no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » [no where] » вырви мне глаза, так, чтобы легче стало


вырви мне глаза, так, чтобы легче стало

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ЭТО БЕЗОБРАЗНОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО. мясом сочным своим оно не будет брезговать, на кусочки по-тихой себя будет резать с жаром, с треском, зубами обнажая бездну, жадно трескать подноготной своей всю мерзость. и в живых остаться шанс крошечен да и в  живых оставаться-то ноль причин, а он из-за пазухи вынет ножичек снять урожай хрящей и сахарных косточек. и ты ничтожество будешь съеден, каким бы твой панцирь не был крепким.

https://i.imgur.com/a9ZIX1I.png https://i.imgur.com/ibPIijP.png https://i.imgur.com/u8nd7an.png https://i.imgur.com/PXBh8VD.png
hunter x artyom

[nick]Hunter[/nick][status]pain de la kill[/status][icon]https://i.imgur.com/3OH1Cuz.png[/icon][lz] изо рта торчат осколки, разум жив под ледяною коркой.[/lz]

Отредактировано Duke (2020-04-25 14:56:05)

+2

2

[indent]— Артем! А ну вернись!

[indent]Голос позади надрывный, хриплый, лающий, откровенно старческий уже, но все равно сильный и командный, срывается на крик, но Артем говорит себе не оборачиваться. Говорит, что в этом смысла не больше, чем в попытках пообщаться с туннельным эхо: ты будешь говорить, говорить, говорить, а в ответ слышать одно и то же, одни и те же обрывки фраз, кажущиеся с одной стороны осмысленными, но в то же время бессмысленные, повторяющиеся, словно заученные. Говорит и, в общем-то, сам себе верит.
[indent]И, возможно, именно поэтому, потому что верит себе, тому, что видел, тому, что сам узнал, ему и просто не оборачиваться, не спорить больше до хрипоты в голосе, а просто делать, просто идти снова и снова вперед, на поверхность, просто искать, искать, искать. Это оказывается не сильно страшно — доказывать свою правоту и чужую — неправду. И убедить себя в том, что кто-то неправ, на самом деле просто. Вот только куда сложнее перестать испытывать сожаление по поводу чужого упрямства и непонимания.
[indent]Но Артем находит для себя утешение и здесь: когда он получит искомое, когда он поймает сигнал, который уловил тогда на Останкинской башне, Мельник уже ничего не сможет ему возразить. И у них, возможно, все снова наладится.
[indent]Когда Артем ловит себя на том, что с этими мыслями на поверхность идти легче, словно ОЗК со всеми комплектующими начинает весить вдруг на пару кило меньше, он начинает думать в основном об этом, а не о том, какие все вокруг непроходимые твердолобые бараны, и так даже жить, кажется, становится немного проще.

[indent]Проще ровно до тех пор, пока на станции не объявляется Хантер, пуская вошедшую в колею жизнь Артема по известному месту и заставляя снова думать, думать, и думать.
[indent]С другой стороны, тоже неплохо: опять же, можно не вспоминать, какие все бараны.

[indent]— Артемк, ну погоди ты группу, ну ей-богу, пожалей старика, — Петрович, туша о бетонный косяк самопалку, скрученную из метровского чахлого табака, выходит было навстречу, но Артем только отмахивается, молча, как это бывало последнее время, и сухо; он знает, что старый пехотинец потом опять присядет Мельнику на уши, а среди товарищей по заставе снова наверняка начнут шептать о том, что радиация ему все мозги выела, но Артема это не то что беспокоит: они все когда-то хвалили его за целеустремленность и настойчивость, за боевой дух и такую похожую на мельникову стойкость, так что вот пусть наслаждаются всем этим.
[indent]А ему просто нужно еще немного времени и крыша чуть-чуть выше той, что была в прошлый раз. Чуть-чуть, и он снова поймает сигнал. А когда поймает, они уже не станут ворчать.

[indent]— Дядь Петь, давай не будем, а, — Артем качает головой, когда видит, что старик не спешит выдавать ему рюкзак со снарягой, и тянется через тощую фанеру, заменяющую стойку, сам, перехватывая толстую лямку рюкзака и легко, натренированный уже таскать тяжести, закидывая поклажу на плечо, — И без тебя тошно, — и, поправив рюкзак, Артем отворачивается.

[indent]Тошно. Но сейчас у него вроде как появился шанс. Нужно просто заставить себя к этому шансу подойти.

[indent]Артем правда не знал, что "подойти" займет у него, смелого, как он считал, и повидавшего дерьмо поверхности и метро, слишком дохрена по меркам их небольшого мирка времени.
________________________

[indent]— Снова наверх один? Завязывал бы ты, а, — Петрович уже даже не качает головой и отдает рюкзак без разговоров, привыкший, что на все его увещевания отвечают только молчанием, хмурым взглядом исподлобья и недовольным бурчанием.
[indent]Когда Артем качает головой, Петрович давится дымом самокрутки. Хотя, конечно, возможно, это потому, что на днях он выиграл у Мельника в карты хороший, настоящий, довоенный еще табак, и не привык к его крепости.

[indent]— Нет, сегодня не один, — Артем коротко, сухо улыбается и удобнее вешает рюкзак на спину, разворачиваясь к выходу и тихо добавляя себе под нос, — Надеюсь.

[indent]"Надеюсь", знает Артем, недостаточно для чего-либо, но он хотя бы наконец-то чувствовует в себе уверенность, что, возможно, попытка стоит пытки. Он прекрасно понимает, что нужно было сделать это давным давно, когда он еще первый раз эту чертову крышу присмотрел, тогда, когда Хантер заявил спустя несколько месяцев сидения на станции, что остается, но также прекрасно он понимает, что хрен бы смог подойти к рейнджеру. И черт его знает почему: потому ли, что было стыдно, мол сам не справляется; потому ли, что не хотел, чтобы Хантер на него, как остальные смотрел; или, может, потому, что просто не хотел, но факт оставался фактом.
[indent]Сейчас же откладывать было некуда, потому что все подходящие крыши, куда Артем мог добраться один, закончились также, как и отговорки, почему он не может предложить опытному рейнджеру вылазку на поверхность.

[indent]Сейчас пора было собрать остатки гордости в кулак и... запихать их себе в задницу.
Немного грустный расклад, но Артем себя успокаивал: это для дела, для всех остальных, и уж точно — не ради него самого. Это просто для того, чтобы...

[indent]— ... чтобы добраться до крыши. Один я туда не дойду, — слова на удивление Артема даются довольно просто, и он даже немного приободряется, особенно воодушевленный тем, что при этом оказался способен посмотреть прямо в выцветшие, но чертовски внимательные глаза охотника, смотрящего на него все также, как в первую встречу: немного скучающе, испытующе и без малейшего удивления от любого сказанного слова.
[indent]На секунду Артему кажется, что, возможно, Хантеру просто все равно на то, что он говорит.
[indent]Впрочем, Артему все равно на то, что Хантеру все равно. Он уже не мальчишка, чтобы заглядывать рейнджеру в рот, и сейчас, пожалуй, тому стоит наконец-то посмотреть на него, как на равного.

[indent]О том, что для того, чтобы просто заговорить, ему потребовалось, прости господи, полгода, Артем старается не думать.
[icon]https://i.pinimg.com/originals/6a/3e/a6/6a3ea6c94d1ea1cee4a19275be2d7c8e.gif[/icon]

+2

3

Хантер вернулся.

И до сих пор едва ли осознавал себя, с парочкой новых розоватых полосочек шрамов на лице, и реальность, что вдруг стала чужой. Он вышел из жизни, когда ушел в тот вечер с ВДНХ в холодное чрево тоннеля на битву с Черными, и никак не мог влиться в ее безудержный неумолимый поток обратно. Раньше ему казалось, что после войны время замерло, замерзло, и теперь еле-еле ползло, прокладывая венки-ручейки во льдах ядерной зимы. Теперь же его сбивало с ног, несло прочь от всего знакомого и понятного в зудящую тревожную неизвестность. 

Рассказы товарищей сбивчивые, обрывочные от волнения, и явно несколько раз добротно приукрашенные. Даже Мельник и тот с невиданным до селя огоньком в выцветших старческих глазах посвящал охотника в детали. Особенно вдохновенно все говорили про Артема. Парнишку, что он встретил на ВДНХ. Смышленого, тихого, но совершенного обычного. Артем ничем не выделялся среди своих друзей и товарищей по станции. Поумнее был — это правда, но только и всего. Но тогда Хантеру почему-то стало его жаль. Жаль настолько, что он отдал ему и пулю, что сам носил на шее, как амулет, и задание выдумал такое, на которое Артем ни в жизнь не решился бы, все, лишь бы парень перестал смотреть на него полными надежды и благоговения щенячьими глазами. Чужие страдания и ожидания - тяжкое бремя. И в тот момент охотник не хотел ничего, кроме как скинуть их с себя. 

Хантер пытается улыбнуться.

В качестве приветствия поднять раскрытую ладонь. Но все выходит криво, наигранно, неправильно. И мужчина сразу же жалеет о том, что решил попробовать нацепить на себя маску Хантера, которого Артем знал. Может окружающих он и обманет, но не себя. И каждую ночь его сознание, в миг обращающееся в потревоженный осиный улей, напоминало ему об этом. Кошмары - распространённое в метро явление, ими никого не удивишь. С другой стороны, едва ли кто-то, путая сон и действительность, заботливо вплетал кошмар в реальность. 

Видеть Артема среди рейнджеров, да что там - видеть восторженные взоры сослуживцев, которыми они когда-то провожали Хантера, а теперь Артема, было труднее всего. Ощущение отчужденности давило, прибивало к земле и закладывало уши, не позволяя слышать, забивало горло, не давая произнести и слова. Охотник только кивает, как-то слабо и странно улыбается пародией на свой прежний жизнерадостный волчий оскал. Слова для него - роскошь. Ему редко удается выдавить из себя что-то кроме пары будничных коротких фраз хриплым прокуренным голосом или фальшивого смешка в ответ на безуспешные попытки других ребят его хоть как-то растормошить.

Хантер никому не признается, что больше никогда не отважится пойти в темный тоннель один.

Он не оскорбляется и с удовольствием берется за дело, когда Мельник назначает на обычную вылазку, с которой справился бы даже новобранец. Но медлит несколько дней, уходит от темы, когда старик ободряюще хлопает его по плечу и заискивающе заглядывает в глаза, надеясь, что Хантер все-таки откроется старому товарищу. Ведь он так никому не рассказал о том, что увидел в черноте. И не собирался. Мельник не поймет. Отправит на заслуженную пенсию, и никто не стал бы его винить. Может Хантер и не спорил бы с этим решением. 

Когда он просит себе напарника Мельник не задумываясь предлагает ему Артема, а Хантер наотрез отказывается и говорит, что лучше сходит один и зря он вообще обратился к генералу с этим вопросом. На что командир Ордена лишь задумчиво скребет короткими ногтями старые шрамы на лице и запоздало кивает, видимо, окончательно убеждаясь в своей неспособности разглядеть в потемках хантеровой головы своего прежнего лучшего солдата. 

Охотник и сам-то в себе разобраться не мог, и не хотел никого нагружать собственными проблемами, в Метро у каждого на душе своя доля скорби. Незачем прибавлять еще. 

В Метро все осталось по-старому и одновременно изменилось до неузнаваемости. Хантер привык к ощущению, что он как рыба в воде в подземке и знает ее каждый уголок, как и само Метро знает и принимает его. Сейчас же он был скорее рыбой на берег выброшенной и задыхающейся с каждым столь жадно сделанным им вздохом. 

Благо, что перемен в нем никто кроме Мельника, похоже не заметил. Хантер все еще будто бы с удовольствием резался в карты с товарищами, потому что один он оставаться больше не мог. В пустой комнате на него давили стены и в голову вместе с тенями закрадывались такие мерзкие мысли, что охотнику больших усилий стоило подавить рвотный позыв. Его собственный голос звучал так отчетливо, будто он сам произносил эти слова, но губы его не двигались - Хантер точно знает - но он не мог сказать такого, не мог знать таких вещей.

Черных нет. Ему приходилось каждый раз себе это говорить. И это не его мысли и не его слова. Но черных нет. Артем их уничтожил. Так почему же с Хантером происходит весь этот бред? Он чертыхается, отказываясь признаваться себе в том, что, возможно, его собственный разум начал сдавать под натиском бессонницы и настойчиво лезущих в голову воспоминаний и стыда. 

Артем бы выслушал и, возможно, по-своему понял бы. Он уже не мальчишка. Рейнджер. И полноправный член Ордена. Хантер знал, что он заслужил каждую похвалу и каждое “герой”, приуроченное к его имени. Не верилось лишь, что именно он наставил Артема на этот путь, что без него судьба бы у парня сложилась совсем иначе. Может счастливее, может нет. Они этого не узнают. 

- Отговаривать тебя бессмысленно, да? Старик-то опять ворчать будет, - Хантер все-таки пытается отмазаться, хоть и знает, что бесполезно, да и устал он душой кривить. - Ну что ж, раз одному тебе рентгены ловить скучно, пускай. 

Не поднимая глаз, охотник продолжал чистить любимый АК, изо всех сил пытаясь заставить свой голос звучать непринуждённо и унять дрожь в руках. Заботливо поставив последнюю деталь на свое место, Хантер поднялся с места, небрежно вытерев руки о широкие камуфляжные штаны, и жестом поманил Артема за собой, направляясь прочь из шумных бараков.

- Сейчас пойдем.

Петрович ему снарягу, конечно, выдает, но изумления в его глазах рейнджер не заметить не мог.

- И ты туда же?

- Куда туда? Там в восточном крыле вроде как пауков развелось, не слышал разве?

- Как же! Пауки. 

- Идем, Артем. 

Хантер так шустро натягивает на себя разгрузку и защитный костюм, как будто ждал этого момента все полгода своего беспробудного прозябания на базе Ордена. Впрочем, так оно и было. 
[nick]Hunter[/nick][status]pain de la kill[/status][icon]https://i.imgur.com/3OH1Cuz.png[/icon][lz] изо рта торчат осколки, разум жив под ледяною коркой.[/lz]

+1

4

пускай.
[indent]Артем открывает было рот и тут же закрывает его, словно окунь из той азбуки с книжной полки в их с Сухим палатке, показывающий детям, как правильно говорить букву "о". Впрочем, почему словно? Сам себя он в этот момент чувствует тем же окунем: потерянным, немного глупым и с широко раскрытыми глазами. И хоть сам Артем окуней в жизни никогда не видел, он почему-то не сомневался в том, что они глупые.
[indent]Возможно, мерил по себе.

[indent]Хантер согласился, словно не было между ними того исчезновения с ВДНХ, не было многих месяцев молчания и не было отчужденности, с которой охотник, вернувшись, держался с Артемом. Хантер согласился, словно только и ждал, когда Артем наберется смелости, чтобы перебороть свои ребяческие обиды и просто человеческое "почему он так со мной?".
[indent]Хантер согласился. И Артем ощутил, как земля, как надежный бетонный пол станции, кое-где еще покрытый плиткой облицовки словно в насмешливом напоминании о былой роскоши, уходит из под ног.

[indent]Из горла вырывается какое-то жалкое "а...", и Артем чувствует себя как во вторую их с Хантером встречу, там, у гостевой палатки на платформе ВДНХ: нерешительным, трусливым и стеснительным, таким маленьким рядом с этим сильным, уверенным, мощным человеком, чей взгляд буквально пылает огнем, а рука, наверно, может погнуть автоматный рожок. И Артему не важно, что прошел уже не один год, что теперь за огнем не в чьих-то, а в его глазах шли рейнджеры метро, и что взгляд Хантера, наоборот, погас и помутнел.
[indent]Артему было неважно, потому что он верил в то, что видел, и как это "видел" представлял. А факт того, что виденное им отличалось от реальности, как, возможно, отличалась от реальности его уверенность в том, что где-то на поверхности еще есть люди, убежденности и веры Артема не колебал. Хотя вряд ли что-то могло изменить его мнение о Хантере в принципе.
[indent]Вроде это называлось идейность, и Мельник часто сетовал, что Артем за идеей — на край света. Артем же только отмахивался и шутил, что пока это не идеи социализма и коммунизма, никому беспокоиться не стоит.
[indent]Об идее имени Хантера, за которой он тогда давно ушел с родной станции, он, конечно, никогда не распространялся. Это, говорил Артем, не идея. Это — задание.

[indent]Хотя кого он, блин, обманывает.

сейчас пойдем.

[indent]Артем снова открывает рот, моргает, но на этот раз, ошарашенный, даже может выдавить из себя:

[indent]— Ладно.

[indent]И тут же кашляет в кулак, провожает закинутый на плечо верный калаш, один из уравнителей человечества, взглядом и торопливо следует за сорвавшимся с места охотником. Он все пытается понять, что происходит, и правильно ли он вообще толкует ситуацию, а они уже оказываются у Петровича, смотрящего на них все прекрасно понимающим, уставшим взглядом человека, повидавшего таких вот ходоков.
[indent]В этом взгляде читается "дураки".
[indent]Артем, не раздумывая, готов сейчас согласиться с тем, что он дурак, потому что он не понимает, откуда в Хантере столько энтузиазма. Не понимает, и его это пугает, как неизведанный черный провал тоннеля, начинающегося сразу за покинутой станцией, о которой ходят страшные истории.

[indent]Артем знает, что в метро ничего не бывает просто так. Знает и очень хочет понять, какого черта.

[indent]Какого черта Хантер не пришел сам, если так готов помочь? 

[indent]Да и, собственно говоря, просто: какого черта?

[indent]— Спасибо, дядь Петь. Я на кордоне скажу, но если не сложно, передай Мельнику, что сегодня вернусь позже, — Артем не знает, нужно ли поддерживать эту ненатуральную, в которую и пятилетка бы не поверил, ложь о крысах, но на всякий случай, словно по определению находит с Хантером в сговоре, говорит о походе наверх так, словно идет один; от этой смешной лжи внутри рождается какое-то странное, тянущее чувство общности с этим нелюдимым, замкнутым человеком, не доверявшим никому, кроме себя. И, возможно, его — Артема, ведь именно ему он тогда отдал пулю.
[indent]И только ощутив снова это общее, которое невозможно выразить словами, которое он уже забыл и которое казалось потерянным за эти годы отсутствия Хантера, Артем понимает, как он скучал. Скучал по чужому вниманию и доверию, по кривой ухмылке и чему-то, что их объединяло, пусть даже это что-то — ложь.

[indent]— И... в общем, до скорого, — продолжение мысли так и не приходит, и Артем, выбитый из колеи ощущением давно забытой растерянности, выбирает простую и понятную стратегию: ретироваться, чтобы больше ничего не объяснять.

[indent]— Ну вы там осторожнее, ковбои! Один черт знает сколько на поверхности не был, а второй просто без башки. Черти, а...

[indent]Артем послушно следует примеру Хантера, на ходу натягивая жилет и останавливаясь у станционной скамейки, переоборудованной в пункт переодевания сталкеров с наклеенной корявой табличкой над ней, оповещающей об этом, сгружает на скамейку рюкзак, проверяет ремни и принимается надевать ОЗК. Он молчит еще немного.
[indent]Молчит, потому что вдруг понимает: Петрович прав.
[indent]Когда последний раз Хантер ходил куда-то кроме общих рейдов в ближайшие тоннели?

[indent]— Слушай, а ты точно... ну, готов? Я как-то не подумал и просто... — Артем вздыхает, опуская взгляд, и вешает автомат на шею, удобнее его перехватывая; ощущает он себя до ужаса неловко, и думает, не накосячил ли еще больше и не скрывается ли за этим энтузиазмом Хантера желание проучить его, Артема, за глупость.
[indent]С охотника, в общем-то, станется.
[indent]Или, может, Мельник..?

[indent]— Тебе же наверняка уже все уши прожужжали о том, зачем я хожу наверх, да? Тоже будешь лекции читать? — Артем вдруг щурится, резко поднимая взгляд на Хантера, словно что-то сообразив, — Тебя Мельник подговорил?
[icon]https://i.pinimg.com/originals/6a/3e/a6/6a3ea6c94d1ea1cee4a19275be2d7c8e.gif[/icon]

+2

5

Артем Хрен-Знает-Как-По-Отчеству Черный, ранее известный Артем Сухой. Теперь была очередь Хантера мяться, словно пустоголовый юнец, перед более опытным и прославленным бойцом. Хоть убей, а как начать разговор, охотник не представлял. Вернее, он представлял, но как удержать собственную речь от превращения в бессвязный набор слов и звуков. 

“Артем, там, в тоннеле...”

“Мне не следовало взваливать эту ношу на тебя, я даже не думал...”

“Артемка, здорово!”

“Прости, ладно? Прости и перестань дырявить мне спину взглядом. Я уже и так на решето похож из-за тебя.”

Не то. Не так. Неправильно. Хантер, сколько бы ни думал, сколько бы не грыз себя волком за затянувшееся молчание, груз ответственности с себя снять не мог. Этот парень, по словам других рейнджеров, через ад прошел и не раз. А глаза у него такие же, как были в тот день, когда Хантер его встретил впервые: добрые черные точки, обрамленные насыщенной сине-спокойной радужкой. Обычно, чем больше глаза видят ужасов, чем большее лишений претерпевает тело и дух, тем это больше заметно во взгляде. Хантеровы потускневшие запавшие в лысый череп очи - тому подтверждение.

Как можно измениться практически до неузнаваемости и при этом остаться прежним? Спросите у Артема Черного. Впрочем, если вы - Хантер, вряд ли вы осмелитесь. 

Но охотнику до одури хотелось так же. Остаться прежним, отмотать эту старую-кассету жизнь где-то на три года назад, и забрать Артема с ВДНХ в Орден, а не бросать его с кажущейся невыполнимой задачей с одной стороны и опасностью, что сломила и поглотила даже детский артемов идеал - самого Хантера. 

“Все должно было быть по-другому.” Охотник не помнит ни дня, когда бы эта фраза не всплывала у него в мыслях при виде Артема. Он не завидовал, нет. Наоборот считал, что все то, что есть сейчас у Артема - слава, навык, уважение - все это он заслужил, всего этого он достоин. В отличие от самого Хантера. Охотник благородством не болел и на идею ему, если честно, плевать было. Он - наемник до мозга костей. Даже не солдат. У солдата есть родина, которую он защищает. Хантер никого кроме себя никогда не защищал. Воевал, где прикажут. Брался за любую работу, если платили хорошо. Ничем не лучше бандита. Тогда у рейнджеров дела были заметно хуже, и охотник успокаивал себя тем фактом, что выбора у него особо нет. 

Артему хочется сказать, чтобы челюсть подобрал, а то до пола уже отвисла, но старший рейнджер только прижимает подбородок к груди в попытке спрятать улыбку в воротнике, усевшись поудобнее на скамье и натягивая старые берцы. Может, этого ему и не хватало? Все-таки какое-никакое облегчение он на душе почувствовал, когда услышал голос Артема, обращающегося к нему. 

А возможно, Артем попросту был единственным человеком, способным Хантера понять. Но как ему сказать, что бесстрашный рейнджер, который тогда пришел на ВДНХ один, словно путь через все Метро на отдаленную станцую был для него легкой обыденной прогулкой, мертв? Он действительно погиб в той непроглядной зовущей тьме старого тоннеля, а то, что Метро выплюнуло обратно, пережевав и измолов всю его сущность, Хантером не было. Но оно отчаянно пыталось стать им. 

Когда Артем раскрывает рот снова, Хантер уже не чувствует ни облегчения, ни этой глупой радости, заставившей его подскочить с места, свернуть свои мнимые дела, и нестись вперед быстрее самого Артема. Охотник на секунду замирает, буравя невидящим стеклянным взглядом стену, таким образом пытаясь унять клокочущее в груди и рвущееся изо рта чувство обиды, уязвленной гордости. Что-что, а чувство собственного достоинства Хантер сохранил, и ладони его сами сжались в кулаки до белых костяшек, когда Артем с изящностью слона в посудной лавке невзначай его потеснил. Самое поганое — это осознавать, что Артем прав. Но секунды мужчине хватает чтобы успокоиться.

- Артем, - выдыхает устало Хантер. - Зачем ты меня вообще позвал, раз я тебе как собаке пятая нога?

Охотник смотрит спокойно, говорит размеренно, стоически расправив плечи, и не пытается спорить. Смысл? Все и так прекрасно знают, что на поверхности Хантер будет Артему обузой, нежели подспорьем. 

Ну и черт с ним.

- Я не обижаюсь, но если ты еще раз скажешь мне нечто подобное, то я тебе, прости, уебу, - Хантер встает с места, затолкав последний патрон в запасной магазин, и, улыбнувшись, хлопает Артема по плечу, протискиваясь мимо него на выход. Может он и шутил, но его стальной голос не утратил серьезности. И, скорее всего, обещание он выполнит, коль Артем даст ему повод. 

- Лекции... Я - охотник, а не профессор, - нудит Хантер себе под нос, но так, чтобы его услышали. Переубеждать никого он не собирался и ему было абсолютно наплевать на то, что там себе Артем надумал. Он, конечно, мог парня понять, но свои чувства ему были дороже. А начни он объясняться, Артем бы только больше его подозревать начал. 

Хантер щелкает затвором автомата, впихивает в потрепанную самодельную кобуру на бедре вторичку, и больше взглядом с Артемом старается не пересекаться. Ему это сейчас не нужно. 

Про вылазки на поверхность эти и правда зудел весь Орден. А Хантер не знал, что думать. Ему было все равно, и, по правде говоря, не хотелось бы чтобы однажды Артем вернулся на базу с горящими глазами и радости полными штанами, потому что он все-таки кого-то нашел. Не нужно им тут никого. Людям в Метро хорошо в своем маленьком подземном мирке. Пусть так оно и остается.  [nick]Hunter[/nick][status]pain de la kill[/status][icon]https://i.imgur.com/3OH1Cuz.png[/icon][lz]изо рта торчат осколки, разум жив под ледяною коркой.[/lz]

+1

6

[indent]Артем по жизни был человеком бесконфликтным. То ли мама его еще с детства таким растила, тогда, давно, когда еще рядом была, а он, хоть этого не помнит, но подсознательно все равно на ее слова ровняется, то ли Сухой со своим здоровым прагматизмом и постоянными нравоучениями и жизненными уроками, повидавший всякого и способный к каждому подход найти,  научил его в первую очередь словами через рот стараться проблемы решать, а уже после — к оружию тянуться, но это, в общем-то, был общеизвестный факт, и все, знал Артем, его за это любили: за то, что поговорить всегда можно, за то, что выслушает, за то, что попробует мирно дело решить. Артему это, в общем-то, даже нравилось: всегда приятно быть у товарищей на хорошем счету.
[indent]Бесконфликтные люди, впрочем, в метро долго обычно не жили, и это Артем тоже знал. Знал, и, будучи еще и смекалистым — обычно — посматривал вокруг себя, пока до Полиса по туннелям полз, да учился тому, что за надежными и безопасными стенами ВДНХ хрен бы когда узнал: где приврать, где умолчать, а где в морду дать. Ничем не злоупотреблял, но на ус — мотал. Среди этого выученного была и тактика «лучшая защита — нападение». Хорошая тактика, полезная в разговоре, если напирать умеешь, это Артем еще со времен Бурбона запомнил.
[indent]Этой тактикой он и оборонялся последние полгода от товарищей, крутящих порой у виска и отговаривающих его от рейдов на поверхность. И, имея какой-то странный авторитет и славу «героя», Артем обычно быстро на этом и выезжал: никто особо спорить и не лез.
[indent]Этой тактикой он попытался взять и Хантера, решив, что тот — засланец Мельника, пробующего свой последний козырь в действии. Знает, думал Артем, старый командир, на кого он всегда с обожанием смотрел, знает, кем восхищался и ради чьей просьбы половину метро прошел, чуть не подохнув, не соображая толком ни зачем, ни к кому, ни почему. Знает и бессовестно пользуется, исчерпав все прочие аргументы.
[indent]И, возможно, у Артема даже могло бы получиться. Вот только он не учел два факта: во-первых, ему никогда не хватит наглости дойти до конца в своих обвинениях, как бы ярко на мгновение не вспыхнул в груди огонь обиды от вероятного предательства Хантера, полоснув по глубокому чувству уважения и почти щенячьего обожания к этому человеку, как прожектор по глазам диггера, и, во-вторых, Хантер тоже не вчера родился.
[indent]Хантер не лезет за словами в карман. Хантер, в общем-то, тоже умеет нападать в ответ. И у него, знает Артем, преимущество.

[indent]Снова открыв было рот, Артем, будто все тот же зеленый салага, опять не находит подходящих слов и просто свистяще выдыхает, на автомате вгоняя обойму в рукоять добротного АПБ Стечкина, почти такого же, как он когда-то впервые увидел у Хантера, только поновее, чуть лучше, чуть тише — в оружейной Ордена Артем, как сейчас помнит, словно мальчишка бросился к этом пистолету, стоило его туда запустить, просто потому что, блин, он был такой же. Невольно думает, что эти пистолеты, наверно, похожи на них с охотником: они, оказывается, из одного теста, но, также оказывается, больно разные.
[indent]И на что, спрашивается, надеялся вообще Артем, когда воображал себе, что с возвращением Хантера он может рассчитывать хоть на что-то кроме коротких взглядов рейнджера и почти абсолютного молчания, которое хрен наберешься смелости нарушить?

[indent]Собравшись с мыслями немного и потратив это время на механическую проверку маски противогаза, хорошей, с широким обзорным стеклом из толстого пластика, Артем, потупив по-детски взгляд, выдавливает из себя:
[indent]— Да я не это имел ввиду… — Артем трет загривок за высоким воротом защитного жилета и наклоняется завязать покрепче шнуровку армейских берц, стандартно выдававшихся всем рейджерам Ордена; на чужом затылке, конечно, глаз не встретишь, но ему почему-то жутко неудобно стало на тот случай, если Хантер вдруг решит обернуться, словно он сказал что-то невообразимо обидное и мерзкое, а не просто высказал беспокойство.
[indent]О собственной обиде и попытках уличить Хантера в пособничестве мельниковым замыслам удержать его под землей Артем уже и думать-то забыл, как о допущенной крамольной клевете, за которую и самому стыдно.

[indent]— Ну в смысле это, но не совсем! — он ощущает себя немного идиотом, но, выпрямляясь, испытывает уже отчаянное желание оправдаться: он никогда не сомневался в Хантере, даже сейчас, когда Мельник, выбирая командиров отряда и задерживая уже взгляд на охотнике всякий раз, выдохнув, скользил им дальше по рядам старших рейнджеров, — Я просто знаю, что ты не поднимался наверх с момента возвращения. И ходить почти никуда не ходишь. Но никому об этом не говоришь, — Артем понижает голос, словно они вдруг заговорили о страшной тайне; впрочем, возможно, это тайной и было, — Может, у тебя есть на это причины, в метро это, ясно дело, не редкость, здесь у всех на все есть причины, но… Я в тебе не сомневаюсь, даже если другие о чем-то шепчутся, вот о чем я, — он запинается, закидывает на плечи тяжелый рюкзак с прикрепленным к его боку крокодилом карабина дробовиком, и торопливо продолжает, — Да и больше я ни с кем не хотел бы идти.
[indent]Это уже было лишним. Но Артем, в общем-то, часто говорил лишнее.

[indent]Больше Артем не раскрывает рта до самых створок гермозатвора, с утробным, оглушительным, заставляющим вибрировать перепонки лязгом выпустивших их на потрепанный временем, изгрызенный коррозией и периодически заливаемый дождями сверху, теми, в которых до сих пор не остыл радиационный фон, эскалатор, чьи ступени местами провалились под тяжестью то ли мужчин в полном защитном снаряжении, отправляющихся искать необходимые для выживания вещи, раньше бывшие такими обыденными, словно их не замечали, то ли времени, безжалостно утекающем сквозь пальцы и стирающем воспоминания о той, довоенной обыденности.
[indent]Артем мотает головой и прогоняет эти мысли прочь. Ему, в общем-то, чуть проще: он всего этого не помнит. Он лучше займет свою голову настоящим и будущим, ради которого они сейчас с лишними сорока килограммами на спине по этому динозавру из прошлого корячатся. Он только думает, перелезая через очередную выбитую ступеньку, что, наверно, надо бы что-то сказать, ведь он так долго ждал момента оказаться с Хантером один на один, без чужих глаз, без лишних ушей, без боязни быть непонятным кем-то кроме самого охотника.
[indent]Надо бы. Да вот только при всем рое налетевших мыслей, вариантов и слов — нечего. Нечего, потому что, по сути, для Артема сейчас нет ничего важнее простых и очевидных вопросов: почему? что случилось? почему ты такой с тех пор, как вернулся? и, конечно, почему ты так со мной, ведь разве я что-то сделал неправильно? Длинные и короткие, понятные и расплывчатые, они все очень заботили Артема.
[indent]Но они же, на его взгляд, были ужасно нелепыми. До такой степени, что было почти очевидно: Хантер просто посмеется. Нужно было, наверно, что-то нейтральное.
[indent]Просто хотя бы что-то.

[indent]Когда сверху слышится шум гуляющего по вестибюлю станции ветра, Артем наконец-то подбирает подходящий вопрос, тяжело выдыхая его на стекло маски, тут же запотевшей от его наивности:
[indent]— Скажи, Хантер, ты ведь много повидал в метро с тех пор, как мы тут все застряли, — Артем цепляется ладонью в толстой перчатке за поручень эскалатора и поднимает голову, выхватывая из темноты массивный силуэт напарника, — Тебе ведь встречались те, кто говорил, что ловили сигналы по радио, да? Ну вот как есть, скажи: ты веришь, что такое возможно?
[icon]https://i.pinimg.com/originals/6a/3e/a6/6a3ea6c94d1ea1cee4a19275be2d7c8e.gif[/icon]

+2

7

Хантер смягчатся сразу, как Артем сумбурно пытается оправдаться, решив, что спартанец на его слова действительно обиделся. Однако уж чего охотник делать не умел, так это держать на кого-то зло. Может слова парня его и кольнули где-то под ребрами, но это был скорее комариный укус, нежели холод лезвия стилета.

Он все-таки сдерживается, чтобы задавить собравший в глотке толчок хриплого, похожего скорее на карканье ворона, смеха, и, скрестив руки на груди, продолжает слушать Артема, не перебивая и стараясь выглядеть как можно более грозно.

Ему этого всего не хватало.

Ужасно не хватало его товарищей, их шуток и улыбок, какой-никакой поддержки, ворчания Мельника, немного наивной, но искренней радости, бурлящей на дне голубых глаз Артема. Странно, но, наверное, единственным, кто мог смотреть на Хантера, как будто ничего не произошло, был именно парнишка с ВДНХ, ныне герой Ордена.

Впрочем, Хантер сам от всего этого отказался, закрывшись ото всех и оставшись в темноте один на один со своим пораженным страхом разумом. Он не был бы собой, если бы не сделал так. Охотнику проще носить при всех потрескавшуюся старую маску, нежели излить кому-то душу.

— Ладно, потом поговорим, — охотник только плечами пожимает скучающе, и еще какое-то время терпеливо ждет, пока Артем снарядится в путь.

Капуша.

Первым делом Хантера в Ордене, да и в жизни, обучили быстро собираться, проверять оружие, противогаз, защиту, счетчик, запас патронов. Молниеносно. Так, чтобы среди ночи случись что, чуть ли не сразу в полной боевой готовности быть. По-другому в Метро нельзя. По-другому сдохнешь.

“Пока спичка горит, сорок секунд.” Так Мельник говорил, действительно чиркая длинной спичкой о старый коробок, но, естественно, утрируя. Того, что однажды какой-то рядовой безыменный солдат с кличкой на вражеском языке, действительно будет готов за сорок положенных секунд, он явно не ожидал. Собрался тогда Хантер как попало, и старый генерал едва ли его похвалил, скорее наоборот: отчитал, разнес перед всеми так, что ему без малого год припоминали.

Сейчас эти воспоминания затерлись, выгорели и стали блеклыми, словно цветастое фото на солнце. И сколько бы охотник не пытался отмыть их от чернильной грязи, замылившей его сознание, былой яркости ему было не вернуть. Осталось только серое, промозглое настоящее, без смены дня и ночи, без какой-либо точки отсчета и финала. Его жизнь казалась бесконечной и оттого до одури скучной и бессмысленной. Так что любое, даже маленькое изменение в его рутине сбивало с ног и волокло течением в бездну паники, скручивающей внутренности в узел и комком подступающей к горлу, не дающим вымолвить и слова.

При такой логике он непременно должен был отказать Артему, а не нестись вперед него. Хантер и сам себе не мог объяснить причину, а уж младшему спартанцу — тем более, поэтому пока он этот разговор решил замять и понадеется, что никто из них о нем и не вспомнит.

Осознание того, на что он подписался, накатывает исполинской волной-убийцей только когда за спиной с жутким грохотом закрываются ворота гидрозатвора, сигнализируя, что отступать поздно и некуда.

Когда белые лучи солнца, бьющие под землю сквозь кристаллы льда и снега, ударяют по глазам, Хантера чуть ли не трясти начинает. Все его естество противится, ему хочется обратно, в вязкую теплую черноту, под землю, в сырые петрикорные объятия Метро, а не на жестокий дневной свет. Там наверху только холод, смерть, лед. Старые серые кости, с которых выгнило все мясо, среди развалин, руин былого величия человека, которое этот же человек нещадно проебал двадцать лет тому назад. Когда-то свет был человеку другом и союзником, но теперь со светом у любого выжившего в Метро ассоциировалась лишь искрящая невидимая смерть, пропитавшая землю, и чудовища, плодившиеся на развалинах мира, некогда пытавшегося уничтожить их.

Все это окружали призраки вещей и жизни, о которых Хантер хотел бы не помнить, но и забыть никак не получилось.

Охотник так привык к своей кротовьей жизни, что подъем по-старому навсегда замершему эскалатор казался ему подъемом, по меньшей мере, на Эверест. От страха тошнило, тошнило от самого себя. Каким же жалким он стал. Собственное тяжелое, сбитое напрочь дыхание мутной пеленой на прозрачной защитной панели маски оседает и уши закладывает.

Соберись.

Куда делся весь твой запал?

Хантер как никогда благодарен Артему за то, что тот молчал. Одного неловкого вопроса ему хватило бы, чтобы кинуться телом на холодную ржавчину гидрозатвора и начать, как обезумевшему, колотить в него кулаком, умоляя, чтобы его пустили обратно. Он сходит один в дозор. Во все дозоры. Каждую ночь один будет стоять, но, пожалуйста, только не...

Прекрати.

Он стискивает зубы до скрипа, жмурится короткую, мучительную секунду и делает шаг. Лишь бы Артем не заметил его заминки, хотя, кого он обманывает.

Самым трудным кажется не только первый, но и каждый последующий шаг, неумолимо приближающий их к ослепляющему зареву на горизонте. Хантер почему то подумал, что если бы он помнил свое рождение, то вспомнил бы этот первозданный ужас, что овладевал им сейчас. Ребенок, покидающий утробу матери, казалось, должен чувствовать нечто подобное. Мир, в который он приходит, холоден, полон лишений и страданий. Он плачет, потому что напуган. Хантера увлекает эта мысль, пусть и от всякой философии он был далек, но это помогает ему справиться с эмоциями и все-таки дойти до конца.

Я рождаюсь. А не умираю.

— Ну встречались, — вопрос немного застигает охотника врасплох, но голос его звучит вполне уверенно и спокойно, пусть и с небольшой отдышкой. — Но, поверь, эти люди с двух слов связать не могли. Мне вот тоже было интересно в свое время: а если кто-то еще спасся? Может там, в Питере, или еще где. А потом насмотрелся я на этих слухачей... и как-то перехотелось. Не знаю, что они там услышали, но я на их месте быть желанием не горю.

Хантер говорил искренне и надеялся, что Артем его рассказу поверит, а не приурочит его к легенде, выдуманной Мельником для того, чтобы отвадить молодого спартанца от его безнадежных рейдов, тратящих и ресурсы, и здоровье одного из лучших бойцов Ордена впустую.

— Мне, по правде говоря, не хочется уже в это верить. Пусть мы лучше одни будем. Перемрем тут все через пару десятков лет и славно будет. Не нужен этому миру человек. Посмотри только, что мы наделали, — в голос охотника закрадывается едва уловимая нотка грусти, скорби. Ему, как помнящему многое из довоенной жизни, как никогда жаль было... все это. И стыдно. Неумолимо стыдно за свой род.

Когда он стал таким сентиментальным?

Хантер молчит до самой поверхности, ежится на холодном зимнем ветру скорее рефлекторно, и, вскинув винтовку, аккуратно осматривается, прежде чем покинуть полуразрушенный вестибюль. Кивнув, он дает Артему отмашку, мол все чисто, можно идти.

А и правда — спокойно тут было. Метро даже в полной тише кричало тысячей голосов. Здесь же никого. Ни зверя не слышно, ни человека. Хотя первые вряд ли заставят себя долго ждать. Пока Хантер не услышал ни хлопанья крыльев демона, ни воя стража, но ни на секунду не позволял себе расслабиться.

Он неосторожно позволяет себе вздернуть голову, обратить взгляд к небу. Как же давно он его не видел. Шел сюда, думая, что оно на него навалиться всей своей колоссальной массой, задавит. А оно звало ввысь. Хантер замирает так, непроизвольно опустив автомат, и улыбается под маской, точно ребенок, забыв обо всем на свете. [nick]Hunter[/nick][status]pain de la kill[/status][icon]https://i.imgur.com/3OH1Cuz.png[/icon][lz]изо рта торчат осколки, разум жив под ледяною коркой.[/lz]

Отредактировано Duke (2020-04-26 19:29:23)

+1

8

[indent]В метро часто можно услышать разговоры о том, что им осталось немного: в трепе мужиков у костров на каких-то захудалых станциях, которым нечем заняться и некуда себя приткнуть; в стенаниях женщин, потерявших ребенка или оставшихся без кормильца, сожранного дальними метрами туннеля и той тьмой, что притаилась совсем недалеко от их домов; в проповедях безумцев, даже сейчас, спустя двадцать с лишним лет, призывающих покаяться; в лозунгах коммунистов и фашистов, делающих это центром своей идеологии и оправдывающих ограниченными ресурсами собственное право на казни и геноцид. Метро, если вдуматься, вообще пропитано фаталистическими настроениями, и давящая ограниченность стен, гул в трубах и отсутствие света заставляют каждого его жителя как никогда хорошо ощущать, что станционные часы, которые берегут едва ли не больше, чем склад с оружием или загоны со свиньями, тикают не только для всех, отмеряя секунды дня, но и для каждого из них в частности, и каждая прибавившаяся на красных цифрах полосочка, на самом деле, отнята у них самих.
[indent]Не самые радужные, в общем-то, перспективы. Хотя, если подумать, в их мире в принципе красок было маловато, да и те нужно было добывать самим.
[indent]Были, конечно, и те, кто вообще время отрицал, руководствуясь своей собственной философией, а были те, кто все куда-то торопился, спешил пожить, спешил везде успеть или, например, спешил повоевать, как спартанцы, приученные все делать быстро потому, что времени на подумать порой просто нет, но Артем уже давно понял для себя: в большинстве своем в метро никто никуда не торопится. Да и куда, в общем-то, торопиться, к своему концу, что ли? К кому относится он сам, Артем не знает, но каждый день проверяет, в порядке ли его часы, подаренные товарищами в Ордене, всегда оказывается готов по команде в срок и каждый вечер старается оттянуть, когда возможно, необходимость уйти от друзей.
[indent]Он, пожалуй, все-таки ценит время.
[indent]Или ценил до того, как услышал на Останкинской башне сигнал от другого радиоприемника. С тех пор, если честно, его будни превратились в череду картинок от одной вылазки до другой.

[indent]С тех пор он, как шептались за его спиной, очень-очень торопится на тот свет. На дневной. Наверх.

[indent]Сейчас он торопился бы тоже, но неожиданно понимает, что просто не может: он наконец-то не один, и его напарник, кажется, не спешит наверх уж особенно сильно. Артем замечает это, но, конечно же, не говорит ни слова вслух. Просто чувствует себя, как кролик в гонке с черепахой, обгоняет Хантера, замирает, ждет, снова обгоняет, но — молчит. Потому что не смеет, еще бессовестно краснеющий от недавнего оговора, снова усомниться в охотнике.
[indent]Он не торопится не просто так, не потому что не хочет или не может, а потому что так надо. Потому что торопиться на поверхность — все равно что торопиться на тот свет. А так как Артем знает, что в большинстве случаев так и есть, убедить себя в правоте старшего товарища просто.
[indent]Без знания, впрочем, Артем бы тоже в Хантере не усомнился. Не тот это был человек, чтобы в нем сомневаться, что бы там Мельник себе не надумал.

[indent]И пусть растягивать минуты сейчас, когда он шел к своей цели, было почти нестерпимо тяжело, Артем даже пикнуть не думает. Зато думает о том, что хоть молчание после его вопроса и кажется неуютным, он переживет. Это все равно лучше, чем сухой, лающий, холодный смех Хантера, которым он мог его наградить в ответ на мечтания.
[indent]Пусть уж, думает Артем, если так, то молчит подольше.

[indent]Отзывается Хантер только ближе к поверхности, там, где с тяжелым, глухим от маски и фильтра голосом мешается гул ветра, и становится непонятно: это голос охотника хрипит, воображение Артема играет или же, возможно, эхо голосов давно умерших людей прорывается сквозь плохо прикрытые створки дверей вестибюля и выбитые окна подсобных помещений.
Отзывается, а Артем вспоминает слова отчима: иногда, Артем, лучше помолчать, если на самом деле не хочешь слышать ответа на свой вопрос.

[indent]Очевидно, сейчас было это "иногда", и чтобы осознать это Артему требуется пара лишних секунд.

[indent]— Считаешь, что я... — отзываясь, Артем почти не видит ничего из-за запотевшего от тяжелого дыхания стекла маски, но его это словно не заботит, как не заботит и то, что нога едва не ухает вниз, сорвавшись со скользкой сломанной ступеньки; переведя дыхание и крепче на автомате цепляясь за поручень эскалатора, Артем продолжает, — ...ха... считаешь, что я тоже умом тронулся, как все эти слухачи? — вызов, короткая обида и какая-то очень глубокая, спрятанная боль сквозят в голосе без его ведома, и Артем, заметив это, замолкает, собирается с мыслями, успокаивается, — Так ты думаешь?
[indent]Продолжает он, впрочем, не сразу. Для начала ему не помешает собрать по кусочкам немного потрескавшуюся картину мира.

[indent]Они выходят на поверхность в гробовом молчании, и Артем считает, что так будет лучше. Он считает, что ему надо переварить услышанное, что надо как-то по-быстрому склеить затрещавший по швам мир, и молчание, в которое погрузился снова Хантер, Артем воспринимает с благодарностью, предпочтя, ставя ногу на твердый пол вестибюля, думать о том, что одно дело отмахиваться от досужих пересуд за чужой спиной и не верить о то, что человек изменился, и совсем другое — лично услышать от это от самого человека.
[indent]Внутри от мысли, что Хантер вот так легко, буднично даже высказал мысли о том, что проще было бы сдаться, чем пытаться снова и снова выжить, протянуть дольше, что-то исправить, что-то туго, неприятно сжимается и тянет, словно у него к сердцу привязали тяжеленный груз и отпустили. Артем упирается ладонями в колени, сгибается и тяжело выдыхает, не понимая, это одышка побитого радиацией организма или же все-таки удар поддых от неожиданного осознания.
[indent]Впрочем, было одинаково неприятно. И черт пойми что с этим делать.

[indent]Когда Артем выпрямляется, собирая мысли в осмысленную кучку и приходя к выводу, что его нынешняя реакция — просто совокупность всех обид, всех тревог и всех нервов за последние месяцы, что он рано что-либо себе думает и, скорее всего, он просто не так Хантера понял, он замирает, натыкаясь взглядом на застывшего, поднявшего взгляд к небу охотника. И что-то в этой задумчивой, неподвижной позе было такого тревожащего, такого пугающего, что если бы они были в туннелях, Артем бы уже забил тревогу и принялся б трясти Хантера, как пес тряпичную куклу, памятуя обо всех, кого он на своем пусти потерял забранными духом метро.
[indent]Сейчас же, помедлив, Артем просто подходит к Хантеру ближе и опускает ладонь на его плечо, чуть сжимая, так, чтобы он почувствовал. Чувствует себя Артем несмотря ни на что так, словно прикоснулся к святыне, думает, что это, пожалуй, глупо, но ничего поделать не может. Не может и просто понимает: он очень хочет, чтобы охотник на него хотя бы просто посмотрел.

[indent]— Нечего нам тут задерживаться. И на небо особо не засматривайся, дай хоть глазам привыкнуть, — он говорит мягко, спокойно, в чем-то даже ласково, и, похлопав, обгоняет напарника, цепко, внимательно осматриваясь, понимая, что пока их безопасность — на нем.
[indent]Довольно странное чувство. Он был уверен, что может забыть обо всем, когда он рядом с Хантером, что можно расслабиться и не бояться, потому что нет в мире человека надежнее. Последние пару минут заставили его подумать, что, возможно, ему уже стоило запомнить: в их новом мире ты в безопасности не бываешь никогда.
[indent]Даже с Хантером.

[indent]Некоторое время, цепко глядя по верхам крыш в поисках демонов, они шли молча, а Артем даже успел свериться с им самим нарисованной картой поверхности, проверяя, где тот крошечный поворот в переулки, забитые каким-то хламом и кусками стен, но зато ведущие к высотке, одному их тех небоскребов, которыми когда-то гордился этот город, в обход заваленного машинами, истлевшими трупами и прочим богатством, привлекающем для гнездовья падальщиков, шоссе.
[indent]До переулков оказалось далековато и, помедлив, Артем обращается к Хантеру:
[indent]— Тут недалеко есть здание, так, похоже, то ли магазин раньше был, то ли что, но оно длиннющее и сквозное. Предлагаю там пройти, чтобы не торчать, как болванам, на открытой местности, — он указывает, встав плечом к плечу с охотником, вперед и немного влево, тыкая туда пальцем в толстой перчатке; задние виднелось из-за угла и было до него. в общем-то, минуты две ходу.

[indent]Секунда молчания, короткий взгляд на Хантера, а потому тут же, не давая себе передумать и получить возможность всех снова самостоятельно оправдать, Артем выпаливает, старательно сохраняя спокойствие и видимое безразличие:
[indent]— А то, что ты сказал — ты правда так думаешь? Про перемереть? — выдыхает, поводит плечами, не отводя взгляда, и продолжает, — А как же выживание? Как же второй шанс?

[indent]А потом он опускает руку и просто смотрит в чуть запотевшее стекло чужой маски. Ему очень хотелось увидеть глаза Хантера. Очень. Так сильно, что он даже забыл о том, насколько место, где они были, мстительно, и о том, что ошибок беспечности оно не прощает.
[indent]Впрочем, сейчас его волновало другое.
[icon]https://i.pinimg.com/originals/6a/3e/a6/6a3ea6c94d1ea1cee4a19275be2d7c8e.gif[/icon]

+1

9

— Артем опять наверх полез, слышал?
— Сдались ему эти прогулки, только фильтры тратит, да кровь себе портит.
— А вдруг найдет чего?
— Ну найдет, а дальше-то что? Нас вон тоже найдут, и заберут у нас все, что мы тут за двадцать лет кое-как построили.

Хантер почти никогда не встревал, когда сослуживцы в очередной раз косточки Артему перемывали, рыкнет, бывает, из своего угла, что они как бабки базарные и лучше бы делом каким занялись, нежели сплетни разводили. Впрочем, едва ли это помогало. Разговоры становились тише, только и всего. К Хантеру ведь относились теперь так же, как к Артему: с жалостью какой-то забитой, с непониманием, во взгляде тесно граничащем со страхом. Безумцы опасны, потому как непредсказуемы.

Люди смотрели на один идол, стремительно осыпающийся под давлением невзгод и непогоды, и вспоминали другой, уже разрушенный и забытый. Таким был нынешний Хантер для ордена — мифом, которому лучше было бы остаться чем-то нереальным, потому как вживую он разочаровывал. Обычный человек, а не хладнокровный непробиваемый боец Спарты. Порежешь — польется кровь. А как приятно им, наверное, было верить в обратное, в его исключительность и непобедимость. Но Метро до каждого доберется, через каждый заслон в разуме пройдет, словно его и не было.

Зато у всех появилось хоть какое-то, пусть и совершенно дурацкое, объяснение тому, что с местным дважды героем происходит. Он ведь был протеже Хантера, и именно охотнику он обязан своим членством в Ордене. А яблоко от яблони недалеко, как известно, падает. Он не раз слышал, как некоторые в открытую предполагали, что это Хантер Артему мозги запудрил своими россказнями еще тогда, когда только парня на ВДНХ встретил. Рейнджеру, впрочем, было плевать. Он не спорил, благородно игнорируя подозрительные взгляды-ножи себе в спину.

Всем нужно во что-то верить. Артем верил в спасение извне. Спартанцы думали, что могут верить в Артема. Но все же знают, что дом человечества — под землей. За пределами Метро только смерть. И оно так просто не отпустит никого из своих детей, заразит предрассудками, заставит любить свою неприветливую тьму, но не выпустит из своих цепких ржавых лап. И Хантеру вроде бы всего этого было достаточно. Он понял, что достаточно, когда оно забрало его. Большего не нужно. Но это чертово небо над головой. Метро за спиной протяжно стонет теплым подземным ветром, зовет обратно. А Хантеру вдруг милее стал неприветливый солнечный свет, режущий беспощадно глаза.

Проще было поверить что там, на далекой раскаленной звезде, есть жизнь, чем здесь, на их убитой ядовитой планете.

Артем может думать, что хочет. Но Хантер едва ли собирался перед ним оправдываться. Он и правда встречал психов, что причитали о том, что сломанный приемник в Мертвом городе явил им или слово божье или еще какую-нибудь чепуху, и таких, как Артем, мечтателей, что лазали на высотки за тем, чтобы послушать в очередной раз белый шум и вместо сигнала словить когтями демона в живот. Однако у всех у них не было артемовой веры и целеустремленности. Или может Хантеру слишком хотелось верить в то, что его ученик все-таки превзошел учителя, а не идет по его стопам, и Артема действительно разве что в комнату войлоком обитую сажать.

Хантер верил в Артема.

Может вслух он этого никогда и не произнесет, но хотя бы себе и белому режущему небу над головой он сейчас признался.

Охотник истерически часто моргает, но продолжает смотреть. Он забыл, как тут. Приятнее жить воспоминанием во тьме, нежели выйти на свет и столкнуться лицом к лицу с горькой правдой. Боже, как они могли все это так бездарно проебать. Хантеру никогда довоенный мир не казался идеальным, и он часто его проклинал и ненавидел за холодность, за обыденность и несправедливость. Но сейчас, в постапокалиптическом аду, тот мир казался раем, который никто из людей не ценил, а поэтому они и разрушили его столь легко и непринуждённо. Охотник порой искренне завидовал людям, которым жалеть не о чем. Сейчас, правда, все чаще. Его во снах раз за разом сметает взрывной волной, и он чувствует, как радиация снимает с него кожу, потом мясо и даже кости расщепляет в порошок.

Хантер небрежно и быстро скользит взглядом по лицу Артема, когда тот ему руку на плечо опускает, бегло ему кивает, наконец опустив голову, тут же упираясь глазами в винтовку, невольно опущенную им дулом в землю в момент его замешательства, и тут же, отстранившись, вскидывает автомат, обозначая свою готовность двигаться дальше. Нет никого смысла растягивать их путешествие и заполнять его ненужными попытками понять друг друга.

Охотник след в след ступает за своим провожатым. Все-таки поверхность — не его стезя, а вот Артем тут уже, наверное, каждую высотку облазил снизу доверху, и каждая стая стражей и каждый демон его в лицо знает и не лезет на него, зубы обнажив. Хорошо бы, конечно, если б так и было. Но Хантер бдительности не теряет, слушает их с Артемом скрипучие шаги, на каждый шорох оборачивается вместе с автоматом, упертым прикладом в плечо, и за небом старается следить.

Артем его в который раз отвлекает, когда они ненадолго останавливаются, чтобы свериться с направлением. Сначала охотник попросту слушает, позволяя Артему в этот раз побыть за старшего. Не то чтобы выбор у него был, а потом его будто как током бьет, когда он вопрос слышит.

— Вот же прицепился, а... — выдыхает Хантер с очевидно наигранной усталостью в голосе, он не то чтобы действительно называет Артема в лицо приставучем, но и без разговоров на философские темы он бы обошелся.

— Оглянись, Артем. Где ты тут второй шанс видишь? — охотник обводит рукой округу, где взгляду открывается только разруха, древние кости и испорченная радиацией живность. — Забудь эти сказки про вторые шансы, сделай милость. Жизнь у каждого одна.

Хантер кивает куда-то вперед, тем самым давая понять, что разговор окончен и он надеется, что навсегда. Неприятно ему было на эти темы рассуждать. Особенно с Артемом. Он не испытывал особой гордости, когда каждым словом, возможно, отрывал куски от чужой мечты, но и врать он не хотел, потому говорил прямо, как думал. Постарше станет, если доживет, может и образумится, поймет, что Хантер прав был.

— Что делать-то собираешься, если удастся с кем-то поговорить? Вот прям сейчас, например. Мы поймаем сигнал. Сюда их пригласишь, на чарочку самогонки? Не думаю, что этому хоть кто-нибудь кроме тебя обрадуется, — зачем-то охотник снова подает голос, в этот раз в нем звучит намек на подлинный интерес, пусть и прикрытый жестоким сарказмом, но Хантер все же верил, что Артем его не пошлет куда подальше и не решит продолжит пусть в одиночку, оставив охотника самого искать путь обратно в Метро.
[nick]Hunter[/nick][status]pain de la kill[/status][icon]https://i.imgur.com/3OH1Cuz.png[/icon][lz]изо рта торчат осколки, разум жив под ледяною коркой.[/lz]

+1

10

[indent]Потерять надежду легко, Артем знал это на собственном опыте, Надежда, думал он про себя, как те цветы с выцветших открыток, что заботливо были сложены среди его вещей, между страницами книг. Сухой рассказывал, что по-первости в метро кто-то умудрился протащить с собой пару горшков с геранью, которую Артем себе даже представить не мог, и еще несколькими замысловатыми, но. в общем-то, красивыми словами, ничего для него не значащими, но цветы, привыкшие к солнцу и теплу, быстро загнулись в темноте и промозглости прорытых людьми туннелей. Вот с надеждой, думалось Артему, также. И с человечностью, пожалуй, тоже. Они, как тоненькие, хрупкие цветы легко зачахли без подпитки, им необходимой.
[indent]А подпитки человеку для них взять уже двадцать лет как негде. Негде, потому что ничего у этого самого человека не осталось.
[indent]И надежды тоже скоро — не останется, раз ее теряют люди, подобные Хантеру.

[indent]Поджимая губы и отводя на мгновение взгляд Артем думает: интересно, сколько дней осталось его надежде? Невольно в голове всплывает давний, в прошлой жизни, кажется, разговор с Ханом о судьбе полузаброшенной ничейной станции, чье время бежало назад. Какую тогда цифру назвал Хан? Четыреста девяносто дней? Двести девяносто? Девяносто? В любом случае, сейчас их уже меньше, а то и нет вовсе, кончились, как воздух однажды закончится во всех фильтрах метро.
[indent]Артему интересно, когда он снова открывает рот: сколько бы дал Хан его надежде? Сам Артем, например, прогноз давать бы побоялся.

[indent]Над головой, словно вторя его настроению и мыслям начинают вдруг собираться облака. Чистое небо, которым недавно любовался Хантер, было лишь затишьем перед бурей. Не время бы рассусоливать, но Артем вопреки здравому смыслу все равно медлит. А потом он выдыхает так тяжело, что маска запотевает:
[indent]— Ну у нас она одна, а после нас и другие будут. И пока они еще могут хотя бы надеяться увидеть солнце или посмотреть на чистое небо, то почему мы должны опускать руки? — она надеется, что его голос звучит спокойно, но сам понимает: пальцы чуть дрожат, в ушах что-то шумит, и все внимание на чужом лице концентрирует так, будто он на дрезине с бензиновым движком несется по освещенному туннелю, и все, что он видит — свет в его конце, постепенно затухающий, но все еще различимый; и свет этот — чужие блеклые, но внимательные глаза за двумя стеклами запотевших масок, — Разве не ты про выживание говорил? Про жизнь? Ну и, теперь сам предлагаешь в морлоков превратиться, как тогда дядя Саша? Не за это ли ты его отчитывал?

[indent]Артем замолкает резко и резко же снова выдыхает. Он знает, что провалил попытку быть спокойным. Он знает, что показал Хантеру страх и слабость, показал, что боится увидеть, как эти его надежды найти выживших пойдут прахом. Он показал, чего хочет и на что надеется, вывернул эту надежду наизнанку и позволил охотнику вцепиться в нее своими стальными клыками.
[indent]Многие в Ордене шептались, что Хантер потерял хватку. Артем сейчас, когда чужие слова глубоко врезались под кожу, когда обнажали все несовершенство его плана, все огрехи, все глупые просчеты, когда чужой прагматизм легко и играючи вытаскивал на поверхность ребячество, кроющееся за его мечтой, как никогда верил, что ничего Хантер не потерял. Что он все тот же охотник, все тот же стальной и непоколебимый человек, которого в нем все видели.
[indent]Просто теперь Хантер охотится не на мутантов и монстров, не на бандитов и головорезов, а на чужие надежды. Теперь они для него — самая страшная угроза метро.

[indent]Артем смотрит в чужое лицо и не понимает, настоящий это Хантер, такой, каким всегда был, или туннели сломали в нем что-то, залили своей непроглядной чернотой, затопили его душу, придушили надежду. Он не понимает, почему Хантер не хочет хотя бы попытаться поверить в то же, во что верил Артем, ведь два года назад, на ВДНХ, Артем так легко сделал то же самое. Так легко пошел за чужими словами. Так легко отдал себя им всего и без остатка.
[indent]Он не понимает, но очень хочет понять.

[indent]Артем выдыхает снова, качает головой и отворачивается, бросая взгляд на длинный остов полуразрушенного здания, чьи подпорные арки обнажились, а тяжелые каменные рамы в огромных окнах щерились на проходящих мимо, словно торчащие из земли огромные ребра то ли гигантской рыбы, то ли зверя. Чисто — ископаемое, как с картинки в детской энциклопедии про динозавров.
[indent]Ископаемое их собственной эры.

[indent]— Можешь говорить что угодно, — Артем удобнее упирает приклад в плечо, осматривая местность и прогоняя непрошеные, отвлеченные мысли, — Но если я прямо сегодня, когда дойдем, поймаю сигнал, я...

[indent]Он не договаривает. Сверху раздается пронзительный крик, такой, что чуть ближе — и стекло на маске лопнет, и Артем инстинктивно припадает на одно колено, задирая голову и осматриваясь. Тень демона проносится в паре зданий от них и, когда тварь тяжело опускается на край крыши, в оглушительной тишине мертвого города слышно, как камни с карниза крыши крошатся на мусор внизу под мощными, выращенными эволюцией на радиации, когтями.
[indent]Сколько раз Артем уже встречался с демонами, а до сих пор по загривку бежали мурашки, и успокаивало одно: мягкие, спокойные слова малыша Черного, почему-то до сих пор раздающиеся в голове Артема всякий раз, когда он видел тварь: они сильные, но глупые.
[indent]Чисто люди, думает вдруг Артем.

[indent]— Черт, — Артем протирает стекло противогаза от брошенной ему в лицо горсти воды из прохудившегося вдруг мутного неба над головой, — Сюда, за мной, — он указывает ладонью в мокрой перчатке на навес по правую руку от них и поворачивается к Хантеру, повышая голос и стараясь перекричать резко налетевшую непогоду, — Там подвал есть, закрытый. Но вдвоем мы дверь вышибем. Там переждем, — и, закончив, Артем срывается с места, подгоняемый новым криком демона, неприятно жгущей даже сквозь защитный костюм дождевой водой и простым желанием сбежать от разговора, который он все равно не знал, как закончить.

[indent]Теперь, в общем-то, дело за малым: успеть до подвала раньше, чем крылатая тварь успеет до них. В полном защитном костюме, разгрузке, с автоматом наперевес и рацией за спиной Артем видел эту задачку занимательной.
[icon]https://i.pinimg.com/originals/6a/3e/a6/6a3ea6c94d1ea1cee4a19275be2d7c8e.gif[/icon]

0


Вы здесь » Nowhere[cross] » [no where] » вырви мне глаза, так, чтобы легче стало