no
up
down
no

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » Eat you alive


Eat you alive

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Raphael х Famine
https://funkyimg.com/i/34Wep.gif https://funkyimg.com/i/34Weq.gif
A remarkably lean organ, the heart, yet such a potent symbol of life
and the things that make us   h u m a n
Good and bad, love and ache.

Eat you alive

Ripped right from the hands of Heaven
Better keep on running

Отредактировано Famine (2020-05-15 19:22:05)

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

2

In my chest
A hole that hurts until you fill it
I won’t rest
Until the last one of you wakes up to me
Align with me
We’re creating tomorrow
Endlessly we’re striving for love
Enter the string that has blessed you with purpose
Pilot the wings determine the limit of sky

Солнце над Гангом поднимается розовым яблоком из дымки. На воду кофейно-желтого цвета отблески ложатся как лепестки, и их тревожит только гавиал, медленно плывущий по течению. Сидящая у кромки женщина укачивает ребенка, и в деревне тихо, так тихо, что можно различить все голоса птиц в джунглях…

Черная точка мухи искажает картину. Насекомое пытается сесть на ребенка, и становится видно, что ребенок мертв: его тело полностью покрывает слой бугристых язв, оставляющих на побуревшей рубашке женщины пятна гноя. И то, что плывет в реке, вовсе не крокодил, а вздувшийся почерневший труп. И деревня молчит, потому что в ней никого не осталось: кто успел, сбежал, а кто не успел, остался здесь, когда дороги закрыли.

Вакцину не привезли. Продукты тоже.

Женщина сидит на берегу и думает о том, что сидела так же два века назад, шесть веков назад, десять веков. Если деревня заражена, нельзя дать никому из нее выбраться — таков был принцип всегда, когда люди не знали, как лечить болезнь. И в этом даже был свой жестокий резон, но только сейчас — не десятый век. Сейчас конец двадцатого, и оспа побеждена везде, кроме индийского региона. Вакцину, лекарства, оборудование и машины высылают в Дели целыми самолетами, но только джипы не доезжают до деревень, потому что их забирают себе чиновники, которые пишут в отчетах, что заражение продолжается по причине некачественной вакцины: испортилась на жаре.

Она пробилась сквозь кордон на машине Красного Креста три дня назад, но сейчас встает солнце, и как будто не существует ничего: ни бегущих по проводам радиосигналов, которые она может слышать, закрыв глаза, с той же отчетливостью, с которой слышит разговоры китов в океане; ни самолетов в небе; ни небоскребов с комитетами и газет с новостями. Они есть где-то там, за лесом, как наносной искусственный слой. Здесь же все вернулось к естественному общему знаменателю, согласно которому трупы плывут и плывут по реке, а те, кто сейчас исцелен и лежит в постелях, слишком слабы, чтобы добывать пропитание.

То, что она чувствует — не бессилие, даже не тщета стараний. Она никогда не одинока, чтобы ощущать себя таковой. И она знает, что починит сломавшуюся рацию, сообщит в Крест, привезет через кордон еды — и все это не будет напрасно, как не напрасно никогда, если ты делаешь то, что должен, и продолжается хотя бы одна жизнь.

То чувство, которое она действительно испытывает — это злость. В двадцатом веке это случается с ней чаще, чем в любом другом, и это ее тревожит.

Злость блуждает занозой глубоко внутри, а вокруг волнами продолжает разливаться красота, та самая, которую видно, пока мухи не приковывают внимание к ужасу. Так работает ее собственное присутствие: сколь тяжело ни было бы то, что происходит, на первый план встает умиротворение восходящего солнца, игра света и тени на листьях, прозрачность, позволяющая увидеть цельность и гармонию мироздания так, как увидел бы ее ребенок. Тот самый, что мертвым лежит у нее на руках, и который выглядит просто спящим оттого, что это делает именно она.

И люди в грязных хижинах на грязных подстилках просыпаются в покое, без боли, и видят в кремовом небе за окном обещание не удушливой жары, а надежды, потому что впервые за время болезни вспоминают, как расцветает земля после сезона дождей, или праздники своей юности, или свои святыни.

Женщина же на берегу скована злобой, и за этот жуткий контраст кажется себе лицемерной.

Но довольно. Нужно просто подняться. Начинается новый день. Такой красивый день...

+1

3

It started long before me
I never saw it coming
The distance, the promise
A state of isolation
And in my darkest nightmare
Things that I can't remember
The answer, is drowning, this pain will last forever

Крыса, запертая в клетке, пять минут бегает по кругу и не собирается останавливаться. Считает ли она, что бежит вперед с какой-то целью? Кажется ли ей, что если она остановится, то колесо перемелет её и выплюнет? Как скоро она поймет, что для того, чтобы выбраться, ей просто нужно остановиться? Она сообразительна. Вероятно, совсем скоро поняла бы, насколько это бесполезно. Но что, если добавить парочку ударов током? Не смертельных, но ощутимых. Чтобы она поняла, что если остановится – тогда ей точно конец.
Одна ошибка.
Вторая.
Третья.
И после четвертой она уже понимает, что останавливаться нельзя.

Весь мир стал одним большим колесом, которое запускают вновь и вновь. И каждый раз, когда эти жернова останавливаются, находятся те, кто бьет током, заставляя бежать дальше. От пожара, от наводнения, от засухи, от голода, от чумы.

От смерти.

Все и каждый бегут от смерти. Их жизнь бессмысленна, потому что заполнена страхом. Сковывающим душу, мысли, отравляющим своим ядом самое естество. Уничтожающим Дух – то, что делало их детьми Божьими.
Всадники никогда не были злом. Они – как тренировка для души, которая разлагается в праздности, а в бедах – либо начинает сиять ярче, либо погибает непризнанным сокровищем.
Правильно ли так думать о происходящем? Голод никогда не задумывался. Он есть, и этого достаточно. Всё, что поддается оценки – вне его компетенции. Он делает то, что должен делать.

Он роняет дымящийся окурок в грязь и втаптывает его подошвой кирзового сапога. Запах табака перебивал вонь от реки неподалеку, утихшую с приходом ночи, но стоит солнцу взойти – и гнилой, ядовитый запах снова вздыбится паром.

Голод делал то, что он должен был делать, на протяжении столетий. Каждый раз делая клетки для крыс все меньше. Загоняя в ловушки. Угнетая безысходностью. Они вывернули этот мир наизнанку, заставляя людей в процветающих городах желать смерти и выпрыгивать из окна, а страдающих от смертельных язв, в мусоре, молить о жизни.
И это всё сводится к одному:

Каждый.

Боится.

Смерти.

В этом ли была его цель? Запугать? Так мелочно и бессмысленно. Ему ведь даже не нужны эти души. Он любит Его, как любит Его любое, созданное им. И исполняет Его волю. Голод – не причина, он – следствие.
И кому-то очень нужно было, чтобы люди забыли одну важную и очень простую истину: если человек помнит, кто он на самом деле, то ни один демон, ни один всадник не сможет прикоснуться к нему. Пожалуй, именно в этом трагедия, которую всем им, созданиям, приходилось безмолвно наблюдать.
Голод не испытывал грусти. У него это, кажется, не было заложено изначально. Но и ненависти он тоже не испытывал. А потому бесстрастно смотрел, как другой солдат стреляет по тем, кто пытался выбраться из карантина. Женщина со слезами на глазах умоляла забрать дочку, которая здорова. Может, если бы она не вытолкнула ребенка дальше, солдат не шарахнулся бы в испуге, и его палец не соскочил бы на курок. И кровь ребенка не попала бы ему на лицо, заставляя застыть в ужасе, пробивающем на дрожь.
Приказ был простым: держать линию карантина, но ни в коем случае не применять оружие.

Всем плевать. Все давно привыкли, что здесь люди умирают тысячами.

Каких-то двадцать лет назад они заплатили 470 миллионов долларов за 600 тысяч убитых и еще больше – искалеченных. 470 миллионов за то, чтобы сгубить их посевы, лишить их поля жизни, навязать европейскую систему посадки. Чтобы внедрить на весь мир всего один вид злаковых культур и обязать покупать их лишь у одной компании.

Одна деревня – это уже не тот масштаб, который мог бы их привлечь, но он здесь. Среди грязи, вони и смерти, в испачканном комуфляже, с дешевыми сигаретами ручкой покрутки, купленными в соседнем поселке. В духоте и жаре, а не в комфортабельном люксе с самой дорогой сигарой в зубах. И он не испытывает к этому отвращения так же, как не испытывает отвращения к солдату, только что застрелившему ребенку – он тоже крыса в колесе. Только таких, как он, тренировали лучше и били током чаще. Такие, как он, уверены, что делают благое дело.

С тела женщины ветром сдувает легкую ткань, покрывавшую ей голову, и несет прямо в руку Голоду. Он комкает её, сжимает в кулаке и отдает приказ убраться здесь. А стрелявшего отвести в палатку медицинской помощи. Тихая немая сцена в момент приходит в движение. Они всегда умели заметать следы так, будто этого никогда не было. Впрочем, сейчас и заметать ничего не нужно. Они просто скинули тела в реку и начали проверять территорию на предмет остальных, желающих сбежать.

И все-таки. Зачем он здесь?

Наверное, чтобы закрыть глаза, и в этом душном аду ощутить умиротворение, неслышимой мелодией разливающееся в воздухе. Как тонкая флейта, чей едва уловимый звук меняет тональность и продолжается на более низких нотах.
Голод наклоняет голову в бок и улыбается, вслушиваясь. Он чует запах ладана, перемешанный со сладостью и свежестью воздуха после грозы, который не чует больше никто. Это не человеческое обоняние, и не человеческий звук, а что-то намного большее. Это вся его сущность, которая знает, где ему нужно быть и куда идти.
И он не удивлен.

- Знаешь… ты могла бы остаться в большом городе, там твоя помощь требуется не меньше, - хотя покажите место на Земле, где ее помощь не требуется в принципе? – Но тебя всегда заносит в такие места, где многим даже дышать противно.
Он забирает мертвого ребенка, не спрашивая разрешения и не дожидаясь согласия. Рафаил выглядит изможденным, будто это он умирает от инфекции, а не та деревня. В глазах разливается незнакомое чувство, будто инородное, и распознать его сразу сложно. Растерянность? Отчаяние? Безразличие? Нет… это точно не безразличие. Там, в глубине этих глаз – целая буря.
Голод опускает ребенка в Ганг и отправляет по течению: у него не было шанса выжить. Он появился на свет, чтобы перенести великую боль и сгореть за несколько часов. Он здесь в назидание своим родителям, которые лишились своего ребенка столь рано, которые успели увидеть его смерть, прежде чем…

- По крайней мере, его душа чиста, - или не успела изваляться в гнили за эту короткую жизнь, оставив на себе лишь грехи предыдущих.
Голод умел на все смотреть с фатальным оптимизмом. И не давать ничему оценки. Но все же внутри что-то скребло. Непривычное, инородное, необъяснимое и оттого тревожное, воспринимающееся враждебно.
Он смотрит на Рафаила, будто в её лице может найти ответы, но, конечно, не находит. Не понимает. Он просто опускается перед ней на колено и буднично, будто это самое обычное дело, которым они занимаются каждый день, берет ее руку в свою, разворачивает ладонью вверх и начинает обтирать с нее грязь платком, который он забрал у мертвой женщины. Он делает это так, словно это особый ритуал.
- Все кончено. Тебе не обязательно оставаться и дальше в этой деревне, - он говорит это таким тоном, что в его голос звучит забота, совсем ему неприсущая, и звучит так, будто действительно настоящая. Будто он готов ей предложить самые комфортные условия для ее работы, лишь бы она не загоняла себя в такие заброшенные деревни. Но он знал, что, как и ему, ей все равно, где находиться – здесь, в мусоре и гнили, или в самой дорогой, чистой и огромной клинике для детей, умирающих от рака, где достаточно персонала, чтобы позаботиться о них и пообещать, что «они обязательно выживут». До тех пор, пока у их родителей есть на это деньги.

И все же есть что-то прекрасное, что Рафаил находится именно здесь, в такой неподходящей для нее обстановке. Это дикое сочетание смерти и чистейшего запаха, который исходил от архангелов. Голод восхищался этим. Для него это было удовольствие – наблюдать за ними вновь и вновь. Наблюдать за ней.
- Пошли, я вывезу тебя отсюда.

«Иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов.»
(От Матфея 8:22)

[icon]https://funkyimg.com/i/34XbG.gif[/icon][sign]


You got your orders, soldier...https://funkyimg.com/i/34XbH.gif[/sign]

Отредактировано Famine (2020-05-16 15:26:43)

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

4

You want a revelation
You want to get right
But it's a conversation
I just can't have tonight

Выстрел вдалеке отдается у нее в позвоночнике так, что она вздрагивает и задыхается: оборванная нить, теплые брызги на лице, запах пороха и едкого ужаса, сковавшего убийцу. Нелепая жестокая случайность, буднично продолжившая процесс распада всего этого брошенного места. И рядом – приближающийся холод черной дыры. Знакомый холод.

Именно этим и являются все Всадники: концентрированными черными дырами, не имеющими собственного света и притягивающими и поглощающими то, что им положено олицетворять. Война притягивает кровь и насилие, Чума – разложение и гниль; Смерть опускает вокруг тишину, а Голод… что ж, это Голод. Пустая, вечно алчущая, никогда не насыщающаяся утроба. Вечное стремление к тому, чего невозможно достичь, самое примитивно-физическое, самое безобразно-буквальное – и самое неистребимо-духовное. То, что никогда не позволит человеку остановиться и почувствовать себя счастливым, но будет гнать, как грызущий изнутри хищник.

Давным-давно Рафаил испытывал к Четверке однозначное отвращение. Для него они были персонификацией разлада и червоточины, бездушными механическими вещами, злом, не перестающим быть злом от его необходимости.

Но с течением времени, сталкиваясь с ними по миру, чувствуя на себе вечно пытающийся разложить ее на атомы взгляд Голода, она начала задаваться вопросом – имеет ли она право ненавидеть их? Из века в век он повторял ей то, для чего в современности имеется циничное и хлесткое «don’t hate the player, hate the game», но не это заставило ее изменить мнение. Она не могла взять и начать принимать зло, потому что это противоречило ее природе; но она понимала, что они сами по себе – те, кем их создали. И что даже бездушные вещи, прожив столько, начинают видеть чуть больше самих себя и тем самым обретают индивидуальность. К лучшему или к худшему.

То, что Голод находит ее с периодичностью, которую нельзя объяснить совпадениями, говорит о нем то, что он сам чувствует свою пустоту и жаждет ее заполнить – точно так же, как последний поврежденный душой из его «паствы». И за это она ему сострадает – хотя его внимание всегда сопряжено для нее с болью вокруг.

«Я понимаю, чем тебя притягивают ангелы, - сказала она однажды, наверное, век назад, когда вокруг против обычного не царил ужас, и она улыбалась в полную силу. – Но почему я, а не, к примеру, Гавриил? У него не такие красивые ноги?». Мгновение у него был взгляд, как будто он действительно раздумывает об этом. Отчего-то всех шокировало, когда она шутила.

Боже, как далеко отсюда это было.

Голод легко узнать, еще не видя - он неумолим, спокоен и равнодушен, и эта аура обыденности происходящего высвечивает кровь, грязь и смерть, словно экспонаты на металлическом столе патологоанатома. Его присутствие говорит: все так, как и должно быть. И высасывает из воздуха надежду, демонстрируя деревню, где практически все передохли запертыми мухами, как содранную и вывернутую наизнанку кожу.  И отголоски выстрела, последствия которого выбросят в реку как мусор, все звучат и звучат.

И выглядит он так же рутинно - в хаки и дыму дешевого табака, или в дорогом костюме, который больше отвечает его размаху в современности. (Голод ушел с неродящих полей - сегодня гораздо удобнее делать все из кабинета). В его движениях - монолитная галантность, как будто подразумевающаяся здесь сама собой, и без пяти минут уважение. Она не может ждать от него ничего другого; и все же злость, сидящая у нее внутри, вскипает и переливается через край.

Злость на то, что люди заставляют ангелов меняться, но в итоге не меняются сами. На то, что достижения ума по-прежнему пасуют перед алчностью. На то, как тело ребенка с плеском падает в мутную вонючую воду (солнце все еще ложится на поверхность лепестками), и на то, что здесь все кончено.

Равнодушие.

Она молча смотрит, как он оттирает ее ладонь. Потом она поднимает эту ладонь и без размаха дает ему пощечину. Смертного этот удар опрокинул бы в реку.

Она не может сказать, что никогда не горячилась в его присутствии, но это вспышка иного рода, короткая и яростно-молчаливая, и она не хочет ее объяснять. Поэтому когда она поднимается на ноги, ее голос собран, хотя и звенит в воздухе изгибающимся листовым серебром.

- Здесь еще есть люди, и они под моей защитой. С твоего позволения, я воспользуюсь твоей рацией. Я не могу никуда ехать, пока через кордон не начнут доставлять помощь.

Отредактировано Raphael (2020-05-16 23:31:37)

+1

5

Голод был незыблемым. Он был непоколебимым. Константа, с которой никто ничего не мог сделать. Ему не нужно было спешить или чего-то добиваться. Он не обременен человеческими комплексами и стремлением показать себя во всей красе. Наверное, в этом и скрывался настоящий ужас – в его неумолимости. Какие чувства могут быть у всадников? Какие у них могут быть стремления? О мечтах даже язык не поворачивается спрашивать – это не про них. Получал ли он удовольствие от того, что делает? Не больше, чем муравьи получают удовольствие, строя свой муравейник – он частица этого мира. Его составляющая.

И все же… когда он видит вспышку ненависти в глазах Рафаила, уголки его губ дрогнут, и на них ложится тень улыбки. Будто это могло бы быть его целью. Когда Рафаил отвешивает ему пощечину, он реагирует на это слишком спокойно [и лишь змея удовлетворения червем извивается глубоко внутри]. Он почти понимающе закрывает глаза, давая тому волю на все, что пожелает. А когда открывает их вновь, его взгляд будто бы становится темнее.

Он мог бы сгноить эту деревню прямо сейчас.

Довести до исступления, заставив убивать друг друга.

Всего лишь для того, чтобы показать – он прав.
Здесь некого больше спасать. Смотри на то, что ты тщетно пытаешься сберечь. Смотри на тех, кто век за веком позволяли управлять собой, умирали тысячами, миллионами, кто так и не смог поднять головы, чтобы постоять за себя. Кто склонил голову, чтобы молиться богу, но не тому. О, у них на любой случай есть свое божество – это так удобно. Это так наивно – перекладывать все свои заботы на кого-то эфемерного, вместо того, чтобы подняться и что-то делать.
Голод ненавидел это лицемерие и считал свою работу – венцом обличение. Он выворачивал уродливое нутро человеческой сути и показывал всему миру. Не чтобы посрамить, хотя, признаться, он был приверженец Его воли. И когда кто-то искажал смысл слов Отца, это было сродни железом по стеклу. Но он не для того здесь, чтобы судить. Скорей, научить.
Да, пожалуй, в этом он видел суть своего существования – учить тех, кто упорно отворачивается от Истины.

Но чему он может научить архангела? Это не его поле деятельности. Они на одной стороне, не смотря на специфику их предназначения.
И все же Рафаил не давал ему покоя. Когда-то давно он считал присутствие пернатых детей божьих приятной компанией. С ними как-то и на войне, и во время чумы было интересно поболтать, да скоротать время. Хотя те не особо радовались этим встречам. Отмахивались, мол, заняты, спасать людей надо. А потом это вошло в привычку. Интриговало и добавляло немного азарта мрачной обыденности.
У Рафаила было безграничное терпение и спокойствие. Всепрощающее сердце и ясный взгляд, словно тихое небо над золотым полем. Он мог любой хаос пронизать благоденствием.
О, это поражало воображение.
Люди кричат в агонии, гибнут, едят собственных детей, рыдают… но стоит явиться Рафаилу, и плач будто становится тише, всполохи огня оказываются бликами закатного солнца, а запах гари наполняется благовонием трав.

Само его присутствие меняло естество происходящего.

Но самого главного Голод не смог заметить – когда ему стало НЕ все равно?
Когда у него появилось это неконтролируемое желание уничтожить его, повергнуть на самое дно, заставить пропитаться насквозь запахом смерти и разложения. Чтобы не Рафаил своим ароматом чертового ладана заполнял все вокруг, а что бы он сам испачкался в той тьме, из которой создан Голод. Чтобы он стал частью того, что происходит, а не менял бы себе в угоду. Сломить, заставить принять происходящее и его неизбежность, а не пытаться исправить все. Сомкнуть руку на его тонкой шее, чтобы задыхался.

Всего на мгновение все эти чувства всколыхнулись внутри огромной волной черного мертвого моря и утихли, как утих тот змей.

Когда Голод смотрит на Рафаила, его взгляд снова спокойный, как течение глубинных вод Ганга, скрывающих на дне тысячи разлагающихся трупов. Он смотрит всего несколько секунд, очень долгих. Прежде чем отстегнуть от жилета рацию и включить.

- Говорит командир Джонсон. Скоро к границе подъедут машины с медицинской помощью… - о, эта сладкая пауза, и все же, - пропустите их.

Дальше голод учтиво протягивает рацию архангелу, словно делает предложение, от которого Рафаил не может отказаться.

- Она в твоем распоряжении, - его улыбка холодная и снисходительная. Он притворно деликатен и вежлив, что совсем не подходит его виду в военном обмундировании, с гранатами и автоматом наперевес. О, эти человеческие игрушки ему ничуть не интересны. Пожалуй, из всех изобретений он отдавал предпочтение разве что сигаретам, да изысканному разнообразию блюд. Но насколько менялся взгляд людей, когда он появлялся не в лощеном пиджаке от дизайнера.

- Добавим немного живости этому месту. Скажем, срок – до заката. Скольких людей ты успеешь спасти? Сколько из них послушаются тебя? Думаю, сотня, не больше, - о, Голод льстил еще. Здесь жили люди совсем далекие от истинного духовного знания, не смотря на все свои молитвы и подношения богам. Он не собирался озвучивать, что будет после истечения срока. Но зато ясно дал понять, что уходить не собирается.

[icon]https://funkyimg.com/i/34XbG.gif[/icon][sign]


You got your orders, soldier...https://funkyimg.com/i/34XbH.gif[/sign]

Отредактировано Famine (2020-05-28 00:03:56)

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

6

Она видит эту вспышку удовлетворения… нет, «удовлетворение» - слово не про него, - эту вспышку удовольствия в его глазах. Радость от того, что она оступилась и стала чуть ближе к илу, в который ему так хочется вдавить ее лицом и держать, пока она не захлебнется. Голод нечасто дает этой эмоции прорваться сквозь маску своей неизменной учтивости, но когда позволяет, она окатывает Рафаила с ног до головы, словно ледяное дыхание из распахнутой волчьей пасти. Пристрастная, свербящая, давящая одержимость, ржавой заточкой прокладывающая дорогу между ребер.

Такое же чувство испытывают во время кровавых революций бунтовщики, когда им удается поставить к стенке аристократов. Они не знают, что вводит их в исступление больше - то, что «эти твари довоображались, а теперь узнают, каково быть как все и сдохнуть в своем дерьме», или то, что на самом деле им хочется обладать тем же, чем эти твари.

Обычно это жуткое глубинное вожделение заставляет ее содрогаться, выводя ее из равновесия. Но сейчас, как ни странно, оно, наоборот, возвращает ей его гораздо лучше, чем если бы Голод продолжал обращаться с ней с заботой. Не нужно сражаться с собой, когда есть сражения поважнее. Он и впрямь может растерзать деревню просто для того, чтобы причинить ей боль, и она не должна допустить, чтобы эти люди, какой бы они ни были веры, стали очередным его методическим материалом просто потому, что она оказалась здесь.

Он просто не может удержаться от того, чтобы не поиграть в свою любимую игру власти и «правды». И беда в том, что спрашивать, может ли он хоть раз не быть ублюдком, бессмысленно.

Злость Рафаила утихает, выдранная и притянутая Всадником как магнитом. Ее взгляд светлеет, волнами накапливая кобальт и озон; она опустит и поднимет веки, и эта волна хлынет из-под них послегрозовой синевой.

Она принимает у него рацию и слушает его исполненный внутреннего яда ультиматум. Между ее бровей пролегает осуждающе-упрямая складка, когда звучит «прогноз», но вместо того, чтобы пытаться его осадить, она приподнимается на цыпочках, положив ладонь на портупею с гранатой, и прикасается губами к его скуле - там же, куда ударила раньше. Она делает это, невзирая на его издевательски-холодную улыбку, так, словно черная змея на дне его глаз не имеет значения, и словно ее поцелуй – самая естественная на свете вещь.

- Спасибо, - говорит она. – Ты привел меня в чувства. Раз уж ты свободен до заката, можешь помочь мне таскать коробки.

Вот тебе твои игры, кара земная.

Она ловит рацией нужную частоту и говорит, что она – полевой врач Мария Гарда, что кордон пропустит машины с гуманитарным грузом, но водители обязательно должны быть привиты, в деревне оспа в последних стадиях.

Рафаилу не нужны шприцы и вакцина, чтобы исцелять, но людям надо выдать пайки, а болезнь должна быть не только излечена, но и искоренена, чтобы не продвинуться дальше. Ну а Голод, разумеется, здесь не ради вида затягивающихся язв, а ради того, как она будет стараться спасти их. Сила, стойкость и великодушие часто сохраняются и даже закаляются во время войны, но во время болезни человека поедом едят все внутренние демоны. Воровство, мародерство, убийство слабых - вот чего он с предвкушением ждет от поклоняющихся удобным богам.

А она делает то, что должна. Солнце встает. Она входит в грязную хижину и делает так, чтобы в ней зажегся чистый свет. И идет дальше, к следующей гангрене, костям, туго обтянутым кожей, к тем, кто сидит в одной комнате с мертвецами и не может даже их вынести.

Машина сигналит на главном проезде через полтора часа. Жара нарастает и растекается влажными зелеными оттенками, сталкивалась с последней прохладой джунглей. Ганг начинает испарять тяжелый трупный смрад, и водитель грузовика, прежде чем вылезти из кузова, заматывает лицо платком по самые глаза.

- А почему ты сам не в городе? - в свою очередь, сдув с лица прядь и взвесив в руках коробку с пайками, спрашивает она. Конечно, она не рассчитывает, что Голод действительно будет помогать – ему, на самом деле, глубоко наплевать на мелочи таких масштабов. – Расскажешь мне, что с тобой случилось?

Вопрос, который она неизменно задает ему каждую встречу. Просто потому, что считает, что кто-то должен спрашивать это у него.

+1

7

Hung high and dry where no one can see
If there’s no one to blame, blame it on me
Storm in the sky, fire in the street
If there’s nothing but pain, put it on me

Голод – инверсия человека.
То, во что смертные верят, для него было знанием.
А то, что они знали – было для него вопросом веры.

И все же, то, кем он себя считал – было делом знания? Или веры?

Он - инструмент.
Как люди создали оружие, чтобы убивать себе подобных, так и Он создал всадников.
Что из этого – знание, а что – вера?

Четверо всадников были столь же похожими, сколь и разными. Что творится внутри каждого, он не мог угадать, да и не его это дело. Он лишь мог закрыть глаза и заглянуть внутрь себя. И там на него в ответ всегда смотрели бескрайние черные, в которых тонет все, даже свет от самого яркого Солнца. Там нет малейшего отблеска. Это море тишины и безысходности. В нем тонут все чувства и эмоции. Ни сожалений, ни осуждений, ни привязанностей. И это тёмное всегда отражалось в его глазах, как бы искренне он ни научился улыбаться.
Так он себя ощущал с первого мгновения, как появился в этом мире.
Но убежденность, что на дне этих вод нет абсолютно ничего – это вера или знание?

Когда рядом появлялся Рафаил, появлялось неприятное свербящее чувство сомнения. Когда Голод останавливался, опуская руку с зажатым в ней окровавленным мечом и глядя на архангела, он начинал понимать, что в нем есть что-то еще, помимо ненасытного стремления уничтожать всё вокруг. И ему хочется в Рафаиле сломить то, что заставляет его [как ему кажется] меняться.
А когда кажется, что триумф близок – архангел снова бьет без предупреждения. Так, как умеет только он.

Страдания, агония, крики и плач детей, боль, безумие, выжженная и пропитанная кровью земля, – что бы ни происходило, это было повседневной нормой, которая лишь напоминала, кто он есть. Но всего одно едва уловимое прикосновение, и мир переворачивается с ног на голову. И его злость гаснет, чтобы потом [позже, когда это все закончится] разрастись с новой силой. От одного легкого прикосновения губ Голод закрывает глаза и на секунду ощущает, как все его естество пропитывается её запахом. И для него это как яд в чистом виде.

Когда он вновь открывает глаза, то смотрит на Рафаила темным взглядом, полным смертельного спокойствия.

Это не та игра, в которую тебе следовало играть.

Голод следует за архангелом, словно он действительно солдат, подчиняющийся приказам свыше. Не так уж далеко от истины, просто его начальник сидит немного на другом уровне восприятия и сознания. Он сбрасывает с себя лишнюю экипировку под забор какого-то дома, оставляя лишь сигареты в кармане и пистолет за поясом. Вещи, которые нужны были для понимания лишь людям, чтобы найти банальный ответ на вопрос – почему они умерли.
Но вместо того, чтобы любезно, как истинный джентльмен, помогать даме, он лишь прикуривает и подпирает спиной дверной косяк, оставаясь в тени и наблюдая, как все остальные таскают на жаре ящики. Впрочем, через несколько минут, выдыхая тяжелый густой дым, он все же подходит к грузовику, чтобы придержать вечно закрывающуюся и мешающую дверь, крепление которой сломалось.
Это могло бы быть небольшой местью Рафаилу, но Голод прекрасно знал, насколько для него невелик вес таких коробок. Человеческое тело, может, и способно износиться, но такие, как они, могли восполнять его ресурсы и силы, не прибегая к привычным для смертных возможностям.
Он вальяжно облокачивается на край кузова, снова затягивается сигаретой, не спеша отвечать на вопрос, и наблюдает, как удав наблюдает за своей жертвой. Не без тени наслаждения.

Голод медлит с ответом.

- Может быть, это скука, - он меланхолично пожимает плечами, - многие из нас её испытывают, - ни один человек, на самом деле, проживя хотя бы тысячу лет, не смог бы смириться с тем, как сильно изменился мир. Он бы сошел с ума и покончил жизнь самоубийством. Но существа, которые на порядок выше ограничений человеческого ума, способны видеть не изменяющуюся мишуру, но суть. А суть всегда неизменна. И только скука или ностальгия способны напоминать о себе бесконтрольным зудом, лишь укрепляя безумие некоторых. Голод с этим справлялся проще, но даже он понимал то, что отчасти скучает по тем временам.

- Может быть, это потому, что теперь всё управляется системой, в которой моё присутствие не столь важно. Потому что всё уже предрешено и неминуемо, - и это он произносит ровно с той же интонацией, словно они все еще говорят об обычной скуке, а не уничтожении всего человечества. Голод внезапно отталкивается от фургона и перекрывает Рафаилу дорогу, - а может я здесь для того, чтобы убедиться, что моим планам ничто не помешает, - он вежливо улыбается и, сцепив зубами недокуренную сигарету, забирает из рук архангела коробку, - или это потому, что твой голос мне до сих пор не дает покоя. Кто знает? – не секунду сменив тон на серьезный, он вновь скатывается к банальному и пожимает плечами.

Может быть, он с каждым веком всё отчетливей слышит голос Рафаила, даже если тот находится на другом конце света, и не может побороть свое желание оказаться рядом.
Потому что это похоже на столкновение разных миров. И если все остальные, оказываясь рядом с ним, превращались в прах, то огонь Рафаила так и не утихал. О, Голод не раз пытался затянуть его в самые темные глубины человеческой души, садизма и безвыходности. Но, как он ни старался, он не мог сломить этот свет. И, возможно, именно это его и притягивало.

- А что у тебя нового с нашей последней встречи? – хорошая была встреча. Голод помнит её так, будто это было вчера. Он помнит каждую из них. И уголки его губ дрогнут в улыбке, пока он наблюдает за тем, как Рафаил помогает страждущим. И он улыбается чуть более жестко, когда в доме поодаль мужчина из последних сил крепит к балке веревку, чтобы забраться на табуретку и после – повиснуть в воздухе, лишь бы не дожидаться страшного конца, который ждал его детей.

Это всепоглощающее спокойствие Рафаила всегда давало сбой, когда Голод находился рядом. Словно в его щите появлялись прорехи. Приятно знать, что ты влияешь на чей-то мир так же, как и он – на твой.

You’re drowning in the grief
Of Jupiter’s water
Let me open my teeth
And cradle you there
There’s a bed for the boy
And rope for the father
Both orphaned by Heaven
Where no child is spared

[icon]https://funkyimg.com/i/34XbG.gif[/icon][sign]


You got your orders, soldier...https://funkyimg.com/i/34XbH.gif[/sign]

Отредактировано Famine (2020-05-28 14:25:17)

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

8

A dark night subsiding tenderly
On life that blooms in splendor
I let go and open all the gates for you

- Я рада, что что-то не дает тебе покоя, - без тени иронии улыбается в ответ Рафаил, глядя снизу вверх. – Это значит – всё же есть что-то еще.

Всегда есть что-то еще. В этом суть встающего каждый день солнца и набухающих каждый год почек на ветвях. В этом суть божественной искры, пронизывающей Творение своим бесконечным живым светом. Да, этот свет бывает сложно отыскать среди плоти и грязи; иногда кажется, что он иссякает, иногда он внушает страх, какой внушает космическая безграничность, но он – то эфемерное первое, без которого не существует остального. Он причина звучания музыки и составления геометрических формул на песке Форумов; он причина возведения ажурных арок соборов и того, почему скульптор берет в руки резец; причина доброты и любви во всех ее проявлениях. Он всё, что зовет вверх и позволяет заглянуть за собственные пределы.

Мир утопал во мраке, невежестве и распрях, обесценивал человеческую жизнь до медяка или строчки на бумаге, превращал религию в предмет торга; но Апокалипсис не случился ни в четырехсотом году по Мартину Турскому, ни в тысяча четыреста девяносто втором по предсказанию о «семи тысячах лет», ни в тысяча семьсот семьдесят четвертом в связи с парадом планет. Тысячи катаклизмов, сотни сект, готовящихся к Суду, бессчетное количество периодов настолько черных, что люди смотрели наверх с единственным вопросом: «чего же Ты ждешь?»… Человеческие предсказания – слабая вещь, но жизнь действительно могла прекратиться не один раз. Однако она не прекращалась. В тысяча девятисотом году вороной конь Голода брал губами сахар с ладони Рафаила.

Потому что всегда есть больше, чем бег крысы по кругу. Больше, чем насилие, алчность, страх и смерть. Даже Голод не может этого отрицать, как бы ему ни хотелось.

О, ему так хочется, чтобы он был всем. Это так… по-человечески.

- Ужасно шумный век, - признается она наконец, потому что его вопрос давит как стена.

К чему отрицать? Они оба знают, что стрелки часов двадцатого века сорвались с места с безумный бег, вместивший в себя взлеты и падения расы, которые в прошлом растянулись бы на тысячелетие. Вот почему он так вальяжно-нетороплив и роняет замечания о скуке предопределенности; вот почему его присутствие - даже без того, что он застал ее в момент слабости, - давит на землю неподъемной властью. Он окончательно превратился в машину, чьи жернова работают сами по себе, и, невзирая на всю статистику по борьбе с мировым голодом, приближают время, когда Рафаил должен будет вернуться на Синайские горы и взять в руки горн.

То, что это происходит, не значит, что больше нет «чего-то еще» - потому что большее не умрет на Страшном Суде. Это Голода не станет, но оно – пребудет.

Но когда Голода не станет, не станет и человека, и это ледяное, слишком ледяное чувство.

В едва заметную трещину в ее солнечном доспехе заливается черная вязкая жидкость. Она льется и льется, пока трещина не издает хруст под ее напором и не разбегается паутиной по стеклу. Этот хруст – хруст шейных позвонков повесившегося в лачуге мужчины. Его жизнь и душа выскальзывают сквозь трещину и исчезают в мазуте, который продолжает заливаться внутрь, оставляя на теле под ее одеждой темные кровоподтеки.

Довольно. Довольно!

Она дрожко опирается рукой на раскаленную дверь грузовика, не замечая исходящего от железа жара. Воздух вокруг превращается в слюдяное марево и застывает, погрузив в свою толщу людей, насекомых и бег воды. Время продолжает идти только для них, и в преломлении света секунды проходят сквозь явственно видимую черноту под ее рубашкой.

- Знаешь, почему я злилась? – спрашивает она. – Потому что никто ничего не понимает, сколько бы времени ни прошло. Ты так стараешься меня уничтожить – и что будет, если тебе удастся? Тебе станет легче, если ты низведешь меня до того, что наказываешь? Ты получишь свои ответы? Думаешь, тебе уже хватит только себя?

Огонь просвечивает сквозь оболочку, неровный, хрупкий, но чрезмерно яркий – хотя кажется, еще несколько секунд, и она предложит ему попробовать.

+1

9

Слова Рафаила колкие, болезненные. Голод поморщился бы на них, если бы не продолжил сохранять видимое спокойствие.
Одно дело – когда он сам догадывается о том, что изменился за несколько последних веков. Но когда это замечает кто-то ещё, это неприятно. Ещё каких-то сто лет назад всё казалось простым развлечением, формальностью, желанием убить время и сделать пребывание на Земле более интересным.
Ещё каких-то сто лет назад, он вежливо и беззаботно улыбался, шутил так, будто для него это обычное дело, брал её аккуратную ладонь, обхватывая своими грубыми пальцами, чувствуя её бархатную кожу.  Ещё каких-то сто лет назад это ничего не значило.

По крайней мере, ему так казалось.

«Ты что? Запал на этого ангела?» - «Весьма грубое, глупое и вульгарное предположение. Тебе не мешало бы больше следить за своим языком».

И все же её присутствие стало почти необходимостью.

Может, чтобы вытравить это послевкусие явной слабости, он захочет убить еще тысячу-другую людей, но придется дождаться заката. Он поставил условие, и сам его нарушать не собирался. Тем более, что для того, кто живет тысячелетия, несколько часов? Щелчок пальцев, всего одно мгновение.
Тем более – спешить ему некуда.

Голоду интересно, как давно Рафаил начал догадываться о том, что во всаднике есть это самое «что-то ещё»? Догадался ли он об этом раньше? Ждал ли подтверждения? Или просто верил? Как верят они все, наделенные этой непомерной и необъяснимой любовью к смертным.
Каждый раз ему хотелось доказывать обратное: там, в глубине его создания, нет ничего. Одна лишь пустота. И каждый раз, доказывая это, он спотыкался на собственной злости, которую вызывали сомнения.

И вот он здесь, в очередной раз подле своего пернатого приятеля. Дышит его воздухом, поддерживает эту светскую, никому ненужную беседу, пока, на самом деле, идёт борьба за души людей.
Ему всегда нравилось это противостояние. Он им наслаждался.
И он упивается каждым мигом, каждым жестом, каждой эмоцией, когда светлый щит архангела дает трещину. Когда ему удается добраться до нутра. Словно только этого он и ждал.

Она злится, а он – задыхается. Да, это то, что он хотел услышать. Нет – это не то, чего он хотел.

Голод подходит ближе, придвигается почти вплотную и резко хватает архангела за бок, впиваясь пальцами в его плоть, будто желая собственными руками сделать этот надлом больше. Смотрит на неё глазами тёмными преданного адского пса, но преданного не только ей, но и Ему. Скалится почти хищно.

- Сколько мне понадобилось времени, чтобы добраться до тебя. Как мне хотелось вскрыть твою грудную клетку собственными руками просто, чтобы ты ощутила то же, что каждый раз заставляешь ощущать меня.

Уничтожить? Нет, он никогда не хотел уничтожить Рафаила. Только низвергнуть вниз, до его уровня. Заставить сиять не так ярко и, может, тогда он бы успокоился, но нет… чем сильнее пытался сломить архангела, тем ярче пробивался свет.

Голод злится, сдавливает пальцы на её шее и прижимает к грузовику, в его глазах всё безмерное отчаяние, безысходность и смерть. Воздух вокруг становится тяжелее и будто бы темнеет, наполненный дымкой, словно вдали начали жечь костры. Но Рафаил… Рафаил всё так же светел… что бы он ни делал…

- Я получу даже больше, - его голос тихий, хриплый и жесткий; на щеках играют желваки. Он подается вперед и целует Рафаила, но совсем не так невинно и мимолетно, как делал это архангел. Он целует в губы почти грубо, забирая и присваивая себе этот поцелуй – после которого не должно было быть ничего. Но, черт побери, он чувствует. Чувствует, как грудную клетку снова раздирает. Когда её запах проникает под кожу, в самую суть. И вот он уже не забирает то, что, как считает, должно принадлежать ему, а наслаждается вкусом её губ. Поцелуй заканчивается той нежностью, которая дика для него.
- Я не буду тебя уничтожать, - Голод прижимается лбом к её лбу и смотрит прямо в глаза. Говорит тихо, доверительно и честно, - Я с покорностью пса жду того дня, когда ты сама позовешь меня и собственными губами велишь начать апокалипсис и убивать их всех.

Он нехотя отпускает её и делает пару медленных шагов назад.

- У тебя больше нет времени до заката.

Кто сказал, что он всегда играет честно?

Черный дым от разожженных костров начал застилать небо. Люди готовились жечь больных. Даже тех, кто еще не умер, а лишь на грани. Это напоминает чумные времена…

[icon]https://funkyimg.com/i/34XbG.gif[/icon][sign]You got your orders, soldier
https://funkyimg.com/i/34Xck.gif
[/sign]

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

10

Правда в том, что Голоду вовсе не требуется вскрывать ей грудную клетку, чтобы она ощутила то же, что он. Она чувствует его поцелуй задолго до того, как железные пальцы впиваются ей в рану, вторая ладонь сжимается у нее на шее, и он грубо и жадно размыкает ей рот. И именно это чувство делает ее беспомощной в его руках.

Фактически, Рафаил вовсе не женщина, насильно притиснутая к машине. Фактически, Рафаил - небесная сила. Но он не может поднять меч и снести Голоду голову, как демону, потому что всадник - неотъемлемая часть Замысла, и он никак не может помочь ему избавиться от злобы, порождаемой внутренним раздором. Власть, которую архангел над ним имеет - а уже некоторое время он уверен, что имеет ее, - лишь заставляет эту злобу разрастаться с каждым потеплевшим мгновением и выплескиваться на всех, кто находится рядом. Так Рафаил платит за то, что когда-то давным-давно не отказался наотрез от навязанной Голодом игры.

Наслаждаясь столкновением миров, Голод постоянно пытался ее изменить. И она отвечала ему взаимностью, - пусть и не в такой эффектной манере, - потому что клинок всегда обоюдоостер.

Это игра, в которую не стоило играть им обоим. Та черная бездна, которой является Голод, не может справиться с изменениями, и - не является ли это ее ответственностью?

Нет, она не может и не должна испытывать вину ни за его одержимость, ни за то, что в его душе появилось нечто, откликающееся на свет, то, к чему она может прикоснуться. Но сейчас, рвано пытаясь вдохнуть под его ладонями в черно затянувшей взгляд мазутной пелене, она как никогда пронзительно понимает, насколько разрушительно то, что они делают друг с другом. Не только для смертных, которых Рафаил по-прежнему старается одеть в солнце и озон, заслонив от запаха погребальных костров, но и для них самих. Порыв Голода становится тише - это она ослабляет рефлекторную хватку на запястье руки, удерживающей ее за шею, и просто обвивает это запястье пальцами поверх выступившей оплетки вен, держась за него, а не стремясь оторвать от себя. Она чуть заметно подается, без слов говоря ему, какая во всем этом тщета, и что ей вовсе не хочется, чтобы он мучился. И когда он прижимается лбом к ее лбу, ей кажется, что она видит отблеск в ненасытно-пустой глубине...

Но это лишь секунда, после которой он произносит слова, провернувшие ржавый крюк в ее сердце, и всё становится по-прежнему. Вернее, начинается новым витком, потому что Голод не может просто так оставить откровенность этой встречи.

Люди, покрытые язвами, молчаливо выходят из хижин на берег желтой реки. Их кости стучат при движении, как на каждой фреске, изображающей средневековую Пляску Смерти. Рафаил всегда слышал, какой стук издают эти фрески в полумраке крипт.

Голод, перечисляющий ей людей в процессии на изображении в клингельтальской церкви, пока прихожане рядом молятся за гибнущий в засухе урожай.

Голод в доспехах без знаков отличий, в разгар Тридцатилетней войны пьющий в лагере баварских мародеров из кубка с рубинами, ради которого вырезали целую ратушу.

Голод, вместе с флорентийским герцогом посреди меценатского приема склонившийся над картой. Всегда изысканно методичный в выстраивании сверхчеловеческой жестокости и хаоса.

Голод, оставивший красные следы на ее горле и двигающий стрелки времени, которое, как он всегда говорил, не имеет значения.

Они слишком давно знакомы, и Рафаил знает его слишком хорошо.

- Нет, - говорит она спокойно, пусть и хрипловато из-за сдавленных связок. На губах у нее горчит вкус пепла, почти распустившегося вишневым цветом. - Оно у меня есть. В противном случае это было бы грубо и вульгарно. Ты повел бы себя как капризный ребенок.

Бормочущий на хинди мужчина в висящей мешком одежде тянется в недра не закрытой машины: он ищет канистру бензина для костра. Она легко прикасается к его плечу, и его отчаянно-остервенелый взгляд проясняется, словно он очнулся от кошмарного сна.

- Ты добрался до меня, хорошо, - обернувшись, она обнимает себя за плечи, как будто ей стало холодно на сорокапятиградусной жаре. - Но если ты сейчас сделаешь это, я обещаю, что следующий раз, когда ты меня увидишь или услышишь, будет тем самым моментом, когда я позову тебя сама. Довольно игр. Просто дай мне сделать мое дело и увези меня отсюда. Я хочу с тобой поговорить.

Отредактировано Raphael (2020-06-16 14:43:25)

+1

11

Как и любое Его творение, этот мир весьма сложен для понимания, даже такими, как они. Невозможно познать то, о чем не имеешь представления. Они – создания, но не создатели. С другой стороны люди. Существа, созданные по образу и подобию, получившие волю и такие же возможности, как у Него… которые сами отказываются познавать этот мир и творить свой собственный.

Придя в этот мир физического и материального, они обзавелись оболочкой, подобно людям. Голод мог спать, как человек, хотя это не было для него необходимостью. Он мог есть, как человек, хотя это все еще не было необходимостью. И, вероятно, он мог любить, как человек, но и это – не необходимость. По крайней мере, так он считал, привыкший разбирать каждое явление на составляющие.

Он помнит, как впервые увидел Рафаила. На короткий миг, когда он еще не успел спрятать свои крылья и сияние силы. Глаза всадника в тот момент превратились в зеркало, желавшее запечатлеть этот момент навсегда. Тогда он не представлял, что многим позже увидит то же самое на полотнах Микеланджело и Мурильо. Как и не представлял, что это же состояние можно услышать в нотах Глинки и Бетховена. Сколько раз, забредая в церквушку, он закрывал глаза и слушал «К Элизе» или «Лунную сонату»? И всегда в мыслях всплывал один-единственный образ. Навязчивый и преследующий.

Ничего необычного. Просто, как и все в этом мире – они дуальны. Он – губит людей, Рафаил – спасает их. Это законы равновесия. Так должно быть. Там, где жизнь, там всегда есть и смерть.

Это маленький танец мироздания, уничтожающий порой целые народы и порождающий новые империи.

Но всё меняется, когда ты допускаешь мысль, что думаешь об архангеле не только потому, что это основы законов. А потому, что он привносит в твое существование чуть больше смысла. И тогда у тебя появляются новые цели, а мир вокруг становится немного понятней и ближе.

Концепция дуальности пошатнулась в тот момент, когда они впервые столкнулись на поле брани, и ни один не хотел уступать. Тогда светлый образ покоя, который олицетворял Рафаил, впервые пошел трещинами. Крестовый поход, которой должен был подарить всем веру в Бога, был банальным геноцидом, и дети страдали от него в первую очередь. Впрочем, дети всегда страдают и погибают первыми, не смотря на то, как отчаянно их стараются защитить родители. Но Рафаил… Рафаил был настоящей бурей. В нем силы – хватило бы всю землю вывернуть наизнанку. Ни капли примирения или покорности, и тонкий аромат свежего воздуха – был грозой, очищающей небо от смога и копоти.

И это был второй образ, который ярким отблеском отпечатался в памяти всадника.

Голод опускает голову и прикрывает глаза, чуть улыбаясь. Может, они не такие уж и разные, в конце концов. Ведь созданы они все по одному плану.
Короткое ликование маленькой победы, - он добрался до неё, - оборачивается тем, что он всё-таки отступает. И как будто солнце начинает сильнее пробиваться из-за дыма костров, вновь освещая землю.

Голод медленно достает из пачки последнюю сигарету и закуривает.

- Скажу, чтобы к ужину нам накрыли стол. Ты ведь управишься за это время? – он улыбается и выдыхает густой дым.

Сейчас всё становится будто бы проще – можно просто отправить sms  с текстом «приезжай, есть разговор», но смысла и значения становится в разы меньше. В этих пустых переписках нет ровным счетом ничего. Возможно, Голод был просто старомодным и не умел быстро меняться. Но он считал, что уничтожить ради кого-то одну деревню – это хорошее послание, весомое. В одном поступке порой больше смысла, чем в тысяче слов.

Всадник действительно больше не собирается мешать. Он оставляет судьбу людей в руках архангела и покорно ждёт, когда тот успеет сделать всё, что ему нужно. Впрочем… иногда Рафаил действительно увлекается. Он так любит людей и возиться с ними, что у Голода это порой вызывает отвращение. Он смотрит, как она улыбается, сидя среди детей и рассказывая им что-то. А те довольные, уже сытые, позабывшие о боли, страданиях и страшной смерти, что еще каких-то несколько часов назад окутывала их своими объятьями, радостно расспрашивают у неё о чем-то. Слишком беззаботная идиллия, которую он нарушает безэмоциональным, сухим приказом: «Нам пора». Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться с этой грязной земли, и отводит взгляд. Как было бы глупо, пожалуй, если бы он ревновал её к этим детям, которых так хотел убить.

[icon]https://funkyimg.com/i/34XbG.gif[/icon][sign]You got your orders, soldier
https://funkyimg.com/i/34Xck.gif
[/sign]

Отредактировано Famine (2020-06-21 19:33:34)

Подпись автора

Th' expense of spirit in a waste of shame
Is lust in action; and till action, lust
Is perjured, murd'rous, bloody, full of blame,
Savage, extreme, rude, cruel, not to trust

https://funkyimg.com/i/34YYD.gif

+1

12

Все-таки мужчины есть мужчины, чем бы они ни были: скажи им, что они победили, и они будут так упиваться собой, что это даст им возможность проявить великодушие. Рафаил позволяет себе эту ироническую ремарку потому, что ей необходимо чему-то улыбнуться, и потому, что ее стаж в человеческом облике позволяет такие заявления. Выбор ходить по земле женщиной до самого последнего времени был сопряжен с немалыми сложностями даже для такого существа, как она. Однажды увидев ее, художники писали ее темперой на храмовых сводах и маслом на кипарисовых досках, но там, где было «противно дышать», - где она бывала чаще всего, - в первые минуты ее всегда встречали негодованием. В эти минуты, пока свет только поднимался по венам к сердцам, она слушала рефреном повторяющееся сквозь столетия: «женщине не подобает», «женщине здесь нечего делать», и «сколько берешь» (что не столько оскорбляло ее, сколько тревожило, потому что у Голода всегда было особое чутье на то, что он называл дурными манерами). На полях битвы и в бивуаках, если Рафаилу не хотелось привлекать внимания, она принимала видимость мужчины, и не испытывала от этого неудобства. Но женское тело всегда было для нее гармоничнее, мягче и ближе к музыке, невзирая на то, сколько раздора и завязанного на похоти насилия связаны с ним на протяжении истории.

А Блаженный Августин со своими высказываниями еще при жизни, честно говоря, казался ей жутким занудой.

Так или иначе, со скидками на вопрос пола или нет, но Голод отступает, восстанавливая чересчур пошатнувшийся баланс. Его символ - мерные весы, и он как никто другой должен чувствовать, что на самом деле трещина разбежалась паутиной не по золотому доспеху, но по самой их дуальности; и мертвая пустая безнадежность не подавила свет, а вступила с ним в смешение, уязвляющее их обоих. Едкий черный дым продолжает клубиться в солнечном столпе. Близость страшна как любовь. Поэтому - и лишь отчасти из мужского самолюбования - он не строит дорогу из костей до конца, а возвращается к обычной учтивости, вопиюще контрастирующей с разрухой вокруг.

А Рафаил возвращается к людям и заставляет их кровь разгонять болезнь, а запах лесных орхидей - изгонять дурные мысли, но оставшийся на губах вкус говорит ей, что это неустойчивая пауза, отдающая предгрозовой духотой и притворством.

Однако она умеет ценить момент. Жизнь в детских глазах так же прекрасна, как тысячи лет эволюции организмов в капле воды, но обладает простотой искры, радостно полыхнувшей единым мгновением. Солнце начинает клониться к закату, когда она сидит с ними на земле и рассказывает о небоскребах и самолете, на котором прилетела. Неразумно привязываться к тому, что так быстро умрет, сказал ей однажды Голод. Неразумно не привязываться, возразила она тогда.

- Воображаешь меня своей восточной женой? - устало поддразнивает она, поднявшись и обменявшись с детьми заговорщицки-лукавым взглядом. Они не понимают этого языка, но давятся смешками, хотя солдат в форме внушает им безотчетный страх. - А я как раз думала, как приятно, что теперь можно выходить из дома без сопровождения и не прослыть падшей женщиной. Еще минуту, я только попрощаюсь.

Ей нужно убедиться, что водитель Креста не заразился, и что его пропустят обратно. Деревня исцелена, но Ганг продолжает нести в мутной грязи трупы и распространять смрад, и нищета, бесправность и жернова бюрократии, замешанной на жадности, по-прежнему щелкают челюстями в полушаге от каждой постели. Ничто не прекращается. Рафаил тоже не прекратит.

Она чувствует себя измученной, поврежденной, но не запятнанной - хотя не отказалась бы от душа в самом физическом смысле. Джип «командира Джонсона» выезжает по кровянисто-бурой сухой глине бездорожья, поднимая удушливые облака пыли. Она кидает взгляд в зеркало заднего вида, смотрит на дрожащие в мареве зноя хижины и прикрывает глаза. Первые капли ливня гулко и дробно бьют по крыше, а затем превращаются в сплошную прозрачную стену, пронизанную лучами вечернего солнца. Дождь прохладой прибивает грязь и смрад; все вены в теле вскрываются весенними реками, в косых тропических струях дрожит пламя свечей, и всё небо исходит неслышным, зарождающимся под кожей колокольным звоном. Природа словно издает долгий вздох, оставляющий на лобовом стекле блестящие потеки.

- Не кривись, - говорит Рафаил, не открывая глаза. - Ты сам за мной приехал. К тому же, я знаю, что на самом деле ты способен воспринимать красоту. Надеюсь, хоть за это ты меня не винишь.

+1


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » Eat you alive