то хохот не давали поддаться этой сладкой истоме сна.

— Я сделал так, как мне сказали. Сам открыл врата. Но… всех затянула Бездна. Хихих…

Он сделал так, как велела ему старуха. Она… Она виновата!

«Я просто хотел защитить Гила…»

Он никому, никому никогда не отдаст его. Всё ради Гила. Всё ради него. Вот дойдёт только до этого проёма, проберётся сквозь шторку, и разбудит брата, чтобы поиграть. Три шага. Два шага. Один шаг.

— Вот мы и пришли! - но… но что это… Просторная Алисина круглая комната была вовсе не пустой – там была… Алиса…

— Эй! Здравствуй, Алиса!

Там была Алиса, посреди комнаты. Алиса, из-за которой всё произошло. Она виновата. Она! Она. Но ведь… Рот снова расползся в широкой престранной улыбке, а грудь приготовилась испустить смешок, будто последний дух. Она ведь… мертва. Её убили ножницами. Его любимыми ножницами, с которыми он любил играть, которые он потерял. Которые он искал. Он искал… Искал. Ножницы или Гила?
Гила. Гила. Гила. ГИЛА.

СВЯЗЬ:

ЛС

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

PH

Отредактировано Vincent Nightray (2020-07-17 19:25:20)

Подпись автора

manipulate the bait, initiate the hate
you enjoy the chaos you create
but now your world has come crashing down
there's no one left to pick you up off the ground