Стефано Валентини ⋯ Stefano Valentini

The Evil Within ⋯ Зло Внутри 

ВОЗРАСТ:

32 года

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Модельный фотограф, серийный убийца.

http://s7.uploads.ru/Jb1xs.jpg http://s5.uploads.ru/k4I50.jpg http://sg.uploads.ru/xAVrd.jpg http://sd.uploads.ru/O1kmR.jpg

「 Fear ... radiates from you. It's beautiful, but not yet finished. I am Stefano and now you are my art. 」

Твоя история

Здравствуй, Стефано.
Больше десяти лет прошло. Я дал тебе возможность пресытиться «свободной» жизнью и не вмешивался. Я наблюдал за тем, как ты бездарно растрачиваешь свой потенциал в этом захолустье. И я бы наблюдал дальше, но Стефано: время не стоит на месте и я уже немолод. Возвращайся. Я устрою лучшую выставку столь горячо любимых тобой фотографий (но лучше бы ты продолжил рисовать), соберу известнейших людей из высшего света, но ты должен будешь вернуться к тому, от чего сбежал. Настало время взять на себя ответственность: ты уже не подросток — взрослый мужчина. Я даю тебе месяц на размышления.

А. Валентини —
✕ ✕ ✕
Стефано Валентини — преемник одной из богатейших семей во Флоренции с многовековой родословной.
Стефано Валентини — художник, известный фотограф в модельном бизнесе, прогремевший на весь мир серией фотографий, освещающих войну в Афганистане.

Стефано Валентини — серийный убийца, клинический психопат.


「  Творить — значит убивать смерть. 」

Стефано пальцами касается ровных краёв раны — там, где ещё совсем недавно билось девичье сердце: оно, замершее, не клокочущее больше, до сих пор помнит её стремления, надежды и мечты. Помнит её улыбку и тягучее желание, подхлёстываемое предвкушением: сердце помнит его, заставляющее замереть и жаром опаляющее, особенно сильно. Это было последним, что она запомнила — яркий, небрежный мазок, который следом перекрыл чистый страх, акварелью смешавший краски, заставляя одно утонуть в другом, впитать все оттенки, приобретая новый, доселе ей неведомый. Чувствуешь ли ты трепет так же, как и я? Чувствуешь, что это что-то совершенно новое — первые звуки долгой мелодии, что заставит прислушаться каждого, затаить дыхание? Её город никогда не забудет: она в памяти шрамами, точно бутоны роз расцветёт — манящая, хранит в себе тайны и острыми шипами пробивает многозначительную тишину. Она раскроет души, обнажая всё самое сокровенное, неприглядное — настоящее. Красота в смерти, искусство в умении преподнести через неё то, на что все закрывают глаза.
Розы — хороший символ. Идеальный. Столь же красивы, столь же обманчивы в своей красоте — они скрывают за собой куда больше. Это не только олицетворение любви, что столь слепо возносят, но и — смерти. Это олицетворение хаотичных эмоций: стыд и страсть, желание и мученичество. Это — свобода мысли, избавленной от предрассудков и суеверий. Стефано аккуратно обрезает стебель, оглаживает свою музу по плечу нежностью — с осторожностью ювелира вставляет цветок в глубокую рану.

— Я же обещал: я сделаю тебя лучше, — бросает долгий взгляд в сторону, встречаясь с неживым взглядом напротив, приподнимает уголки губ в улыбке: её голова отдельно от тела — на стеллаже, кровь, тёплая и ещё не застывшая, разводами по поверхности, тяжело стекает на пол, вырисовывая плавные линии.


「  Пристани нет — плыви по этому морю,
пока оно не охватит и не погрузит тебя в глубину свою. 」

Поместье Валентини отзывалось тишиной, лишь шторы встрепенулись к потолку от сильного порыва ветра, наполняя гостиную свежестью и терпким запахом белых роз. Щелчок и вспышка: Стефано держит в руках новый фотоаппарат — подарок на день рождения — широко улыбается, убеждённый — успел заснять причудливые изгибы ткани, что волнами опустились назад. Он хочет показать их матушке и, резко развернувшись, бежит, но замедляет шаг почти сразу: «Веди себя достойно, Стефано.» — Голосом отца проносится в голове; Стефано поджимает губы тонкой линией и сводит брови вместе, но расправляет плечи и тихо выдыхает, продолжая свой путь на верхний этаж. Половицы лестницы тихо скрипят, отзываясь на каждый шаг мелодией расстроенного фортепиано, узорчатые перила сегодня особенно привлекают взгляд: историей, ему непонятной и от того ещё более манящей, они деревом вырезают тысячи композиций и их он фотографирует тоже. С третьего этажа доносятся едва слышные звуки пластинки, но он узнаёт их — Симфония #6. Матушка говорила: «Всё творчество Чайковского — это музыкальная исповедь души. Ты слышишь её, Стефано? Ту грусть и его душевную красоту, поиск самого себя?» — тогда Стефано переставал дышать и закрывал глаза, вслушиваясь в тихую мелодию, мысленно — по привычке — пытаясь разобрать её на ноты, пытаясь услышать больше — то, о чём она говорила. И ему казалось, что у него получалось, что он понимает. Позже он сидел за столом и тщательно выводил пером каллиграфические буквы — строки для неё: «Симфония №6 — это противостояние духовности, человечности и неизбежности, ненависти — рока. Начало лёгкое, дарующее успокоение и гармонию — столь же тепло и тягучим счастьем в груди, как и наши прогулки по саду. Оно прерывается быстро-сменяющими друг друга нотами, что в своей резкости столь же остры и беспощадны, что и шпага отца, когда мы занимаемся фехтованием. Это две крайности, что разделены смятением: наверное так чувствует себя человек, который тщетно пытается победить роковую предопределённость. Это симфония-трагедия — так говорят и, наверное, (обязательно) со временем я пойму всю глубину его произведений.»
Музыка становится громче и Стефано прячет улыбку в уголках губ, невольно замедляя шаг, стараясь идти бесшумно: он не хочет её тревожить, но ещё больше он хочет поделиться с ней своей радостью, своими открытиями. Стефано подходит к кровати и замирает. Матушка спала. Она была очень красивой и никогда раньше не казалась такой спокойной: точно высеченная статуя из мрамора — замершая во времени, увековеченная. Стефано хочет её нарисовать, ухватить этот образ, запечатлеть, чтобы так оно и было. Стефано — фотографирует, боясь, что яркий свет и звук могут разбудить. Но она не просыпается.

Она никогда больше не просыпается:
В тот день Елена Валентини умерла, отдав душу Господу — так говорит отец.


「  One flash can capture a moment. 」

Флоренция провожает Стефано проливным дождём и неодобрением отца. Кримсон-Сити встречает скудной архитектурой, но новыми возможностями.
Стефано перечёркивает всё, что было в Италии, не согласный жить так, как хотели от него, не принимающий чужого желания изменить его, сделать кем-то другим, угодным — другим: окружающим, обществу, отцу — он не терпит этого больше всего на свете. Наследство и благополучие он меняет на чистый холст, первыми ярким мазком на котором становится война. На росчерке серого расцветают алые цветы, вырисовывая картину, заштрихованную пеплом и порохом.

Война — это то, что невозможно отделить от человеческой природы. Военная фотография — это возможность передать эмоции через картину, показать происходящее без наигранности и приукрас, со всей сопутствующей ей трагедией и жестокостью. И Стефано не делает себе поблажек в стремлении получить «тот самый кадр» — увлечённый работой, он отправляется в самые горячие точки. Солдаты называют его безумцем, качая головой, но три года — достаточный срок, чтобы сойтись даже самым противоречивым характерам, без оглядки на возраст. Но путь, бок-о-бок, от партизанской войны до боевых действий со стороны Альянса — объединяет лучше всего остального: голодом и кровью, гамом чужих эмоций и криков, погибшими и зловонием смерти, что ступает по пятам неустанно.
Здесь пахнет дымом и гарью, смертью: запах забивается в ноздри, оседает едкой пеленой в лёгких, выжигая и отравляя кислород. Стефано привыкает быстро. Кэннеди, приятель, рассказывает:
— Мне снится кладбище. Изуродованные трупы. Всё пропитано кровью, кажется, сделай шаг и она просочится из земли, но каждый шаг отдаёт хрустом костей бывших товарищей. Я узнаю их лица. Каждого. Я помню их истории и фотографии их семей, возлюбленных. Они протягивают ко мне руки — все! — цепляются за одежду и тянут за собой. Я пытаюсь кричать, но голоса нет, не могу, не получается — начинаю задыхаться. Смрад такой, что рвота подступает к горлу. Я пытаюсь стряхнуть их, скинуть, убежать, как можно дальше, но страх парализует и я не могу двинуться ... Стефано, а что видишь ты, засыпая?
— Розовый сад и игру на фортепиано, — Стефано замолкает, не желая продолжать, дёргает левым уголком губ, — Флоренцию.
— Ты ведь родом из Италии, не скучаешь по дому? Не хотел бы вернуться? Что вообще заставило тебя уехать так далеко и добровольно пойти на войну?
— Нет. Нам пора, пойдём, — ободряюще хлопает его по плечу и поднимается. У него не было причин скучать по тому месту, не было причин сожалеть и оглядываться назад.

Стефано тыльной стороной ладони стирает грязь с щеки, размазывая её ещё больше, делает глубокий вдох и мысленно отсчитывает секунды, наблюдая через объектив камеры за предстоящей бойней — иначе это и назвать нельзя; неприглядно, не-изящно — здесь правят примитивные животные инстинкты: выжить, убить. Кэннеди что-то говорит, но Стефано не слышит, наблюдает за тем, как тот удобнее перехватывает автомат и делает шаг назад.

... четыре, три, два

Он не успевает ничего понять, среагировать — тем более. Мощный взрыв оглушает и отдаёт звоном в ушах.

... один.

Стефано рефлекторно нажимает на кнопку, прежде чем его откидывает назад, впечатывая в каменный свод — ему кажется, что он слышит хруст собственных позвонков, но это только кажется. Но он понимает, что и правда что-то не так, когда выхаркивает следом кровь, когда не может пошевелить правой рукой, вдохнуть полной грудью, осознание приходит медленно, но не щадит: осколки подорвавшейся гранаты врезаются в тело, шрапнель — пробивает глазницу, застревая, слизывает ожогами и порезами кожу рядом. Стефано не может дышать и давится собственной кровью, ему кажется, что черепную коробку что-то разламывает в крошево, что в глотку залили кислоту: то жаром расползается по телу, нарастающей агонией, но он всё равно тянется — находит фотоаппарат — то, что от него осталось.

Кримсон-Сити встречает его запахом медикаментов и непрекращающимся звоном в ушах. Правую часть лица сводит обжигающим спазмом, боль раскалённым проникает глубже, раздирая нервы, оплетает вьюном в тиски и отступает ненадолго, оставляя после себя приглушённое, но настойчивое эхо.

«Боюсь, от него больше нет проку, но карта памяти не повреждена. Это ли не чудо?»

Они не смотрят на него — никто не смотрит: отводят взгляд, не способные скрыть собственного отвращения и сочувствия. Стефано кривит губы и болезненно морщится, но чувствует нетерпение — ему нужно посмотреть на последний снимок прямо сейчас.

Лицо Кэннеди смотрит с фотографии гримасой ужаса, с подступающим осознанием собственной смерти и болью. Левая рука — оторвана: брызги крови застыли на бумаге гнетущей неизбежностью, небрежной кляксой, оторванная часть руки тянула пальцы из левого угла фотографии. Осколок гранаты вонзился в шею, разрезая её точно пополам: она беспомощно накренилась в сторону и эти эмоции — последнее, что он испытал, точно оправдывая предвестие дурного сна. Завораживающе! Собственная боль вторична, она отходит на задний план — Стефано облизывает губы и растягивает их в маниакальной улыбке, метнувшись правой рукой к повреждённому глазу — он вновь отзывается острой болью, что пронизывает насквозь — но не выпуская из левой фотографию. Она по-настоящему прекрасна: в ней больше, чем просто война, в ней больше, чем просто человек, в ней больше, чем — смерть. Момент гибели, все оттенки агонии и чувств — он хочет это видеть, он хочет это запечатлеть! Он хочет это — создавать.


「  В мире слепых одноглазый — король. 」

— Это восхитительно, Стефано! — его новая — давно знакомая — модель улыбается ярко и оглядывается вокруг, не скрывая почти по-детски невинного восторга. Тусклая мастерская кажется ей чем-то особенным, секретом на двоих: она знает, что он никого сюда не приводил — его основное рабочее место совсем в другом месте. Он позволил ей так думать: что она — единственная.

— Можно? — не дожидаясь разрешения, она берёт стопку фотографий, рассматривает их с искренним любопытством. Стефано это даже льстит. Но брошенная следом фраза: «Всё же вы настоящий гений.» — Неприятным осадком оседает в грудине, забивается между рёбрами, царапает. О нет, он нисколько не принижал своих способностей — это делали другие. Невежества, что не ценили ничего, кроме себя. Невежества, кои прятали свою необразованность и бедность души за красивой обёрткой, неладно сложенными словами — они превозносят только свои интересы, пряча пустоту внутри и упиваясь собственным величием, и совсем неважно модельный ли это бизнес или правосудие.

«Ваши фотографии воистину хороши, Валентини, но поймите: это не для нашего небольшого города. Вы не найдёте здесь своей аудитории, но у нас есть для вас хорошее предложение. Подумайте хорошо, не спешите с ответом. Вы должны понимать, что с вашими ... с вашим прошлом вам не найти места лучше.»

Они не понимают: красота — она в другом. И Стефано хотел показать им, всему миру, то, что видел сам. Обнажить то, что столь тщательно скрывали и на что закрывали глаза. Чего боялись и за чем подсознательно гнались. Трагедия всегда была куда более многословна благополучия, а Стефано был тем, кто мог заставить её говорить. Трагедия и искусство — незыблемые спутники. В его работах не будет наивности, присущей грекам, что героизмом своих персонажей «очищала» чувства зрителей. Не будет мученичества средних веков, дарующего утешение. Не будет Бога, что становится центром картины и не будет человека, утверждающего его свободу воли. Скорби, присущей искусству романтизма и олицетворяющей неизбежность зла и извечной борьбы с ним — тоже не будет. Его вдохновение — в трагических симфониях Чайковского. В противоречии и бесконечных творческих порывах, конечности бытия. Его вдохновение — война, что раскрыла ему глаза, показав, что красота в окончании, она дальше простого освящения событий и безмолвных падших.

Стефано рассеянно улыбается, пальцами, облачёнными в перчатки ярко-красного цвета, касается правого виска — уродливых шрамов обожжённых, пульсирующих тугой болью. За ними — цена возможности увидеть дальше, увидеть больше и глубже. Он почти погиб тогда, лишился зрения на один глаз — глаза — но сделал лучший снимок за свои двадцать четыре года, вызвавший огромный резонанс в обществе.

Каждая эпоха имеет свои отражения, эта будет нести имя — Стефано Валентини.

Он подходит к его новой, давно знакомой, модели сзади, опускает ладонь на тонкую талию и медленно ведёт рукой вниз, очерчивая изгибы стройного тела. Она, чуть откидывая голову назад, оборачивается к нему, тянет ярко-накрашенные губы в нежной улыбке, скрадывающей похоть и эгоизм:

— Вы сделаете меня такой же красивой? — указывает на фотографию, говорит заметно тише, точно боясь упустить что-то важное, свою удачу, столь неожиданно улыбнувшуюся ей этим воскресным утром. Стефано тянет руку к столу, бесшумно открывает верхний ящик и носом ведёт вдоль шеи — к уху, вдыхая чужой запах, перебитый приторными духами, но не способными перебить самое важное.

— Я сделаю тебя лучше, — вкрадчиво, растягивая слова долгими нотами, обещанием обжигает чувствительную кожу. Она вдыхает глубоко и мечтательно улыбается, на выдохе давится стоном, резко распахивая глаза — Стефано вонзает между седьмым и восьмым ребром нож, легко и аккуратно пробивая податливую плоть изогнутым лезвием. Перекладывает ладонь на живот почти лаской и трепетом, заставляя её спиной прижаться к его груди, принять удар глубже, по самую рукоять. Она — кисть. Кровь её — краска. Голос — симфонией болезненного удовольствия и смешанных эмоций, осознанием.

Она станет первым его шедевром, поднимая занавес.


「  Когда разум спит, фантазия в сонных грезах порождает чудовищ, но в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусства и всех его чудесных творений. 」

Стефано точно знает чего хочет. Точно знает, что мир пока не готов к его творениям: невежи и плебеи — они не видели сути, не понимали главного! Необходимо было что-то большее, что-то, что точно достигло бы их пустых душ и Стефано знает куда ему надо — к кому. План прост и он исполняет его с виртуозностью иллюзиониста: Стефано становится одним из немногих «избранных» и, в конце концов, — Мобиус свободно пропускают его в Юнион, движимые своими мотивами и идеалами, но не видящие всей картины, не знающие того, что знает он. Стефано знает: его возможности здесь больше, чем в реальном мире, но он всё равно обращается к Теодору Уоллесу — тот обещает Валентини власть, но только если он приведёт к нему девчонку, ребёнка. Стефано соглашается. Он и подумать не мог, что может быть настолько могущественен в этом мире! Любое порождение фантазии — реальность, любое самое смелое творение — необузданная возможность. А если он может всё — Теодор не нужен. Религиозный фанатик, возомнивший себя богом, Уоллес собирает вокруг себя паству слепых и глухих овец — он слеп и сам: его речи яд и фальш. А если девчонка может дать ему ещё большую силу, она станет — его. Стефано хочет её сфотографировать. Стефано хочет её убить — сделать своим совершенным творением.

Стефано Валентини — художник.
Юнион — его мастерская, его галерея. Его — мир.
И всё здесь — отражение его души:
Меняется, изображая внутреннюю страсть Стефано, его желания, видение и демонов — точно негативы фотоплёнки, ещё не обработанные, но образами и силуэтами диктующие историю, рисующие картину. Она — эхом мрачной и завораживающей симфонией тянется по улицам города, проникая в души каждого живущего здесь, пришедшего сюда, сердце её — в ратуше, ставшей эпицентром нового мира, главной его сценой.

Стефано заменяет отсутствующий глаз объективом камеры, скрывает шрам, тянущий от горла до самого низа живота, но не скрывает порезов на правой руке — с этим успешно справляются перчатки.
Создаёт себе Стража, [1] что является инсталляцией  из каждого погибшего, но обретшего новую жизнь: это воплощение всех его моделей, послуживших ему ценным материалом, их души, принявшие осязаемую форму, это — художественное целое из бесполезного, утерявшегося свою ценность, но незыблемое в своей важности здесь, в Юнионе.
Стефано создаёт лучшее своё творение — Обскуру. [2] Она прекрасна! Живое произведение искусства, наделённое собственной волей, отражающее его любовь к балету, что сочетает в себе не только танец, но и музыку, драматургию, его любовь к фотографии, что она переняла и продолжила, украшающая его — их — мир завораживающими снимками. Она предзнаменование для каждого, кто ступит в его мир: изящная и смертельно-опасная. Она — всё, что он когда-либо любил и любит, его вдохновение, его меонида.

Здесь, в Юнионе, Стефано подвластно то, чего он никогда не сможет сделать за его пределами, то, что всегда хотел — растянуть мгновение гибели, запечатлеть его в движении: снова-и-снова момент осознания смерти во взгляде модели повторяется во времени, снова-и-снова — кровь изумительным фонтаном застывает в воздухе, вырисовывая предверие шедевра. И Стефано не собирается останавливаться: его коллекция ещё неполная, его работа ещё не достигла совершенства. И Стефано, безусловно, нравится и льстит, лаской проходится по его эго, когда очередной гость проявляет к нему излишнее внимание, когда гонится за ним одержимой гончей псиной — выживает раз за разом, вгрызаясь клыками в каждого, кого на него натравляет Валентини, цепляясь за свою жалкую жизнь. Память — осколками по ратуше: она расскажет тебе, невежественному, но столь пылкому в своём стремлении, об этом месте, о мыслях творца, приоткроет занавес, позволяя увидеть чуть больше нужного. Поймёшь ли ты тогда, как это важно, сколь прекрасно и что несёт за собой больше, чем просто красивая картина? Стефано чувствует азарт, интерес, Стефано ведёт его по закоулкам, устраивает для него представление. Стефано говорит: «Ты станешь моим шедевром!» — и не это ли высшее благословение, награда за все его старания? Но примитивным людям не дано увидеть больше собственных желаний, они не способны раскрыть собственный разум, они — он — не хотят, не пытаются понять его! И Стефано — надоедает. Игра становится скучной, чужое глухое упрямство зудом под кожу — раздражает. И Стефано — слишком поглощён, опьянён погоней, эмоции выходят из под контроля, сыграв с ним злую шутку: пуля пробивает грудную клетку, оседает меж костей. Стефано давится хриплым смехом, застрявшим в глотке, чувство дежавю скручивает, загоняя в тиски, камера в глазе — шрапнель, что вспышкой агонии забытой обжигает кожу.

«Посмотри ... ты сделал из меня шедевр!»

Выплёвывает хрипом и восторгом, но тянется за камерой, — совсем, как тогда — но работа ещё не завершена, ещё один штрих и тогда она будет идеальна: только одна, ещё одна фотография ...
Очередной выстрел оглушает, эхом отдаёт и разбивает камеру в дребезги. Стефано кривит губы, растягивая их в ненормальной улыбке, падает на спину куклой, коей обрезали нити, наблюдает за удаляющейся фигурой, утонувшей в красном — восхитительно — и чувствует, как металл треском в глазнице — пуля проламывает линзы, застревает в объективе. Его детище рушится, его мир — осыпается к ногам с виноватым скулёжем и стенаниями: совсем скоро тут не останется ничего — ни непревзойдённых шедевров, ни зданий, никого из живых.  Даже его — не будет. Стефано закрывает глаза и перестаёт улыбаться, но чувствует чужое приближение, чувствует — её: Обскура склоняется, изящно гнёт длинные ноги, смотрит на него отблеском камеры. Стефано протягивает руку, касается холодной поверхности — он чувствует её даже через плотную кожу перчаток — и улыбается лаской, фокусируя на своём лучшем творении взгляд:

«Ты права ... нам пора.»

Стефано подкидывает приёмник в ладони, крепко сжимает его и усмехается — чужие воспоминания голограммой, словно желая помочь, показывают, что именно нужно делать и он повторяет чужие действия, запоминания с точностью до мелочей: опускается в ванную с водой, чувствуя, как одежда липнет к коже и раздосадованно выдыхает на это, но не отвлекается. Двадцать пять процентов — это шанс того, что он сможет выбраться, ошибёшься и попадёшь ещё глубже, откуда уже выхода не будет. Двадцать пять процентов — этого достаточно, чтобы рискнуть и Стефано, без колебаний подключается. Accada quello che deve e vada il mondo a rotoli! [3]

✕ ✕ ✕

[1] Страж

http://s3.uploads.ru/lBvw8.jpg

[2] Обскура

http://sg.uploads.ru/6dNbo.jpg

[3] Пусть будет, что будет, и пусть весь мир летит вверх тормашками.


[indent] Джозеф поправляет очки, Стефано — мысленно фотографирует. Момент обыденный, но именно поэтому столь ценен: и именно поэтому Стефано никогда на самом деле не направит на него камеру. Только рядом с ним память заменяет Стефано фотоплёнку. Стефано не желает нарушать чужое личное пространство яркой вспышкой, словно она была способна отнять у него это, словно не было ничего более важного, интимного.

[indent] Стефано всегда был слишком увлечён своим делом. Даже когда он был совсем ребёнком, когда отец учил его сдержанности (Стефано до сих пор слышит его голос: «Чем лучше человек умеет контролировать выражение своих чувств, тем большим уважением он пользуется») и твёрдости — Стефано с головой уходил в занятие, забывая обо всём вокруг. И так же, как и тогда — Стефано никогда не приемлел вмешательства в свою работу.

[indent] Но сейчас всё было иначе.

[indent] — Хорошо, — Стефано склоняется, пальцами подцепляет кружку, едва выставив мизинец, делает небольшой глоток и улыбается явственнее собственным мыслям. Пожалуй, впервые он хотел этого вмешательства. Пожалуй, впервые это не вызывало отторжения, не вызывало раздражения, пожалуй — ему это нравилось. И это новое чувство хотелось уберечь, запомнить, продлить так же, как хотелось показать тот самый последний момент смерти, что застывает во времени в своей первозданной и неповторимой красоте.

[indent] — Тогда подождите немного, пожалуйста, — Стефано выходит из кухни, но очень скоро возвращается с альбомом, кладёт его рядом с Джозефом.
[indent] — У меня есть наброски к этой работе, что скажете?


[indent] Адель Неттинг двадцать три года. Её индекс массы тела ниже восемнадцати и это критическая точка: всё больше агентств говорят, что не будут допускать к работе девушек, чья худоба считается нездоровой.

[indent] Адель Неттинг страдает расстройством приёма пищи, у неё анорексия. Она, конечно же, этого не признаёт. Она говорит, что тщательно следит за своим питанием и телом. Она говорит, что должна оставаться лучшей, не понимает, что если продолжит, то от красоты, пробившей ей дорогу в модельную индустрию, в скором времени останется лишь голый скелет.

[indent] Адель Неттинг — синоним вульгарности.

[indent] Она то, от чего пытается избавиться модельный бизнес, искоренить и опровергнуть.

[indent] Свой первый контракт она получила, переспав с менеджером, каждый следующий шаг был таким же — она без стеснения скидывает дорогую блузу с плеч, обнажая худое тело, позволяет к нему прикоснуться, играя с чужим соблазном и не чувствуя стыда от того, угрызений совести. Вульгарность становится её стилем жизни: она продаёт своё тело, душу, считает это правильным, приемлемым, малой ценой. Она не верит в благие намерения, не признаёт честной игры, но принимает сотрудничество — помощь смешна, сомнительна протянутая рука, помощь — лишний балласт, что тянет на дно, что удерживает на мёртвой точке; не поможет получить профессиональной выгоды.

[indent] Адель Неттинг примитивна и бесстыдна. Она инфантильна и делает всё, чтобы получить желаемое, разменяв саму себя и выпотрошив. Ей неизвестно что такое сдержанность и благоразумие, и она не понимает, почему должна поступать иначе, не умеет ждать.

[indent] Она — удобная маска, тщательно подобранная роль: потеряла себя и забыла, играет ту, что хотят, что помогает ей ублажить собственные низменные порывы.

[indent] Адель Неттинг прямое доказательство тому, что дурной тон общества сильнее интеллигенции и самодисциплины.

[indent] Она — тошнотворный вкус в красивой обёртке. Идеальный холст для его новой картины.

[indent] Стефано смотрит на неё, но видит готовую работу [1]: её, сидящую на стуле, подогнув под себя одну ногу; элегантная юбка из парчи, цвета перламутровой ночи, красивыми складками ложится на бёдра. Он смотрит на неё, но не видит лица. Потому что, в сущности, её нет. Она истощила себя и уничтожила, но Стефано поможет ей достигнуть пика того, к чему она так стремилась — её запомнят, она будет красивой. И ложь рассыплется прахом, отбеленные кости рёбер станут острой правдой, наготой, столь привычной ей, столь свойственной и бесстыдной: ведь интимность для неё — пустой звук. Сама она давно мелкий, сухой песок — не собрать в горсть; ваза красивая — без букета цветов бесполезная, забытая.

[indent] Стефано не работал с ней лично: она хотела, он отказал, сославшись на плотность графика, и в том была лишь полу правда, — но сейчас он смотрит на неё холодной лаской, но сейчас в груди плавится тепло и, касаясь чужой шеи пальцами, удерживая рядом, будто бы она могла куда-то уйти, он с трепетом делает надрез на её плече, сдирает кожу с левой руки: неторопливо и осторожно, словно чуткий любовник, не смеющий допускать лишней грубости, желающий продлить чужое удовольствие; упиваясь им особенно сильно, когда с губ срывается несдержанный стон. Что для неё ужасающая, нестерпимая боль, находящая выплеск в крике, для него — наслаждение. Стефано складывает тонкий пласт кожи в таз, ловко переворачивает нож в руке, перехватывает его за лезвие — протягивает Джозефу.

[indent] — Полагаю, вы предпочтёте, чтобы она замолчала? — у Стефано непривычно, слишком, ярко выраженный акцент и тёмный взгляд, Стефано улыбается мягко, безоговорочно доверяет ему самое сокровенное, что есть.


[indent] Стефано выбирает местом встречи музей. Тот самый, где недавно нашли труп молодой модели, один из его лучших шедевров. Его двери открыты для посетителей уже через неделю после происшествия, будто бы ничего и не было. Сегодня, и всю последующую неделю, проходила выставка экспозиций, посвящённая пыткам девятнадцатого века, Стефано думает, что это должно быть увлекательно: он подробно изучал данную тему, — но направляется в зал работ викторианской эпохи, не задерживая взгляд у стены, где ещё совсем недавно восседала прекрасная мисс Неттинг. Стефано знает, что сейчас там ничего не напоминает о его — их — работе, но может мысленно воссоздать её до малейшей детали. Но сейчас он не для того, чтобы ещё раз посмотреть на место преступления: сегодня он должен встретиться с герцогом Готландским; тот родом из Швейцарии, их семья уже как пять лет обосновалась в Кримсон-Сити и успела добиться высоких постов. Эта встреча была назначена ещё месяц назад — Левин Готландский хотел сделать подарок свой дочери, которая, как он рассказывал, с пяти лет мечтала стать моделью. Отец был против: не считал это достойным занятием для неё, — но, в конце концов, решил уступить. Он был ярым фанатом викторианской эпохи, его восхищало это время, стиль и мода, утончённость женщин. Ему был близок строгий моральный кодекс тех годов, когда джентльменство считалось превыше всего. Герцог говорил: «Вы знаете почему даже в домашнем убранстве присутствовали длинные скатерти и чехлы на креслах? Всё потому что викторианцы считали приличие одной главных ценностей, даже стол не смел показывать «ноги». Повседневный костюм непременно должен быть строгим и сдержанным, косметика была неприемлема даже на балах, считалось, что лишь вульгарные, падшие женщины красятся.» — И, кажется, он полностью игнорировал основные причины расцвета этих устоев: викторианская эпоха — это время, когда на глазах людей привычный мир распадался. Становилось всё больше фабрик, что разрастались с невероятной скоростью, заменяя нетронутую рукой человека природу мёртвым камнем. Происхождение и сущность человека отныне были под вопросом: кто же они на самом деле — потомки странных существ, что выползли из первобытной грязи миллионы лет назад, или всё же образ и подобие Божье? Устойчивый мир рушился и люди стремились укрыться от реальности, сбежать от неё, воссоздать свою собственную. И там, где была безукоризненная строгость, — обратной стороной монеты служило абсолютно противоположное, в конце концов, ставшее одной из основных характеризующих черт эпохи — противоречием. То время, вместе с прочим, стало триумфом Джека Потрошителя и расцветом проституции, и всё это, конечно же, не могло не отразиться в искусстве.

[indent] — Смотря на эти картины, я чувствую духовно свободных людей, что были искренни в выражении своих чувств и едины с природой. Всё же искусство это не просто передразнивание, это понимание.

[indent] Стефано медленно поворачивается в сторону собеседника и отмечает чужую пунктуальность. Королевская точность — минута в минуту, не позже и не раньше. Протягивает руку для рукопожатия.

[indent] — Вы правы. Подражание нельзя сравнять с искусством, — герцог Готландский, как никогда, был прав. Стефано, как никогда раньше, был с ним согласен. Подражание в живописи хорошая практика, но если ты не можешь сделать ничего сам, если за копированием больше нет ничего — ты ничего и не стоишь. За костями и плотью нет ничего, лишь пустота, что заполняется чужим, мимикрирует, присваивая себе его черты за неимением собственной структуры.

[indent] — Честно сказать, я удивлён, что вы пришли.
[indent] — Полагаю, всё дело в недавнем происшествии?
[indent] — Да. Это было ужасно. Когда я прочитал об этом, не мог поверить своим глазам, невиданная дерзость и жестокость. Слышал, половина её тела была без кожи и плоти. Как такое вообще возможно и что должно быть в голове у человека, чтобы до этого додуматься?
[indent] — Почему вы не перенесли встречу? — Стефано игнорирует замечания об убийстве и даже не по тому что не хочет обсуждать детали собственной работы, но потому что сейчас они здесь совсем для другого, а Стефано никогда не любил откладывать дело: каким бы оно ни было, ничто не должно отвлекать от первостепенной задачи.
[indent] — Признаться честно, соблазн был слишком велик. Я слышал, сегодня последний день выставки, не говоря уже о том, что дрожь берёт от мысли, что здесь кого-то убили. Прошу прощения, я не должен был так говорить. Вы знаете, что шестидесятые годы девятнадцатого века стали переломными в истории развития мировой моды? Именно тогда она стала настоящей индустрией. Именно тогда дизайнеры наконец-то стали обращать внимание на фигуры своих моделей. Как ведь раньше было? Корсеты, идущие от самой груди, стянутые столь сильно, что бедные девушки едва могли дышать, высокие вороты, сковывающие движения. Некоторые наряды быль столь изощрёны, что у них почти не было возможности двигать руками, представляете? Джентльменам же это нравилось, подстёгивало. Но потом всё изменилось и талантливый кутюрье отныне был способен превратить даже гадкого утёнка в настоящего лебедя: тонкий изящный силуэт с длинным шлейфом и никаких массивных форм, неудобного материала, утяжеляющего наряды. Вы понимаете к чему я веду?
[indent] — Скажу больше, герцог Готландский, я бы хотел вам показать первые наработки. Присядем?
[indent] — Как вы ... это невероятно, мистер Валентини! Конечно, не терпится увидеть, что вы придумали.

[indent] Герцог прощается с ним через сорок пять минут после встречи, обещает позвонить вечером, чтобы назначить точную встречу с дочерью: необходимо было снять мерки для пошива платья и обговорить основные моменты непосредственно с ней — как бы сам Готландский не жаждал этого, работать Стефано предстояло отнюдь не с ним. Стефано не смотрит на время — точно знает, что тот, ради кого разыгрывалось всё это преступление и даже, отчасти, эта встреча, скоро должен подойти. Точно так же он знает, что тот непременно придёт. Чувствует это. Стефано останавливается у картины «Афродиты» Соломона [2] и чувствует, как нетерпение снедает изнутри. Это непривычно, хоть и закономерно, если рассуждать здраво. Но Стефано не может позволить себе даже малейшей оплошности, он знает, что не совершит её — слишком уверен в себе, слишком самонадеян — но всё равно напоминает себе быть внимательным, но непринуждённым: ничто не должно выдавать того, что он кого-то ждёт. «Афродита» — противоположность его собственной работы и, в тоже время, её отголосок. Обнажённое тело в викторианском обществе воспринималось неоднозначно и чаще расценивалось как провокация, тем не менее, в каждое время находился тот, кто решал пойти против устоявшихся моральных принципов, бросить вызов обществу, действуя наперекор тому. Данная картина была классическим и, пожалуй, одним из самых примечательных примеров такого порыва. Но в девушке, нагой, изображённой Джозефом Соломоном, не было того, что напрочь отсутствовало у мисс Неттинг — её красота была чиста, душа не запятнана, ей были чужды плотские утехи.

[indent] Стефано знает, что Ода, которому якобы было оставлено послание, не придёт на встречу, но этого не знает подражатель, и когда, направляясь к выходу, он чувствует чужое прикосновение к плечу, от которого прожигает кожу сквозь ткань пиджака и рубашки, когда слышит: «Мистер Валентини? Я так понимаю вы ...» — он чувствует что-то схожее с триумфом и ему кажется, что он слышит, как клетка с лязгом захлопывается за спиной подражателя.


[1] Место преступления в музее.

https://i.imgur.com/vyyQ2p4.jpg

[2] Картина Соломона Джозефа Соломона «Афродита».

https://i.imgur.com/4xJX4IG.jpg

СВЯЗЬ:

@oh_justaway

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

Канон. Психодел, сломанные таймлайны. Маньяки и шизофрения, как основополагающие составляющие.

Отредактировано Stefano Valentini (2020-08-25 20:14:22)

Подпись автора

AU:
Show me the fear under your skin [The Expanse]
you're too blind to see [The Expanse]


Show me the way [The Expanse]
Devil Like You [TEW]

Сюжет:
This beautiful tragedy.
in cerebrum veritas