no
up
down
no

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » Feel me, kill me


Feel me, kill me

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

АидПерсефона
http://funkyimg.com/i/2FUoo.gif http://funkyimg.com/i/2FUo1.gif
I'd love to see a different world
A place where you can't find me

http://funkyimg.com/i/2FUnZ.gif http://funkyimg.com/i/2FUo2.gif
Feel me, kill me, my back's up against the wall
Your magic spell doesn't work anymore
Kill me, kill me, that's what
You've got to face, my friend (my friend)
This ain't the end (the end)

Начать новую жизнь не так просто, когда твоя прошлая всё ещё маячит перед глазами. И вроде бы плевать. Но ведь, сука, невозможно!

It gets on top of you and forces your perspective
Then you know it, you feel it, it's as dark as you can get, you want it

[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+2

2

Костяшки пальцев разбиты, до крови, до хрящей, и это подстегивает лишь больше — не останавливайся.
В крови – своей и его. Но этого мало.
Дыхание хриплое, сорванное – такая мелочь сейчас.
Удар. Еще один. В каждом — концентрированная ярость.
Тебе это нравится, да?
И в ответ издевательское: бьешь как девчонка!
Хотя валяется на полу, в собственной крови, давится ею же. Выдержка, спокойствие, отстраненность — летят к чертям, вместе с нежеланием показывать, насколько не всё равно. Остатки здравого рассудка уступают место несдерживаемой жажде заставить испытать то же.

Ему было все равно. Ей было все равно. Она так думала. Он просто уничтожил ее жизнь. Все ее существование низвел до нуля. И это все было – ложью. Все слова, все поступки. Аид не изменился. Всё это – лишь его эгоизм, которым пусть подавится, как собственной костью в горле.
Она отдала ему всё. Но ему – мало. Ему это всё – нахрен не сдалось.
Это было злостью, отчаянием, пониманием – ладно. К черту. Она все равно ничего не может изменить и никак повлиять. И ей опостылела эта жизнь в подземелье. Она уходила так же, как он. Отношения создают и разрушают всегда двое. Может, стоило поговорить. Может, стоило что-то сделать, но гордость не позволила. Она тоже – не святая. У нее много пороков, много темных комнат в душе. Она – та, кто приносит жизнь. Она — та, что управляет демонами. Своими и теми, что ей прислуживают.
Аид не представлял, что он делает.
Персефона и сама не представляла. Она ушла в равнодушие. Их жизнь была слишком идеальной на фоне того, что творилось в других греческих семьях. Это все должно было закончиться фееричным крахом. Она чувствовала это. Но думала, что справится. Её демоны под контролем.

Срывает ограничения слишком быстро. Аид не уходит. Не исчезает, словно не понимает – будет хуже. Словно делает теперь всё назло. О, она могла бесить ничуть не меньше. Но сейчас, когда он смеялся, захлебываясь кровью, орать хотелось.
И Бен хватает этого ублюдка за ворот одежды, хочет закричать ему в лицо, но лишь смотрит в его глаза с ненавистью чистой, неподдельной. Дышит тяжело, стискивая зубы, скалится.
— С тебя и этого хватит.
Бен поднимается с него, так и оставляя валяться на полу. Окровавленной рукой проводит по волосам, заглаживая их назад. Он ненавидел, когда его прическа сбивалась. Столько, мать его, времени тратить впустую на укладку. И срать, что он весь в крови, грязи. Нос перебит. Порезы на руке, на боку, на ноге, из-за чего хромает. Он не уходит, но достает из кармана сигарету с зажигалкой и прикуривает, сплевывая кровь. Слизывает с собственных пальцев – Его.
И смотрит горящим взглядом. Он готов ко второму раунду, если что. Ему срать.



Бенедикт Келли с легкостью соглашается на перевод в другой участок. В старом городе его ничего не держит. Он знает – подработку можно найти везде. А вот зарплату в размере двухсот тысяч криминалисту – нет. Филадельфия встретила солнцем, морским воздухом и прекрасным видом на океан. Переезд был плевым делом – вещей у него тоже не много, как и багажа воспоминаний. Он просто удаляет старые телефоны «друзей и знакомых», оставляя лишь самые полезные контакты. И вуа-ля. Здравствуй, новая жизнь.
Келли хорош, его дизайнерский костюм идеально выглажен, галстук – идеально завязан, белая рубашка – смотрится восхитительно. Он уложил волосы, оставил, как обычно, небольшую щетину и надушился Dior Sauvage. Он всегда выглядел идеально. Ботинки, часы, солнечные очки, которые он не снял даже когда вошел в здание. Его новое рабочее место было оснащено последней техникой, весьма комфортабельным и стильным. Всё как он любил. После небольшой экскурсии, пришло время знакомиться с командой – и эту формальность он тоже проходил не раз. Очаровательно улыбнуться, пожать руку, сказать «рад, что выпал шанс с вами поработать, надеюсь, наше общение будет взаимоприятным». Подмигнуть телефонистке, сделать кофе, откинуться в кресле в общем офисе и опустить взгляд на папку с делом, которую уже успели подсунуть.
Все легко, привычно, отработано.
До тех пор, пока у него волосы на затылке дыбом не становятся и улыбка моментально не исчезает с лица. Он нутром чует Его приближение. И хмурится, отчего на лбу появляется складка. Это несколько секунд, которые длились вечность – на осознание.
Она правда чувствует его.
И когда он входит в комнату, медленно поднимает взгляд. Черт. Хорошо, что у него солнечные очки в этот момент. Хорошо, что его взгляд никто не видит.
Вдох. Выдох.
Она не могла ошибиться.
Какого черта он здесь забыл?
— А это наш прокурор, это дело под его контролем. Он у нас лучший в штате – Джонатан Хикс.
Персефона пару раз стучит пальцами по стакану, а потом расплывается в лучезарной, модельной улыбке.
— Кажется, не достаточно хорош – ничего о нем не слышал.[icon]http://funkyimg.com/i/2FYtX.gif[/icon]

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

+2

3

Жертва — знаменитая актриса. Её отец — политик.
Восхитительно. Просто, блять, превосходно. За расследованием не то что весь мир будет следить — подгонять будут все, кто только может и кому не лень. О, Джон уже представляет насколько это будет весело, обхохочешься просто. И не то чтобы его особо волновало чужое мнение (настолько, что было — похуй), но начальник уже успел вызвать к себе и прочитать лекцию о том, насколько это дохрена важно и «задействуйте все силы, Хикс», кажется, он что-то ещё говорил за нового человека ему в команду — Джонатан не особо слушал. Класть он хотел на то, насколько известные люди в это втянуты, пострадали и прочую совершенно ненужную информацию: его отношение к делу из-за этого не изменится, работать как-то иначе из-за этого он не будет и никакие наставления — и даже угрозы — этого не изменят. Максимум, что начальник сможет себе позволить — отстранить его на время. Но даже этого он не станет делать, прекрасно понимая, что тогда шансы раскрыть это дело стремительно скатываются к нулю, не говоря уже о том, что он руководитель группы и заменить его попросту некем. Да, у них был в команде ещё один прокурор, совсем зелёный ещё, шкет, что и года не проработал даже. Да и никто не отменял простую истину: обычному смертному никогда не сравниться с Аидом, Владыкой подземного царства, сколь бы умён и талантлив этот смертный ни был бы

Аид знакомится с документами на ходу, отвлекается лишь ненадолго: просит Алекс принести ему кофе. У Алекс отличная задница и шикарные ноги, которые та охотно демонстрировала; во время оргазма она стонала особенно громко, прижималась обжигающе-близко, грудью к груди. Та быстро проводит языком по губам, говорит: «Да, прокурор Хикс», — провожает его долгим взглядом. Жертву нашли в сточной канаве какие-то бомжи — определённо занимательное дело будет — не представились и быстро смылись, что удивительно даже: могли бы пригреться, да пожрать нахаляву. Принимающих донесение за это надо будет отчитать — безмозглые бараны: им что, теперь по всем бомжатникам шататься и искать тех-самых бездомных, когда можно было узнать всё на месте? Но вероятность того, что они могли что-то видеть была слишком велика, чтобы отмахиваться от этого, а значит придётся собираться и ехать. Джонатан коротко отмахивается от кого-то, кто приветствует его, даже не поднимая взгляда, пролистывает страницы. Задушена. Пытали. Следов изнасилования нет. Связано ли это с работой отца или она сама влезла в дерьмо какое?

Хикс отвлекается от дела, только когда заходит в общую комнату. Отвлекается, потому что чувствует. Знакомое, до отвратительного слишком.
До предательски пропустившего удара сердца.
До ощущения скрученных рёбер, что выворачивает с хрустом, обнажая неспокойное, клокочущее: оно, всё ещё, принадлежит не тебе — ей.
До памяти выжженной слишком глубоко — не избавишься: а думал, убеждал себя, что да, а думал — всё равно, неважно, глупо, — не выскоблишь. Она клеймила, отнимала возможность дышать, заставляла чувствовать зудящее раздражение.

Ну охуеть.

Меньше всего Аид ожидал встретить здесь Персефону.
Специально? Не похоже. Узнала? Не могла нет.

Аид стискивает зубы до боли в скулах и скалится, расслабляясь, окидывает мужчину — холёный, с идеальной укладкой и блядской улыбкой, а глаза ссыкливо за солнечными очками прячет. Отличный ты образ себе выбрала, милая. Великолепный, блять.

— И что за пидора ты к нам привёл, а? — Джонатан захлопывает папку и больше не смотрит на него, смотрит на следователя. Тот улыбается, что-то лепечет насчёт того, что нельзя же так грубо, что он — Бенедикт Келли — их новый криминалист и с сегодняшнего дня работает с ними; один из лучших и блаблабла. Да знает Аид, и без него знает, что она — лучшая. Да не пошли бы они оба нахуй, а?

«Недостаточно хорош.»

Говорит Келли. Джонатан его прикончит.

«Ничего о нём не слышал.»

Продолжает, как ни в чём не бывало, и улыбается так, что хочется от души так подпортить хорошенькое личико, чтобы в зеркале себя не узнавал.

— А стоило бы, — холодно отвечает Хикс, смерив уничижающим взглядом Бенедикта. Даже имя у него пидорское, — чего расселись? Задницы подняли, выдвигаемся.

Аид смеётся. Хрипло, надрывно, точно ненормальный. Смеётся, давясь собственной кровью, схаркивая её. Смеётся — до боли в сломанных костях, до тёмных пятен перед глазами.

Смеётся, смеётся. Смеётся.

Потому что это, блять, так смешно, что он просто не может остановиться. Не может не язвить. Не может даже сейчас не смотреть без насмешки и снисхождения.

У Аида сломано три ребра. Разбита губа, саднит скула и он почти не видит левым глазом. Плевать. сейчас на всё было плевать. Почти на всё. На неё — него — не было. И это — самое смешное: понять, насколько тебе не плевать на свою жену, когда она выбивает из тебя всё дерьмо, выглядя как какой-то ёбанный смазливый пидор, только сошедший с обложки.

Он был сильным. Чёрт, Аида давно так не избивали. От этого во взгляде промелькает восхищение, невольный и такой неуместный, неправильный восторг. В крови адреналин, она стучит где-то в висках, а он скалится, сплёвывая кровь на пол, когда Персефона легко вздёргивает его, поднимая; сидит сверху. Аид смотрит жадно, голодно. Ну? Что ещё тебе нужно, девочка моя? Что ещё ты можешь? Да ничерта ты не можешь, ублюдок.

— Полегче, малыш: это — заводит, — откровенной, неприкрытой издёвкой, кривит губы в ухмылке.

Аид хрипит, валится на спину, когда тот, так ничего и не сказав — ну конечно, что он может ещё сказать-то? — отпускает его, поднимается. Аид бы снова рассмеялся, но ему не хватает воздуха, а от боли во всём теле — голова кругом. Он просто растягивает губы в совершенно безумной улыбке, слизывает собственную кровь, стирает её со скулы. Тянется к ножу, что валялся неподалёку, недавно выбитый Бенедиктом из его рук так, что кисть до сих пор болела. С трудом поднимается на корточки. Аид смотрит на него тёмным, нечитаемым взглядом, чувствует, как бесиво вновь разрастается пожаром в груди, выжигая всё, выжигая остатки воздуха, оставляя только раздражение и ненависть — кристально чистую, опаляющую.

Блядина.

Аид смотрит долго, молчит. Смотрит внимательно, наблюдая за тем, как он, сука такая, слизывает кровь с пальцев. От этого становится неправильно, слишком-жарко, стягивает между рёбрами, выкручивая их желанием. Убить. Вжать лицом в пол ...

Раскалённым, зудящим — требованием.

Аид рычит, по настоящему, точно дикое животное — не человек и даже не бог, кем он являлся. Срывается с места, но перед этим со всей силы швыряет в него нож, прицельно попадая в бедро, вгоняя его наполовину. У каждого из них при себе было огнестрельное оружие — по службе положено — никто им не пользовался. Ничего не может быть откровеннее прямого удара, ничего не может быть честнее. И он уже сам хватает Персефону за ворот подпорченной в драке куртки, дёргает на себя, приподнимает верхнюю губу, сипло выдыхает, встречаясь с чужим горящим взглядом.

— Как же ты бесишь, тварь, — рычит почти в губы, с размаху пробивая кулаком солнечное сплетение и вплетая пальцы в волосы сразу же, следом: причёска, блять, тебя заботит? Больше ничего, нет? Сжимает их крепко, тянет назад, в сторону, заставляя запрокинуть голову и делая подсечку, — ты ничего не попутала, принцесса? — Аид дышит тяжело, рвано, Аид — сам едва держится на ногах. Но чёрта-с два он так просто её отпустит. Чёрта-с два он примет поражение. Даже если «принцесса» ничуть не уступала ему, а где-то и фору могла дать — ничего не скажешь, времени зря этот ублюдок не терял.[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+1

4

Раздражение Аида можно в воздухе ножом резать. Не обязательно даже не смотреть на него, чтобы понять это, но Персефона смотрит. И улыбается. Улыбается из-за того, что один её вид выворачивает его наизнанку. Жаль, что не буквально. Жаль, что по щелчку пальцев у него не начнут ломаться ребра. Но это можно будет исправить потом. А пока что и этого хватит.
Что? Не нравится возвращаться к тому, от чего так долго сбегал, тварь?
Мстительности в ней всегда с лихвой было, это все знают. А потому, если поначалу и мелькала мысль бросить все это дело и уехать отсюда, она ведь может вести любую жизнь, какую только пожелает, ее не сдерживают ни время, ни место, ни средства, то теперь уходить не хотелось. Напротив, его отвращение вызвало желание быть как можно ближе. Назло. Забраться под кожу, под ребра, вырвать его сердце собственными руками. Заставить вариться в собственном бесиве, чтобы ни на минуту, ни на секунду не забывал — кто она. Чтобы всегда помнил, в какой бы мир не сбежал, где бы ни жил.
Будет тяжело? Конечно.
Но Аид уже испортил ей одну жизнь, и нет никакого резона портить себе из-за него вторую, пускай и липовую, для развлечения.

Бенедикт усмехается, опускает взгляд вниз и облокачивается на стол. Потом снова смотрит на Джона и щурится.
— У меня все больше оснований полагать, что ваш прокурор далек от представлений о своей работе. Я имею полное право трахать и девушек, и парней совершеннолетнего возраста, что мне и нравится делать. А с 2016 я имею право вступать с ними в легальный брак во всех штатах великой Америки. А тебя я могу засудить за оскорбление на почве моих предпочтений, да еще и на работе, да еще и при исполнении своих обязанностей. Если ты отучился хотя бы первые два курса, ты прекрасно об этом осведомлен, как и о том, что за этим последует, а это — отягчающее обстоятельство. — Бен подается чуть ближе, смотрит в глаза «прокурору» и улыбается хитро, — я отсужу всё, что у тебя есть, хотя я почему-то уверен, что это ничтожно мало.
Келли вздыхает, вскидывает брови и снова откидывается на спинку кресла, как ни в чем не бывало. Его серьезный тон с нотками угрозы сменяется фамильярным и непринужденным.
— Впрочем, плюс тебе за открытость и прямолинейность. А то у меня чуть не сложилось впечатление, что ты боишься высказывать свои мысли. Был у меня один старый знакомый, который предпочитает тихо сбегать от проблем. Жалкое зрелище — малодушный малый. Но ты, сразу видно, не из простого десятка. Робость — не для тебя, да?
Он сверлит Аида взглядом с довольным прищуром. Да, этот отброс не смог ни разу сказать открыто, что именно его не устраивает. Зато теперь, стоило им разок пересечься — так сильно злится с одного его присутствия, что, кажется, убить готов.

Сможешь ли? Давай проверим?

Бегать от реальности Персефона уже давно перестала, как и пропадать в иллюзиях. Роль идеальной жены, вечно дожидающейся мужа в подземном царстве — не её стезя. О, Аид сам, возможно, не осознавал кого выбрал, но точно должен был догадываться. Он всегда ухмылялся довольно, глядя на то, как Персефона уничтожает очередную его любовницу, пусть даже потенциальную. Да стоило хоть одной из них не так посмотреть на него, и этого было достаточно.

Тебе ведь это нравилось, да?

Но этого словно было мало. Он всегда её испытывал, всегда подталкивал шагнуть дальше, переступить через очередную черту. И что теперь? Падать больше некуда. Вокруг лишь тьма и они.
Хотелось бы в это верить.
Довести все до момента, когда один из них прикончит другого.
В конце концов, зачем Аиду сбегать? Он никогда не церемонился. Никогда не испытывал сожалений или сочувствия к чьим-то чувствам. Говорил прямо. Ему стоило убить её сразу, если хотел избавиться, и жить себе спокойно дальше, блядствовать сколько душе угодно и где угодно. Но если еще совсем недавно она бы сдалась и приняла такую участь… то теперь – нет.

«Выдвигаемся». Командным голосом бросает Джонатан, и Келли не двигается с места. Когда кто-то из товарищей бросает на него взгляд, он лишь пожимает плечами.
— Что? Мне нет резона туда ехать, возьмите стажера. Её явно не пытали под мостом, а значит, все улики — на её теле. Просто привезите мне его сюда, и я займусь работой. К тому же… я в костюме от Гуччи. Я не поеду общаться с бомжами. Насколько я помню — это работа следователей. Мне нужны лишь фотографии с места и тело, и ваш юный Кайл справится с этим на ура.
Бен улыбается, машет рукой и берет чашку кофе, чтобы сделать из нее пару глотков.[icon]http://funkyimg.com/i/2FYtX.gif[/icon][status]роза в заднице Аида[/status]

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

+1

5

Не то чтобы Персефона всегда его раздражала, бывало, конечно, но то было исключительно иррациональным, не поддающимся логике — она была слишком хороша. Идеальная жена. И идеальная не от того, что верная и кроткая, да всё остальное в том же дерьмовом духе: она была идеальной — для него. В ней было как великодушие, так и жестокость, что столь сильно не вязалась с ангельской внешностью владычицы подземного мира, пленящей многих, ослепляющей: никому и никогда в голову не могло прийти, что эта хрупкая женщина может ничуть не уступать своему мужу. И, честно, Аиду нравилось то, как хладнокровно она расправлялась с любой женщиной, на которую тот положил глаз, но:
Аид никогда не был тем, кого ставили в пример, примерным мужем  он тоже — не был. И сложно объяснить почему Аид поступил именно так, а не иначе: ему ничего не стоило вышвырнуть её обратно, к отцу и любящей матери; ему ничего не стоило даже — убить её. Но он ничего из этого не сделал, не захотел, не посчитал нужным. Он просто поступил так, как желал сам — остальное было неважно. Пожалуй, ему, между тем, было интересно насколько её хватит: сколь много она готова терпеть и отдать их браку, скажет ли хоть что-нибудь? Возможно, он хотел знать — чем это обернётся. Возможно, ему просто осточертело это всё. Но, буквально отказавшись от неё — негласно — отпускать её Аид не собирался. Как бы он не противился тому — ему нужна была Персефона. Нет, не так: она была егоженщиной. И чёрта-с два он её отпустит — даже сама Смерть не посмеет её у него забрать. Аид прекрасно понимал, насколько это эгоистично и идёт вразрез всякой логике, но когда его это волновало-то?

Но сейчас она — раздражала.

Это её новое обличие, этот Бенедикт Келли — просто выводил из себя одним своим видом. Сложно в нём было узнать ту женщину, с которой Аид прожил столько веков. Сложно, но — Аид всегда знал, что в ней были эти черты, затаённые, перекрытые другим. А сейчас не осталось ничего кроме них — так казалось. И лучше бы он вообще не открывал рот. Это как же надо извратиться, чтобы всё вышло так, как вышло, чтобы теперь они должны были работать в одном отделе. Вот только Персефоне явно больше нравилось чесать своим ядовитым языком, чем заниматься делом. Он его вырвет. Кляп на годовщину подарит, чтобы не смела, чтобы — заткнулась.

Аид смотрит на Бенедикта тяжёлым взглядом, но внешне остаётся спокойным, но по взгляду, дрогнувшим пальцам видно: ещё немного и он на самом деле может кинуться на него, точно хищник, заприметивший жертву. Аид сжимает пальцы правой руки в кулак, хрустнув костяшками, и медленно подходит к Персефоне, сокращая расстояние между ними, с грохотом упирается ладонями о столешницу так, что дерево надрывно дребезжит — подаётся ближе, когда та наоборот вновь откидывается на спинку стула и несёт какую-то хуйню насчёт того, что на место преступления она не поедет. Гуччи какое-то у неё там, блять: что это вообще за хрень такая и каким боком она мешает выполнению своих обязанностей?

— Ты можешь трахать кого хочешь, малыш, — нет, — меня это не волнует, — волнует, — брать в жёны — или мужья — любую малолетнюю шваль, — убьёт, обоих, — но работу свою ты будешь выполнять, — холодным равнодушием, требованием, — будь мужиком, — едко, насмешливо, сощурив глаза и оскалившись, — показывать же насколько ты ранимый и жалкий будешь жене, — презрительно, выпрямляясь, — или мужу, — дёргает левым уголком губ, раздражённо выдыхая: чем, в общем-то, она сейчас и занималась, — фактически они оставались мужем и женой и Аид  сам же, в первую очередь будет против того, чтобы этот расклад как-то менялся, не смотря на.

«Жалкое зрелище.»
Не унимается Келли.

«Малодушный парень.»
Зудом под кожу чужое пренебрежение. О, прямолинейнее некуда, дорогая. Интересно, как долго она хотела ему это сказать? Интересно, отделается ли он простым выговором, если в первый же день их нового криминалиста — выбьет из него всю дурь? Кулаки чесались — так сильно хотелось ему вломить, заткнуть. Но Аид не опуститься до того, чтобы отвечать на столь явные провокации.

— Или ты едешь, или — отстранён от дела, — бросает короткий взгляд на часы на запястье и едва заметно хмурится, — дам совет: свою некомпетентность не стоит демонстрировать в первые же минуты на новом рабочем месте, — Джон много бы чего ещё мог ему сказать, но он больше ничего не говорит: сотрясать воздух бесполезными угрозами и доводами он не собирается — у Бенедикта это куда лучше получалось, так пусть развлекается. Хикс лишь коротко кивает Кайлу, чтобы тот поторапливался со сборами и выходит из кабинета, больше не оборачиваясь. Ему бы успокоиться, сохранить хладнокровие не только внешне, но — ему нужен какой-нибудь ублюдок сейчас же, чтобы отыграться отыграться и выпустить всё своё бесиво, раздражение, и плевать он хотел на то, насколько это неправильно.

Погода — преотвратная. К вечеру разразится дождь, но пока небо затянуто лишь тяжёлыми тучами, Джонатан закуривает и тяжело вздыхает. Работа явно пойдёт сложнее с приходом Персефоны в их отдел: сказать-то он сказал, что Келли будет отстранён, вот только в этот раз не факт, что начальство пойдёт у него на поводу. Хорошего криминалиста они ищут давно и паре-тройке кандидатов уже успели отказать. Это ведь особый отдел: здесь хотели собрать лучших из лучших, стараясь максимально повысить уровень раскрываемости дел — никак руководство в политику метит. Джонатан морщится при мысли об этом, тушит окурок и садится в машину. К чёрту всё.[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+1

6

У Аида ненависти — через край плещет. У Аида желваки на щеках — ходуном ходят, и кажется, что слышно, как зубами скрипит. По какой-то неведомой причине это отзывается внутри успокоением. По крайней мере теперь она точно знает — он ненавидит её. Из-за чего? Черт его знает, нужны ли ему для этого вообще поводы? Может, если покопаться в прошлом, можно понять, с чего все началось. Или оно не начиналось, а всегда было? Не зря Аида боялись. И не зря Деметра так убивалась из-за этого союза. Может, напрасно Персефона считала, что он её любит, искренне, не смотря ни на что, напрасно списывала всё на его сложный характер? Была ли она хоть когда-то его исключением? Или стоило их жизни приесться, как ему все осточертело? Разбираться в этом хотелось куда меньше, чем бесить своего мужа.
Нет, милый, больше ты не будешь себя так со мной вести.
Пусть только попробует.
Пусть только пальцем ее тронет – она вышибет из него все дерьмо, даже если на это уйдет еще несколько столетий (потому что дерьма в нем лопатами греби).
Он никогда не говорил «я люблю тебя» — всегда лишь «ты – моя». Никогда «ты – весь мир для меня» — это всегда было «молись на меня, и я положу мир к твоим ногам». Эта чертова недосказанность, эти взгляды, прикосновения, от которых сердце замирала. Ей казалось, что она нужна ему. Как обманчив это было. Как наивна она была, не зная другой жизни, не думая о том, что могло быть иначе. Принимала всё как должное, на веру.
Оно того не стоило.
Её любовь — куда более ценный дар. Но ненужный для Него.

Бен Келли вздергивает подбородок, хмыкает и смотрит медово-елейным взглядом на бесящегося прокурора, готового ядовитой слюной брызнуть. Он даже не вздрагивает, когда тот хлопает по столу, лишь губы расплываются в более широкой и острой улыбке.

Давай, тварь, побесись еще.

— Ранимый и жалкий, — Келли усмехается. Вот, значит, как он видел её всё это время. – И снова оскорбление по половому признаку. Мужчина имеет право плакать, быть ранимым и жалким. Я почему-то уверен, что даже тебе не чужды эти состояния. Все его скрывают за чрезмерной агрессивностью. – Бен подмигивает. А после – поднимает руки. Мол, «сдаюсь, сдаюсь. Буду компетентен и поеду с тобой на место преступления, мне же так нравится выводить тебя из себя».
Интересно, как скоро Аида порвет от всего происходящего?
Он приставляет ко рту ладонь и орет вслед Хиксу: Но спасибо, что разрешил всех трахать! Теперь буду это делать со спокойной душой!
Келли поворачивается на стуле и закатывает глаза, да качает головой одному из сотрудников: «как вы с ним только работаете». Он, конечно же, к вечеру напишет рапорт о непристойном поведении прокурора. И, конечно же, добьется, чтобы того отстранили от работы на пару недель минимум, а еще лучше – записали на курсы контроля гнева и лекций о толерантности. О, это было бы вообще прекрасно. Ради этого Келли и сам оскорбил бы какого-нибудь негра или гея, лишь бы побыть в этот момент рядом с Аидом на курсах психологии, где ему говорили бы "дышите глубже, досчитайте до десяти, почувствуйте, как ваши плечи расслабляются".

Бен добирается до места на своей машине, с прищуром и брезгливо дернувшейся верхней губой всматривается в место под мостом через боковое стекло. Фу, он туда не пойдет. Когда он захочет посмотреть на бомжей и дерьмо – он еще раз пообщается с Аидом.
— Кайл, след! Работать! – бросает он мальчишке на заднем сиденье, и тот быстро выметается. Бен опускает окно и кричит ему вслед, — Испачкаешься в каком дерьме – до участка пешком добираться будешь!
А пока паренек наперевес с фотоаппаратом бежит к мосту, Келли недовольно со страдальческим видом смотрит на пасмурное небо и закуривает сигарету. Еще дождя здесь не хватало. Нет, он точно не выйдет отсюда. С другой стороны, через пять минут парнишка возвращается и, смущенно, через открытое окно показывает результаты своей недолгой работы. Келли зажимает в губах сигарету, отбирает технику и начинает пролистывать сам.
Чертовы стажеры.
Он вроде посмотрел было на Кайла очень выразительно, но говорить так ничего и не стал ему – да нафиг еще париться. Со вздохом выбравшись из машины и поправив ворот рубашки, он быстро направляется к трупу. Оценив ситуацию, без лишних слов, носком ботинка подвигает ногу жертвы, а после принимается вытирать обувь о траву рядом.
— Когда ты сделал снимки трупа со всех ракурсов, ты должен убедиться, что сфотографировал так же все следы. Полностью. Если хотя бы часть улик не попадет в кадр — это может стоить тебе всего дела, и поверь, долго ты так не проработаешь. Ни один следователь и, тем более, судья не поверит тебе на слово, — сделав пару снимков, Бен отдает фотоаппарат Кайлу и идет обратно к машине. Как раз вовремя – с неба начинает накрапывать мелкая изморось.

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

+1

7

Аиду бы успокоиться.

Не раздражаться бы с любого пустяка и не реагировать столь неприкрыто резко на каждое слово Персефоны, давясь собственной иррациональной ненавистью. Но он — не может. Аид — сплошной сгусток глухой и яростной агрессии, что скребётся изнутри, забивается в межрёберье и разъедает кости, требуя выхода наружу. Аида бесит в ней всё. Его трясёт от одного её вида. И дело не в том, что он настолько не-любил её и не терпел — иначе бы они не прожили столько веков вместе — дело в том как она выглядела теперь. «Она» — теперь словно насмешка, ядом выплюнутая ему в лицо. Аида раздражал Бенедикт Келли. Раздражало то, что это всё ещё она — его дрянная женщина, от которой да, хорошо, он сбежал и которую, совершенно точно, не желал вспоминать так. Аид раздражала его блядская улыбка — зудом разъедало, как сильно хотелось вломить, чтобы стереть её с лица — раздражала его грёбанное самоуверенность, которой Келли разве что не давился от чувства собственного (мнимого) превосходства. Она и раньше была той ещё сукой. Аиду это нравилось. Он, конечно же, никогда об этом не говорил, но — показывал. Но сейчас чужой сучизм поперёк глотки стоял, был возведён в абсолют и просто выводил из себя. Аида выводило из себя само его присутствие — здесь. И он прекрасно понимал, что это всё абсолютно не-нормально, иррационально, но оно въелось, глубоко под кожей, пробиваясь под каркас костей и глумливо напоминает, выкручивая их насмешливым напоминанием. Аид не хотел вспоминать. Но память — ебливая сволочь. Старое-забытое выжигает воздух из лёгких, скребётся-скребётся-скребётся, обличает невозможностью и шепчет вкрадчивое, обжигая холодом: «Ничего не изменилось, всё так же, как и тогда.» — И это бесит, как же сильно это бесит. Аид давится этим бесивом, что дрожью на кончиках пальцев, что раздирающим рыком в глотке застревает. Давится и скалится:

Он не желает его — её — видеть. (Ложь.)

Хикс сжимает пальцы в кулаки до побелевших костяшек, но не оборачивается, когда слышит это дрянное: «... спасибо, что разрешил всех трахать! Теперь буду это делать со спокойной душой!» — чувствует, что заводится по новой, чувствует, что желание вмазать ему становится только сильнее: он хочет стереть с лица эту беспечность и заставить его подавиться брошенными вслед словами, он хочет заставить его заткнуться.

Ты всё ещё моя. Моя грёбанная жена, Персефона.

Это смешно. Это глупо. В этом не было никакой логики.

Хикс ничего не говорит, вообще никак не реагирует. Чёрта-с два он будет плясать под его дудку. Чёрта-с два он покажет ему, как просто тому удаётся вывести его из себя. Девочка, кажется, совсем позабыла своё место. Что ж, это его упущение. Но пусть не думает, что всё пойдёт так, как того захочет она: Персефона, как никто другой, должна знать, что Аида этим не возьмёшь — слов недостаточно, слова не то, что могло бы поколебать его решимость. Он всегда был глух к чужим словам, если не видел в том важности и проблема в том, что она всё-таки что-то да значила для него. Пусть это и было дохрена давно. И именно поэтому он всё равно срывался, задыхаясь собственными эмоциями, сплёвывая раздражение и злость. Но он, всё ещё, даже из-за неё — не поступится собственными принципами и гордостью: это лишь сдерёт цепи, что прочно удерживали, с лязгом и необратимостью, неприглядным и до тошного откровенным. Аид усмехается и прикрывает глаза, заставляя себя разжать пальцы: «Так ли оно тебе надо, девочка моя? Ты правда желаешь почувствовать всё то, за чем столько лет наблюдала, находясь подле меня?»

Каждый знает: Джонатан не отличается кротким нравом, Джонатана не шутки ради прозвали агрессивным прокурором. И он, конечно же, совершенно точно не собирается сдерживаться перед Бенедиктом и делать ему скидку на то, кем он являлся на самом деле: ему ничего не стоит поступиться узами, что их связывали и он не намерен спускать с рук чужую язвительность, чужие провокации и чужое блядство только потому, что ёбанный Бенедикт Келли — Персефона; только потому что теперь она обладает смазливым личиком, умением лизать чужие задницы, да острить, не чувствуя, когда следовало бы остановиться. О, это напротив лишь подливает масла в огонь, что, прожорливый, в нетерпении лижет нервы, готовый в любой опалить своим жаром и её — особенно её.

Она должна понимать, что Аиду ничего не стоит переступить черту.
И пусть она думает, что то ничего никогда не значило, но: то значило слишком много и именно поэтому.

Хикс совершенно не меняется в лице, когда они подъезжают к месту, он закуривает очередную сигарету и убирает руки в карманы, уверенным шагом направляется к телу — по грязи, мусору и ещё какому-то дерьму: игнорирует это, кажется что даже и не замечает вовсе. Джонатан никогда не был брезгливым, да и далеко бы он ушёл с таким подходом — в его профессии это было совершенно неуместным. Неуместно и бесчестно по отношению к тем, чьи жизни он всегда отнимал с холодным равнодушием. Хикс не проверяет последовал ли за ними Келии, знает, чувствует, что она рядом и теперь это вызывает лишь глухую усмешку, не более: Аид легко абстрагируется как от неё, так и от собственного неуместного раздражения, полностью переключается на работу. Сейчас важно было только одно: тело девушку, распростёртое под мостом. Джонатан какое-то время молча разглядывает его, в очередной раз чиркает зажигалкой и глубоко затягивается. Убийца ни во что ни ставил жертву — и это пока единственное, что было очевидным. Место, поза, в которой её тут оставили — это говорило лишь о том, что её желали унизить, растоптать всё то, что у неё было при жизни, обесценить и смешать с дерьмом. В буквальном смысле. Впрочем, вероятность того, что чужая неприязнь была скорее направлена на её отца, чем на неё саму всё ещё не отметалась, а могла и подтвердиться: в политике вы не найдёте ни одного честного человека и это понимал даже Аид, он презрительно кривит губы и выдыхает дым, о, сколько тех, кто без зазрения совести и колебаний шли по чужим головам, амбициям, отнимая у них будущее — жизни.

Джонатан сидит на корточках, когда Келли, всё же соизволив вытащить свою задницу из машины, подходит сам к телу. Небрежный и пренебрежительный — его бы отчитать за это, но Хикс ничего не говорит, лишь бросает на него мимолётный взгляд и не отвлекается, не отвлекает и его. Келли тоже — ничего не говорит. Он молча изучает тело и, Джон уверен, видит тот больше, чем все здесь вместе взятые. Если бы всё оказалось иначе, то Аид бы даже разочаровался: как бы там ни было, его женщина всегда была лучшей. Хикс подаётся ближе к телу, опираясь левой ладонью, вдыхает полной грудью и, коротко хмыкнув, подзывает к себе следователя — передаёт собранные наблюдения и остальные оставляет за ним, поднимаясь. Браун коротко кивает и спешно отправляется опрашивать тех, кто ещё не разбежался, Аид же отходит в строго противоположную сторону: ему тоже было кого допросить.

Он бросает короткий взгляд в сторону Персефоны, что успела вернуться к машине и тяжело вздыхает, после чего уверенно направляется вдоль моста. Почти в каждом месте были души, не ушедшие за врата, не успевшие попасть в подземное царство, и это место — особенно это место — не было исключением. А разве может быть свидетель лучше мертвеца, когда ты — его Владыка? Конечно, будь это девчонка какая, было бы проще и быстрее, но и с этим хреном можно поработать и получить нужную информацию. Пацан ещё, едва ли ему перевалило за двадцать три, когда скончался от передоза. По ошарашенному взгляду мальчишку сразу становится ясно, что меньше всего он ожидал, что кто-то может его видеть, он даже зачем-то пытался смыться сквозь стену. Для правителя мира мёртвых лишь раздражающий инцидент — не более: куда он денется, покуда Аид сам его не отпустит. Пять минут — ровно столько ему требуется для того, чтобы получить всю необходимую информацию.

Хикс громко свистит привлекая внимание следователя Брауна и жестом показывает, чтобы тот  заканчивал один — Джонатан взял с этого места всё, что мог, теперь нужно было другое проверить. Правда направляется Аид отнюдь не к своей машине — к машине Келли. Без лишний предисловий и объяснений, не считая это необходимым, он садится рядом на переднее сидение:

— На Юг одиннадцатой, — устраивается удобнее, скашивая на Персефону взгляд, — ну? Чего стоим? Тело тебе привезут не меньше чем через час, а до этого момента тебе едва ли есть чем заняться — так что будь умницей, жми на газ. — Аид говорит спокойным требованием, былое раздражение прячется глубоко, затаившись, терпеливо выжидая; в голосе больше не было угрозы, не было ничего, лишь равнодушный приказ. В конце концов, не его вина, что Персефона решила ехать на собственной тачке, а не с остальными: ждать такси, когда у тебя тут личный водитель под боком Джон не намеревался.[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+1

8

Бен забирается обратно в машину, но продолжает молча следить за прокурором издалека, облокотившись на дверь со все еще открытым окном и докуривая сигарету. Сделав последнюю затяжку, он выдыхает клуб дыма, пихает окурок в пепельницу машины и откидывается на спинку сидения, закрывая глаза. Надо было дождаться мелкого с его отчетами о проделанной работе. Но к машине подходит совсем не тот, кого ожидал Бенедикт.
Келли хмурится, но не двигается и даже не открывает глаз. Лишь вскидывает брови в удивлении — и это малая часть тех эмоций, что он испытывает, когда Аид забирается без спроса в его машину, усаживается на соседнем сидении и обращается к нему как к таксисту. А ведь казалось, что само существование жены (или, как минимум, ее пребывание рядом) его бесит до усрачки. Но он не лезет выяснять отношения, не принимается снова угрожать и рассказывать, куда ей надо пойти, не пытается объяснить хоть что-то.
Все-таки открыв глаза, Келли медленно поворачивает голову в сторону Хикса и ничего не говорит. Просто смотрит с видом «извини, ты ко мне сейчас обращаешься? Серьезно?».
И, конечно, никуда не едет. Зато смотрит почти изучающе, заинтересованно. Думает, что Аид, наверное, нехило долбанулся головой.
Милый, а не пойти ли тебе и не отсосать ли самому себе?
Это так не работает: сначала смешать с грязью, а потом спокойно разговаривать и приказывать, как ни в чем ни бывало.
На что он надеялся? Специально её провоцировал? Или ему настолько плевать — рядом она или нет, лишь бы закрыть сраное дело, которое им, богам, вообще рогом не уперлось? Это чертово убийство, эта человеческая маска ему важнее? Впрочем… наверное, тут нечему удивляться. Он всегда делал лишь то, что хотел, а на остальных ему было класть с высокого Олимпа (черта всех братьев, если уж честно). Просто в силу своей заносчивости она считала себя исключением. Думала, что к ней он относится как-то иначе. Приземляться в реальность всегда больно, но бесценно.

Келли снимает с ручника машину лишь когда слышит приближающиеся шаги.
— Я все закончил, мистер Келли! — Кайл бодренько отчитывается, открывает дверь и замирает, когда видит в машине еще и прокурора.
— Садись, он тебя не сожрет, — раздраженно успокаивает паренька Бен и подманивает его рукой. Закрыв окно и включив дворники, он заводит машину и едет… в участок.
— Точно всё просмотрел? — Келли бросает взгляд в зеркало заднего вида на пацана. Он вообще-то милый и смышлёный — будет отличным помощником, если поднатаскать.
— Да, излазил вдоль и поперек — больше ничего подозрительного не нашел, а следы…
— Так. Всё — в отчет. Кратко, лаконично, по делу. Понял? С фотографиями. Плевать, какую презентацию ты мне устроишь — с цветочками, с разноцветными стикерами, с музыкой Бетховена… Хм, в этом было бы что-то особенное… Короче. Распиши, когда все обдумаешь и не выливай на меня ведро левых домыслов, понял?
— Как только сделаю — сразу доложу! — Приободрился паренек.
— Телефон запиши. Мне сейчас отъехать надо будет, — Келли диктует парню телефон и плавно тормозит возле участка. Когда парень выскакивает из машины, Бен все еще не спешит ехать по указанному ранее адресу. Вместо этого копается в аудиосистеме и включает… не Бетховена, но Вивальди и его “Spring: Allegro”. Умереть могут любые отношения, но классика — бессмертна. Только после этого Келли, с огромным усилием пытающийся сдержать свою улыбку, включает навигатор.
— Сири, милая, проложи маршрут до Одинадцатой улицы.
— Одну секунду, — отвечает вежливый женский голос из приложения, пока Бен смотрится в зеркало заднего вида и поправляет прическу, — маршрут построен. Я выбрала дорогу в обход строительных работ, так будет быстрее. Хотите по дороге заехать в Старбакс и купить кофе?
— Было бы неплохо, спасибо.
— Маршрут построен.
Келли переключает скорость и трогается с места по направляющей стрелке на карте.
Ему чертовски нравилось бесить Аида, словно его злость — самое вкусное, чем он насыщался за последние годы. Это приводило в восторг, заставляло сердце колотиться чуть быстрее, пробуждало азарт и совершенно точно ломало тормоза.
Рядом с Аидом Персефона всегда срывалась. С ним невозможно быть спокойной.
— Я думал, тебе хватит профессионализма распутать дело без допроса мертвых. Но я вообще во многом ошибался касательно тебя, как погляжу. И часто ты доебываешься до чужих душ, вместо того, чтобы мозгами поработать?

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

+1

9

О, это, наверное, какой-то особый талант его ёбанной жены: она выводила из себя, даже если ничего не говорила — кто бы, конечно, сомневался, что она решит проигнорировать все сказанные ей слова. Горделивая. Как чувством собственного достоинства ещё не подавилась только. Бен совершенно не спешит делать то, что ему сказали. Бену заебись, блять. Сидит, сука, даже глаза не соизволил открыть, словно они на сраном пикнике, а не на месте преступления, с которым ещё разобраться предстоит. Но когда всё же смотрит — хочется сжать пальцы в волосах на чужом затылке и от всей души въебать его смазливое личико в руль: чтобы до хруста, чтобы захлёбывался собственной кровью, чтобы не высказанные слова, что слишком хорошо читались во взгляде — поперёк глотки застряли, разодрав её нахуй. Этого, Аид, конечно же, не делает. Он лишь раздражённо дёргает левым уголком губ, встречаясь с ним взглядом, и медленно выдыхает, словно это могло унять хоть сколько его бесиво. Сложно было сказать, что раздражало больше всего: когда тот открывает свой блядивый рот, или когда смотрит так, что выкручивает все кости до хруста, да стягивает внутри неуёмным, требующим выплеска. Хикс, впрочем, тоже ничего не говорит, просто — отворачивается. Повторять уже сказанное ему совершенно не хотелось и едва ли Персефона успела оглохнуть за этим несколько минут. Выёбывалась. Всё, как всегда. Уметь бы на это ещё реагировать спокойно, а не скалиться на каждый жест, каждое слово, каждый взгляд. Ему почти хочется спросить: «Нахуя, блять?» — чего, сука, она хочет этим добиться? Почти, но. Он всё же никогда не был идиотом и прекрасно понимал с чего вдруг та так взъелась на него и теперь строит из себя дохуя важную и независимую персону. Никак свободой пресытилась, блять. Джон понимал, прекрасно всё понимал, но какая к чёрту разница то? Что это меняло? Что это значило? Ни-хре-на.

По крайней мере, Аид себя в этом убеждал.
Не признаваться же самому себе, что гордость-то задевает, что ненавистная, раздражающая и совершенно невозможно взбалмошная девчонка — нужна ему. Даже не смотря на всё желание разъебать её как следует и послать куда подальше.

Когда дверь машины открывается, Джонатан медленно поворачивает голову в сторону стажёра и смеряет его таким взглядом, словно тот виноват во всех возможных грехах и за это его сейчас же прихлопнут, точно муху назойливую. Встречается с чужим взглядом — тяжёлым, лишь мгновение, пренебрежительно фыркает и снова отворачивается: ну охуеть, блять, этого заискивающего счастья ему только не хватало рядом, что преданной псиной в рот Бенедикта заглядывал при каждом удобном случае. Тьфу, нахуй. Но всё же, хоть какое-то чувства такта Хикс сохраняет — не гонит его вон из машины, да на все четыре стороны и даже не мешает им. Потому что, блять, этот хуев Келли класть хотел на все слова Джонатана и повёл машину совсем по другому адресу. О, давайте всех сотрудников теперь развозить по адресам. Почему бы и нет-то? Им же заняться больше нечем. Какое нахуй убийство? Какие служебные обязанности и прочая поебота? Покатаемся! Джонатан даже ничего не говорит, лишь вопросительно приподнимает брови и кривится. Хотелось курить. Никаких нервов и выдержки на него не хватало. Хикс в пол уха слушает их разговор, но этого достаточно, чтобы усмехнуться и тяжело выдохнуть, вновь переводя взгляд в окно, чтобы не видеть даже краем глаза чужого раздражающего лица. Сложно было отрицать: Персефона и правда знала своё дело. И в этом тоже была проблема. Точнее в том, что Аид невольно ловит себя на мысли, что ему нравится видеть её — такой. Наблюдать за ней, занятой своей ёбанной работой, что поддавалась ей словно глина в умелых руках. Хотелось увидеть даже больше. И это охуеть как раздражало. Этого — не хотелось признавать.

И в этом была самая большая проблема.

Джонатан закрывает глаза и делает глубокий вдох, выдыхает медленно, хмурится, на них — не обращает никакого внимания. Его это не касается.

Насколько проще было бы всё, не появись она в его жизни снова.
Насколько проще было бы всё, не встреть он её — тогда, в первый раз.
Если бы мог забыть и не помнить: залитую ярким солнцем поляну и её, сотканную из света, безмятежную, убийственно красивую.
Забыть — вообще всё. Все года, все ссоры и притирки. Все ночи, проведённые вместе.
Насколько проще было бы всё, если бы он хотя бы хотел — забыть:
Не цеплялся бы отчаянно за это, иррационально и противоречиво, снедаемым собственными же эмоциями, что выжигали изнутри похлеще адского пламени.

Если бы просто ненавидел. А не всё это дерьмо.

Раздражало. Как же сильно всё это раздражало. Как же сильно — раздражала она: её хреновый дорогой парфюм, от которого блевать тянуло, её выёбистая дорогая тачка, выглаженный костюм, то, что сейчас она — холённый мужчина. Пиздец какой-то. Иначе и не сказать.

Раздражало, что она была так рядом: протяни руку — можно коснуться, почувствовать; сжать пальцы и задушить нахрен.
Выскоблить бы всё, избавиться и не вспоминать всё то, от чего ушёл, оставил будто бы за ненадобностью, что столь тщательно и старательно перекрывал другим: как жаль — дай выбор и Аид откажется от такой перспективы, показав средний палец, оскалившись.

Раздражало. Снова — чувствовать.
Давиться этим, захлёбываться. Будто бы и не было всех этих лет, будто бы ничего и не изменилось. Будто бы не он убедил сам себя: всё это — ничто, наваждение, помешательство; не более. Аид сделал всё, чтобы не сомневаться в этом больше никогда, ведь время всё стирает, а? Нихуя. Просто легко поверить в то, что всё прошло и ничего не значит — до смешного просто, блять — когда находишь далеко, совсем в другом мире, когда не видишь и не слышишь, не чувствуешь. Но время — насмешливая, ебливая сука, что тешит эго равнодушием, обманчиво убеждая тебя в том, чего ты так хочешь. Вот только было что угодно, но только не равнодушие, что теперь принимало форму неуёмного бесива: и ]она делала всё для того, чтобы подогревать его — хлёстко, надменно и беспощадно. Сука.

Аид кривит губы в ухмылке и вновь смотрит в окно, раздражённо выдыхая, когда понимает, что мысленно повторяет номер телефона Келли: вот и нахуя он ему? Вообще не всрался. Но — запоминает. Но говорит себе: забудет очень скоро, профессиональная привычка — не более. Закатывает глаза, когда Персефона включает какой-то инструментальный высер мировой музыки, когда поправляет свою гребённую причёску: что, блять, там поправлять? Идеальнее, сука, некуда. Она вообще отдаёт себе отчёт в том, куда они собрались? Или по её мнению они девок клеить едут на каком приёме особо высокопоставленных лиц? Выпендрёжник. Ах, ещё в старбакс очень срочно и очень сейчас надо заехать, ну конечно, ну правда что, самое же, блять, время!

— Может ещё по магазинам проедемся, а? Уверен, шопинг не помешает и очень поможет нам в текущем деле, — скалится, не выдерживая, отзываясь откровенным пренебрежением и насмешкой, поворачивает голову в его сторону, смотрит прямо.

— Я думал ты вернёшься к мамочке, когда поймёшь, что тебя больше ничего не держит рядом со мной, — парирует, игнорируя вопрос, и кривит губы в ухмылке. Аид прекрасно понимал — слишком хорошо понимал — что, не смотря ни на что, не смотря на свои же слова: он не отпустил бы её. Никогда и ни за что. И в этом было самое главное противоречие самому себе, но. Она была его грёбанной женой. Остальное не имело значения, даже чужое желание аннулировать брак — не имело бы значения. Кто бы ей его дал? Точно не он.

— Ты ведь так хотела свободы, — Хиксу плевать на все её бесконечные комментарии по поводу его компетентности — это глупо, ему не нужно было её признание в этом. Ему не нужно было ничьё признание. Клал он на это всё. В конце концов, факты говорили сами за себя, чтобы лишний раз воздух хернёй всякой сотрясать. А она была не настолько глупа — иначе бы не продержалась рядом с ним так долго — чтобы серьёзно думать, что, как следователь и прокурор, он ничего из себя не представляет. Сам факт, что они встретились именно здесь, был красноречивее любых слов: учитывая, насколько сильно она полюбила бирюльки и дорогие вещи — едва ли она пришла бы работать в место, где работали те, кто ничего из себя не представлял. В этот отдел не пробьёшься деньгами, в этом отделе — только лучшие, и условия здесь тоже — лучшие: самая высокая оплата, самое новейшее оборудование и даже самое лояльное руководство. Покуда ты справляешься со своими обязанностями и соответствуешь заявленной планке.

«Я во многом ошибался касательно тебя.»

Персефона говорит пренебрежительно, а Аид какое-то время молча смотрит на чужой профиль, прежде чем отвести взгляд, стиснув зубы до боли в скулах: это задевает. Джон, конечно, не скажет этого, даже себе не признается в этом до конца: отмахнётся, забудет, сделает вид, что — похуй. Его не трогает чужая агрессия, не трогает вообще нихрена в этом выёбистом судмедэксперте, по совместительству его, сука, жены. Уж точно не в этот раз, но слишком хорошо понимает — почему задевает. И именно поэтому он вообще не отвечает, игнорирует. Да и нахуй объяснять очевидные вещи? А если Келли не способен сам понять ... что ж, не так уж он и хорош, значит, как хочет казаться. Хиксу плевать на мнение Персефоны касательно его методов работы, и в этот раз — на самом деле плевать. Он не собирался пренебрегать собственными способностями, лишь потому что это, видите ли, могло быть нечестно, неправильно и блаблабла по отношению к другим. Не поебать ли ему? Если быстрее выбить всё дерьмо из подозреваемого, чтобы узнать правду — он это сделает. Если вытряхнув всё необходимое из мертвеца, это поможет — он так и поступит. Цель оправдывает средства, не так ли?[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+1

10

Наверное, если бы рядом не было Персефоны, то от настроения Аида вокруг начало бы все попросту дохнуть, а на лобовое стекло машины посыпались бы трупы птичек, случайно пролетевших мимо. Это ощущают даже обычные смертные люди, чего уж. Но Персефона здесь, она не собирается никуда уходить, и даже не начинала еще как следует заебывать своего муженька. Все, что он видел — это лишь цветочки. Все, что чувствует — верхушка айсберга.
Она его наизнанку вывернет.
И ей иррационально-закономерно хорошо от одной лишь мысли об этом. Аид ведь сам сел в ее машину, сам выбрал поехать с ней. За все приходится платить, и деньги ей явно не нужны.
Персефона усмехается в ответ на многозначительное молчание. Он старается даже не смотреть в ее сторону.
Ей интересно — Аид когда-нибудь захочет говорить? Не об этом рабочем дерьме, а о той херне, которую он творит. О том, как избегает ее и сколько ненависти к ней испытывает? О том, что за последние пару десятков лет их супружеская жизнь стала формальностью, что он на хую вертел весь подземный мир и вдруг решил, что между ними нет ничего стоящего? Нет ничего, за что нужно было бы бороться, чтобы сохранить? В один миг в его голове что-то щелкнуло, заставляя его отступиться от того, что он сам когда-то выбрал. И как долго у него зрели мысли о том, что этот выбор был неправильным? Он из гордости не хотел признавать этого с самого начала? Или он не решился противиться решению брата? И гораздо легче было делать вид свободной воли выбора, чем признавать, что пошел на поводу у Зевса?
Но если так, зачем было привязывать ее к себе оковами? Зачем позволил ей самой привязаться к нему?
Хотя у него нрав всегда был жестокий. Может, это тоже была лишь особая форма жестокости.
Это Персефона и хотела выяснить. Ничего так не желает сердце, потерявшее надежду, как правды.

— Если будешь и дальше отпускать язвительные комментарии, то поедем в IKEA и будем закупаться товарами для дома — я только переехал, — равнодушно замечает Бен и сворачивает на очередном светофоре. От кофе он отказываться не собирался, тем более в угоду этому говнюку. Тем более — делать что-то ему назло гораздо приятнее. И не известно, сколько они там проведут времени и что там вообще делать. Только вот вся показная расслабленность трещит по швам и рассыпается, когда Келли крепко сжимает руки на руле, что аж кожаная обивка скрипит. Он хмурится, отворачиваясь в сторону, когда маска безразличия сыплется, а в глазах играет чистый огонь самой преисподней. Этим моментом слабости не хочется делиться.

Ведь Аид точно знает, куда бить, чтобы было больнее.

Он знает ее наизусть, а она, кажется, так и не смогла разглядеть его настоящего. Ей лишь казалось, что видела. Знала. Каждый раз, когда обнимала его, укладывая руки на его голове, будто хочет спрятать от всего мира и подарить покой. Когда целовала так нежно, словно это было прикосновение цветка. Когда охраняла его сон, тихо напевая любимую мелодию. Когда готова была и умереть ради него и убить...
Возможно ли, что обманывалась?
Возможно ли, что они оба не хотели признаваться? У него — не было выбора. У нее — тоже. Может, это была лишь попытка смириться с непоколебимой волей Зевса?

И все же... это она не захотела уходить, когда была возможность.
И это он — кормил ее зернами граната с ладони.

А что осталось теперь? Лишь осколки воспоминаний. У нее больше нет причин быть в подземном царстве… и нет возможности уйти оттуда.

— Я тоже думал, что вернусь, — тихо бросает Келли, и все еще старается сосредоточиться на маршруте.
Персефона уже сделала свой выбор давным-давно, и этот выбор изменил её жизнь навсегда. Она бы, может, и рада теперь вернуться, да не может (пыталась, назло мужу). И порядок этот тоже изменить не может. Она привязана к тому месту сильнее, чем могла предположить. Может, и к лучшему. В прежний мир она бы уже не смогла вернуться. Не вписалась бы, потому что ей там не место. И где ей теперь быть, она тоже не знала. Человеческая жизнь была подобна наркотику — отвлекала от той бездны, что росла внутри.

— Маршрут изменен, — Бен приходит в себя уже когда Старбакс остается позади. Да и черт с ним. Он думал, что справится, но не получается. Сколько он убеждал себя, что уже плевать — бесполезно. И на части раздирает от одного осознания — насколько Аиду похуй на них.
Келли все-таки зачем-то доезжает до одиннадцатой улицы, и лишь тогда снимает с двери автоматическую блокировку и достает из бардачка сигареты, чтобы закурить.
— Выметайся, — бросает отстраненно, открывая попутно окно и прикуривая сигарету.
Мог бы выкинуть из машины еще по дороге сюда. Надо было так и поступить.

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

+1

11

「 так и будем жить; главное — не привыкать ни к чему на свете,
не вытаскивать хребты из самих себя, отыскивая структуру; 」

На замечание о переезде Хикс ухмыляется и вновь смотрит на него:

— Если тебе так нужна помощь — просто скажи: что я, не помогу своей жене? — тем несуразнее это звучит, когда смотрит он не на миловидную девушку, а на пидорского мужика, но всё же Аид не может удержаться от того, чтобы в очередной раз указать Персефоне кем она является на самом деле. Это выше его сил и, что важнее — его желания. И окей, он понимает, что было бы куда благоразумнее просто смолчать и пропустить это «поедем в IKEA, будем закупаться», но, в конце концов, когда Аид вообще был благоразумным? Никогда. За этим к кому-нибудь другому. Потому что благоразумие — это антоним его имени. А последние десятки лет, проведённые на Земле, совсем не поспособствовали тому, чтобы это хоть как-то изменилось — скорее совершенно напротив посодействовало обратному. Хикс не видел перед собой преград, всегда лез на рожон, как любили поговаривать в участке. Хиксу всегда было плевать на всех: он с чистой совестью пройдётся по чужим головам и добьётся своего: есть он и есть работа, которую он должен выполнить. Вот и всё. Остальное совершенно не имело никакого значения. Остальное чушь. Ему плевать на мотивы, плевать на положение — хоть трижды важная шишка: проебался — заткнись и прими, как данность, что оставшуюся часть жизни, в лучшем случае, проведёшь за решёткой. Он не церемонится, не считает это нужным, и ему похуй даже если тебя считают героем народа, надеждой будущего или ещё какой поебенью: Хикс арестует каждого виновного. И не то чтобы он ратовал за праведность и честь, просто так было правильно. А все эти мирские чувства — это, опять же, к кому другому. Его же правосудия никто не избежит. Даже если для того нужно будет самому избавляться от избежавшего законного наказания. Он тот, кем всегда был и кем оставался даже здесь. Это то единственное, что он сохранил в себе, даже когда покинул Подземное царство: каждый получает то, что заслужил. И как бы дерьмого это не звучало — Персефона самый наглядный тому пример. Он бы хотел сказать, что Персефона его единственная ошибка, его просчёт. Так было бы проще, но.

Он не ошибся.

Он просто получил ровно то, к чему целенаправленно шёл сам:
[indent] Она — его благословение и его палач.
[indent] Она — его грехи и его свет.

Она именно то, что он заслуживал.

Но принимать это Аид отказывался.

Потому что каждый день, проведённый с ней, каждый глоток воздуха, разделённый с ней — распускал бутоны цветов не только в Подземном царстве, где их не должно быть, но и в нём самом. Аид чувствовал, как лозы спутывают рёбра, стягивают их друг с другом, чувствовал, как весна расцветает под каркасом костей, как аромат тепла отравляет лёгкие.

Потому что это было неправильно, это неумолимым и удушающим, слепяще ярко — слишком.

Потому что так не должно быть.

Потому что всё это — чушь собачья.

Персефона всегда была упряма и непоколебима. Даже поражения она принимала с достоинством: это одно из того, что привлекло его в ней — он помнит. Слишком хорошо помнит, как не должен был. Аиду всегда это нравилось, даже если раздражало, даже если выводило из себя до скрежета зубов, до клокочущего бесива в груди неугомонного. Аид всегда считал её сильной: её не прогнуть и не сломать, её хребет из титана, она всегда смотрит прямо, с вызовом, готова бороться, пусть порой это и чистая глупость, самоубийство. Всегда, но не сейчас. Сейчас это выводит из себя, как никогда раньше. Сейчас — всё по другому.

Они — другие.

Сейчас ей вообще на всё, кажется, похуй и она жить не может без своего сраного кофе. Джонатану приходится приложить немало сил для того, чтобы не съязвить в очередной раз, на языке вертится: «И мне стаканчик захвати, будь так любезен», — обжигает желчью, но Хикс молчит, сдерживается, но не сдерживает слишком явного недовольства — он терпеть не может, когда то, что можно сделать сейчас, откладывается на потом. А сейчас им всё ещё нужно было заниматься делом, а не шлюхаться по заведениям во имя собственных капризных привычек и желаний.

И всё же он не сдерживается и вновь скашивает взгляд в его сторону, когда слышит, как скрипит руль от чужой слишком сильной хватки и это доставляет неописуемое удовольствие, потому что Аид знает её и это, конечно, было нечестно — пользоваться этим, чтобы ударить побольнее, — но в данном случае «честность» была бы неуместной. Он не-благородный. И не собирается играть в великую любовь и привязанность даже с ней. Особенно с ней. Аид смотрит внимательно, изучает, он даже не пытается скрыть собственной заинтересованности — ни к чему. Для него её эмоции, её раздражение и досада сродни наркотику, и он без зазрения совести упивается этим. Да и не она ли говорила, что ей всё равно? Пытаешься лгать — делай это лучше. Ему даже жаль, что он не может видеть её лица — отворачивается трусливо, не желает показывать. Аид скалится, усмехается слишком громко, откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза. Ему не нужно видеть, чтобы знать — её ненависть жарче огня, сильнее буйства непогоды. Он чувствует это. Каждой клеткой своего тела: она жгучим въедается под кожу, мешается с его собственной кровью. И, возможно, он это заслужил, но это так же — не имело никакого значения.

«Маршрут изменен.»

Усмешка на голос навигатора эхом срывается с губ Джона: её настолько сильно задели его слова?

Вот только в чём штука — ровно как их брак был его решением, её решением было оставаться с ним, не смотря ни на что. Она могла уйти. В любой момент — он её не удерживал. Он ей дал это право (нет), но она им не воспользовалась. Она не вернулась к сраному Зевсу, не нашла себе другого бога, которого Аид, конечно же, как минимум, утопил бы в Стиксе за то, что посягается на чужое, на — его, но. Она сделал свой выбор — быть рядом с ним. И это решение — единственное, что Аид не понимал.

Он вообще не понимал её. Никогда — до конца.
Такая, как она, привыкшая к солнцу и теплу, ласке и беззаветной любви — что ей делать рядом с тем, кого все сторонятся, избегают и боятся даже вспомнить лишний раз?

Она была солнцем. Самой жизнью.
Он — полная её противоположность.

Это был её выбор, поэтому Аид не чувствовал угрызений совести за то, что оставил её. Для себя он тоже принял решение: не вспоминать её, не думать о ней — вычеркнуть из своей жизни. Но Судьба — ебливая сука. Аид и раньше знал это, но в этот раз она перешла все границы, потому что в итоге Персефоны стало слишком много в его жизни. Она — причина и следствие. Итог, которого он, стоило признать, не не мог — не хотел — избегать. Аид никогда не жалеет о принятых решениях. Сделанного всё равно не вернёшь и неважно, как ты к этому относишься — результат собственных действий и есть результат. А как ты к этому результату относишься — это уже неважно. Аид относился никак.

Когда Джонатан снова смотрит на Келли, рефлекторно, привычным жестом сжимает пальцы в кулак, до хруста суставов. Машина останавливается на нужном месте: как бы Бенедикт не выёбывался, он всё равно довозить его и это так смешно, что смеяться совершенно не хочется. Хикс машинально скользит взглядом по чужому запястью, пальцам, сжимающим сигарету, понимает, что смотрит слишком долго и кривит губы в раздражении.

И чувствует ещё большее раздражение, когда тот открывает свой поганый рот.
Кажется — это тоже рефлекс. Он просто не может оставаться спокойным, даже когда просто смотрит на него — на неё.

— Боишься испачкать свой сраный костюм, да что причёска испортится? — Джонатан хрипло смеётся и ухмыляется, — ты всегда была трусихой, — и это уже чистая ложь.

Аид и правда выходит, он не собирается с ним спорить, уговаривать — тем более. Но хлопает дверью так, что окна дребезжат. Не рассчитал. Плевать. Ему хватало своих забот. Хикс уверенным шагом сворачивается в ближайший переулок и оглядывается: дверь в самом конце — именно об этом говорила та душа. Именно там находится тот, кто ему нужен — не убийца, но причастный к делу. Этого хватит для начала. Это поможет сдвинуть дело с мёртвой точки.[icon]https://i.imgur.com/O2e3xyz.gif[/icon]

Подпись автора

http://funkyimg.com/i/2KCBJ.png

http://sg.uploads.ru/gOiRl.gif http://sh.uploads.ru/Hbxe2.gif

+1

12

— О, не знал, что у тебя есть жена. Надо будет познакомиться. Я думал, с твоим говеным характером ты уже давным-давно остался гнить один, прям как всегда и хотел, — спокойно ответить не получается, поэтому он цедит сквозь зубы.
Какая разница – кто первый начал? Остановиться не получается ни у кого. Когда-то Персефона сдерживала себя. Когда-то она думала, что просто Аид таков, каков есть, и не пыталась его изменить. Тем более, он порой был с ней по-настоящему нежен, и даже когда содрогалась все подземелье, он мог просто, уставший, прийти к ней и без слов обнять, и она не требовала никаких объяснений. Просто была рядом.
Не стоило воспринимать это как должное. Теперь-то ей молчать и терпеть нет смысла. Ладно, не то, чтобы она и раньше была такой уж покладистой, но сейчас… Да, черт побери, это отвратительно, когда он называет её «женой» в такой издевательской манере, словно выплевывает. Лишний раз хочет напомнить, насколько она сдалась ему как жена? И эта снисходительность в голосе…

«Ранимая и жалкая». Да, она помнит.

Это раздражает и бесит, потому что именно так она и чувствовала себя с самой первой их встречи. Она помнит ту беспомощность, неспособность хоть что-то изменить, повлиять на происходящее, суметь вернуться. Они были так глубоко и далеко от мира Солнца, что она даже не представляла — как оттуда можно выбраться. У нее не было шанса. Была лишь безысходность и надежда на то, что Зевс не допустит такого, не отдаст её Аиду — но и эта надежда очень быстро угасла. Вечно беспечная и полагавшаяся на волю свыше, на прекрасное спасение… теперь ей самой тошно от того, какой она была.
Аид изменил её. Не только муж, но и жизнь в подземелье. Она вдруг нашла, что в ней не было так уж много смирения или покорности. И ее жизнь не была молчаливым принятием того, что лучшей участи ей ждать уже не придется. Ей самой хотелось сделать этот шаг – к нему. Не сразу, потому что невозможно в один миг забыть о прежней жизни. Но со временем она поменяла свое мнение о нем. И полюбила, не смотря на всё, что он делал и говорил.
Но всему приходит конец, да?

О, замечания Джона по поводу костюма или трусости не задевают (уже не задевают на фоне всего сказанного). Бен лишь приподнимает недовольно верхнюю губу в оскале, когда тот небрежно хлопает дверью машины — руки бы оторвать, — и в его сторону даже не смотрит. Жаль — все еще чувствует его присутствие. Почти что кожей. Чует его запах, его силу. И это раздражает.
Келли плевать на дело, и что там выяснил Джон. Всё, что ему нужно знать — будет лежать в отчете в его кабинете. И былой интерес, который заставил его вообще ехать сюда, так же быстро поблек на фоне того, как сильно бесил Аид. Эта сука совершенно вымораживала и выводила из себя. Ему хотелось врезать. Как следует врезать.
Прежде чем отъехать, Келли все же бросает взгляд на соседнее сиденье и замечает на нем телефон, явно не его. Повертев в руках и убедившись, что тот заблокирован (интересно, что за пароль стоит на нем), Бен убедился, что это чудо техники принадлежит Аиду. Надо вернуть, пожалуй, находку.
Бен выходит из машины, кладет сотовый на асфальт перед передним колесом машины, садится обратно за руль и, открыв окна, чтобы проветрить салон, трогается с места, проезжаясь по технике сначала передними, потом задними колесами. Затормозив, он включил задний ход и проехался по телефону еще раз и только после этого вырулил на главную дорогу.

Стажер работает оперативно, и уже к вечеру на столе Келли действительно лежит отчет чуть ли не перевязанный ленточкой. Парень постарался, чтобы впечатлить. Жаль только, что талант декоратора пропадает — не в ту сферу он пошел, явно. Келли листает быстро фотографии, заметки, анализы проб, пробегая глазами лишь по самым важным местам. Отпечатков нет. Но есть следы днк под сломанным ногтем жертвы — волос. Короткий, светлый. Предполагают, что это и был убийца. Но есть подозрения, что их было несколько.
— Молодец, пока что мне все нравится, — Келли выходит из кабинета и направляется в морг. Там, достав перчатки из ящика, он одевает их на руки и подходит к телу, рассматривая лицо девушки. Молодая, но уже испробовавшая куда больше, чем многие другие за всю жизнь. От её былой красоты не осталось и следа (хотя, наверное, на любителя — всякие извращенцы бывают). Но при жизни она умела получить выгоду, обладая большим размером груди и пухлыми губами. И, вероятно, прекрасно ими работала, при желании. Не все актрисы становятся актрисами за талант. Это вообще довольно жестокая сфера деятельности, которая ломает очень многих, не оставляя после них никаких следов кроме памяти, да и та со временем сотрется и поблекнет.
Бен оглядывается, убеждаясь, что поблизости никого нет, и снова смотрит на труп. Аккуратно повернув голову, он убирает в сторону волосы и смотрит на кожу за ухом — след от укола такой слабый, что заметить можно только если точно знаешь, куда он пришелся и зачем. Чтож, это радовало. Повернув голову обратно, он прикрыл ухо светлыми вьющимися прядками волос и пошел в лабораторию, где немножко подпортил результаты по крови. Самую малость.
В итоговом отчете по вскрытию всё будет чисто.

[status]роза в заднице аида[/status][sign]

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

[/sign][fandom]GREEK MYTHOLOGY[/fandom][icon]https://funkyimg.com/i/35pYc.png[/icon]

Подпись автора

Our love just turned to hate
But we stayed by

each others side
We pushed our buttons far inside
We tear our hearts out

Then we fight

http://funkyimg.com/i/2GPoq.gif

0


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » Feel me, kill me