no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

headImage

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Nowhǝɹǝ[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » Раньше в твоих глазах отражались костры [Death Note]


Раньше в твоих глазах отражались костры [Death Note]

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

РАНЬШЕ В ТВОИХ ГЛАЗАХ ОТРАЖАЛИСЬ КОСТРЫ
https://pa1.narvii.com/6704/673d08d4a01653fd86752dac6def5fbae07444f4_hq.gif
L x Yagami Light

[описание не по атмосфере]

Эл с Лайтом подрались, всё в осколках, в крови. Эл сидит такой: "Ыыыыы". Залип. И Лайт с тряпкой: "Я, сука, Кира, а мою пол, пока какой-то даун сидит и пялит в стену. Что в моей жизни пошло НЕ ТАК?"

— Что-то проходит мимо, —
Тебе становится не по себе.
Это был новый день,
В нём тебя нет.

Подпись автора

[хронология]

+1

2

Прошло пять лет, после ареста Хигучи.
Прошло пять лет, после того, как прекратились убийства.

Говорят: «Хигучи был Кирой».
Говорят: «Всё кончено».
Говорят: «Ты ошибался, L».

Ты ошибался, прими поражение. Если бы ты был прав, то мы бы сейчас все были мертвы или жили бы в мире, где правительство и закон всех стран мира несут одно имя — Кира. Если бы ты был прав, то всё не закончилось бы на смерти Хигучи.

Ты ошибался. Ягами Лайт — не_Кира.

L не любит принимать поражения, можно сказать, что он не способен на это, но дело не в том, что он отказывался соглашаться с тем, что в этот раз сделал неверные выводы. Не только в этом. Он должен радоваться победе — так тоже говорят, — но такая победа ему даром не нужна была. Потому что иначе, как «даром» это и нельзя было назвать: всё просто вдруг прекратилось, так же резко, как и началось. Слишком резко, не давая ни одного ответа на бесконечное множество вопросов, не разъясняя ничего, кроме того, что орудием убийства оказалась простая тетрадь: такую подделать ничего не стоит, но подделка — не способна убивать, если в ней записать имя. У L ощущение, что его обвели вокруг пальца, словно младенца, и это — преотвратнейшее чувство. Интуиция, отшлифованная многолетним опытом, кричала: «Это не тот, кого ты ищешь, не тот, с кого всё началось. Это — не конец», — но фактов и доказательств у L не было, он ничего не мог сделать в сложившейся ситуации. Впервые L на самом деле не мог ничего. Он бы мог согласить с собственными ошибками, мог бы признать поражение, но слишком много всего не сходилось. Почему Кира, раньше убивающий лишь преступников и тех, кто слишком близко подходил к нему, вдруг переключил своё внимание на продвижение одной единственной компании? Почему Хигучи ничего не знал о прошлых убийствах? Говорят, что он просто надеялся на смягчение приговора, на пожизненное заключение, но и в это L не верил. Всё проще: Хигучи не делал этого, кто-то до него убивал, кто-то, кто стал известен всему миру, как «Кира», кто-то, кто использовал его в собственных интересах, манипулируя и просчитав все ходы. Почему смена ценностей Киры произошла на время заточения Ягами Лайта? Почему, если это был Ягами Лайт, то теперь он ничего не предпринимает? Что-то пошло не по плану? Скорее всего. Почему второй Кира тоже бездействует? Эл был убеждён: существует ещё одна тетрадь — всё говорило об этом, — но её им так и не удалось найти. Почему он, L, согласился тогда, что они не имеют права проверять ту тетрадь, что была у них на руках? Не соглашался на самом деле, но и настаивать не стал, упуская последнюю зацепку из рук: стоило вписать одно имя, лишь одно имя, пусть даже это имя было бы его собственным и правило тринадцати дней — он уверен — показало бы, что алиби Ягами Лайта белыми нитками шито. Отведённого времени до смерти L хватило бы, чтобы доказать его вину. У них было бы хотя бы это. А теперь у них нет ничего, как нет Киры. Почему Кира перестал убивать, если L — прав? Он не мог ошибиться. Не в этом. Это как гоняться за призраком — безрезультатно, на грани и без шансов. Так проходит год и дело официально закрывают, новых данных нет и остаётся только по кругу перебирать имеющуюся информацию, надеясь найти то, что упустил, но неизменно возвращаться к одному имени: «Ягами Лайт».

L знает: Ягами Лайт — Кира. Но не знает, почему он, резко изменив вектор поведения во время заключения, следует ему и впредь. Не знает и потому решает остаться в Японии, а не возвращаться назад — работать он может из любой точки мира, это не принципиально: как он выглядит до сих пор знают лишь единицы, и в этих людях L уверен. Жизнь возвращается в привычную колею и ничто не напоминает о произошедшем, постепенно мир забывает о Кире, который оставил после себя лишь наследие в виде нового материала, преподаваемого в школе, и малочисленного культа, слепо превозносящего его. Ничто, кроме одного: теперь L и Ягами Лайт живут вместе. В планах L не было преследовать Лайта, но упускать его из виду он тоже не собирался — он всё ещё не был уверен в том, что так уж и сильно был неправ; он всё ещё не получил все ответы на свои вопросы. Он был убеждён в том, что за всем стоял именно Ягами Лайт. Он — должен быть готов, если это повторится вновь. Быть может L был предвзят, быть может ему и правда нужно было просто принять тот факт, что эта война закончена — воевать попросту больше было не с кем, — но он должен был убедиться в этом. Отчасти это была инициатива самого Лайта, который с присущим ему рвением хотел убедить, как и все остальные, L в том, что он допустил ошибку. L же не стал упускать такого шанса и всё пришло к тому, что теперь они «соседи». Было всего два условия: со стороны L — он сам выбирает, где они будут жить, со стороны Лайта — никаких камер и слежки; он же не заключённый. В чистоту его намерений с трудом верилось, но ощущение того, что Лайт искренен в своём порыве не покидало, и это — несоответствие несоответствий. Как и тогда, когда Лайт впервые сам предложил запереть его, так и сейчас.

Пять лет — наверное, это достаточный срок, чтобы убедить даже самого себя в неверности собственных суждений. Ягами Лайт уверенно поднимается по карьерной лестнице, следуя по стопам отца. Ягами Лайт — примерный служащий. Опора для всего полицейского департамента, гордость семьи. Ягами Лайт — худший сожитель для L, но для L любой будет «худшим». Наверное, стоит известить Ватари, что он возвращается. L не хочет говорить, что привык к такой жизни, что не столь она и претит ему, как было по первой — слишком разные во всём, слишком не гибкий в быту он сам, — не хочет, но понимает, что так продолжаться больше не может: в конце концов, всё это он затеял лишь по одной причине, смысла в которой больше нет. Так он думает, выстраивая башню из кубиков сахара, пока не выхватывает краем уха сводку последних новостей: «За последнюю неделю произошло десять смертей от сердечного приступа. Некоторые поговаривают, что Кира вернулся, другие говорят, что это жив страх в сердцах людей и в совпадениях они видят связь». — Рука с сахаром замирает, так и не опустив его к остальным, L медленно поворачивает голову в сторону телевизора и чувствует, как сердце пропускает удар. Вот оно. Он понимает, что рано делать выводы, это и правда может быть не более, чем совпадением. Если Кира вернулся, стал бы он действовать столь осторожно? Или осторожность — закономерный итог? Если да, то надолго ли? Если Кира вернулся — поменяется ли что-нибудь в Лайте? Или L всё ещё хочет верить в то, что тогда был прав, так же, как хочет теперь какой-то частью себя ошибаться? L не должен радоваться чужим смертям, но чувствует, как потухшее пламя внутри медленно разгорается; иррациональное волнение. Он останется ещё ненадолго. Чтобы убедиться. Чтобы быть уверенным. Не допустить ошибки.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

3

Лайт стряхивает дождевую воду с зонта, прежде чем толкнуть входную дверь и переступить порог. Льёт как из ведра — давно не разыгрывалось такой непогоды. Между ухом и плечом — телефон; мать уже двадцать минут жалуется на давление и на головную боль. Лайт не отвечает, ей и не нужен ответ — достаточно просто молча слушать, чтобы она осталась довольна разговором и в очередной преисполнилась уверенности в том, что у неё замечательный, самый любящий и самый заботливый в мире сын.

— Я уже дома, — говорит Лайт, скидывая мокрые туфли, — мне пора.

Мать рассыпается в словах любви, он отвечает коротким: «Угу, и я тебя люблю» и кладёт трубку. Из гостиной льётся свет, доносится шум работающего телевизора, и Лайт направляется туда, оставив пиджак висеть на крючке в коридоре. Не то чтобы ему жизненно необходимо увидеть Рюзаки перед тем, как отправиться в душ и смыть с себя дождь и холод, но.

Но.

Это «но» следует за ним неотступно уже не первый год. «Преступник пойман, но я знаю, что он — не Кира», — читалось во взгляде Рюзаки тогда, пять лет назад. «Ты оправдан, но я знаю, что Кира — ты» — читается в его взгляде до сих пор. Лайт мог ошибаться, однако Рюзаки не настолько не читаем, сколь о себе думает. За эти пять лет Лайт выучил всё: его повадки, привычки, жесты, позы, взгляды. Это походило на изучение животного в естественной среде обитания. Никто ведь не способен играть одну и ту же роль, не выходя из неё, год за годом. И Рюзаки не играл себя, он был таким, каким Лайт его выучил. И теперь, войдя в гостиную и только мельком взглянув на него, Лайт видит: что-то произошло.

— Что случилось? — прямо спрашивает он, прислоняясь плечом к дверному косяку и ослабляя узел галстука. Привычка говорить напрямую осталась с тех пор, как Лайт был вынужден день за днём доказывать, что он не чёртов Кира. Искренность и чистота помыслов — то, что убедило всех вокруг, но только не Рюзаки. Эта его идея фикс походила на помешательство, и Лайту иногда до сих пор кажется, что он живёт с сумасшедшим. Убеждённость Рюзаки настолько глубока, что порой он прокручивает в голове эту мысль о Кире и спрашивает себя: «А что, если?..» но обрывает её. Хватит. События пятилетней давности подёрнулись дымкой искажённых воспоминаний, но Лайт всё ещё помнит, через что пришлось пройти, чтобы оказаться на свободе, и проходить всё это заново он не готов. Если он допустит хотя бы тень сомнений, Рюзаки мгновенно это почует, как пиранья, считывающая запах крови за несколько десятков метров.

Вообще-то, жизнь была бы куда проще, держись Лайт как можно дальше от Рюзаки. И это было бы логичным поступком. Более того, все ожидали этого, и все немало удивились, когда узнали, что они с Рюзаки решили жить вместе. Отец был против — да он против и сейчас, хотя, кажется, свыкся с мыслью о нюансах жизни своего идеального сына. Лайт просто не мог отпустить Рюзаки жить дальше с его уверенностью в том, что он — Кира. Это было делом принципа. Весь мир мог считать Лайта агнцем божьим, но — не Рюзаки, и это бесило. Бесит до сих пор.

Была и ещё одна причина — более прозаическая, но менее очевидная. Скука. Лайт был рад, когда дело Киры закрыли. Искренне. Он устал что-то кому-то доказывать. Но когда эйфория радости улеглась, он задумался о той жизни, которая его ждёт: без поисков жуткого серийного убийцы, без сверхъестественных сил, без Рюзаки с его странностями. Пресные серые будни, лишённые и намёка на вызов. Окончание учёбы, карьера, женитьба, дети — типичный сценарий жизни типичного японца. Лайту легко дался бы этот сценарий… но в том и проблема.

А с Рюзаки не бывало легко.

Отцу Лайт сказал, что просто хочет понаблюдать за L в работе и перенять у него опыт. И если первую причину — во что бы то ни стало переубедить Рюзаки, доказать ему его не правоту, отец попросту не понял («Какая разница, сын, всё уже закончилось, хватит!»), то вторая его вполне удовлетворила и легко легла на образ человека, стремящегося к совершенству в учёбе, в работе — во всём.

Иногда ему хотелось убить Рюзаки — тот оказался просто невыносим в быту. Лайт и раньше это замечал, ещё в ходе расследования, но тогда ему было некогда особо акцентироваться на неудобствах, да и присутствие других людей на общей территории как-то сглаживало все эти моменты. Теперь они были только вдвоём, и Лайта бесило всё: то, что Рюзаки — бытовой инвалид, то, что он не просто не умеет, а не хочет уметь заботиться о себе, то, что его безмерное эго не позволяет ему хоть немного следить за тем, что он говорит, кому, когда и в какой ситуации. Серьёзно, Лайту следовало бы выдать награду за сдержанность, ведь за целых пять лет он так и не выкинул Рюзаки из окна. Лететь, правда, недалеко — первый этаж. И Рюзаки повезло, что Лайт категорически воспротивился его сумасшедшему расточительству и желанию выкупить целый многоэтажный дом ради одной квартиры. О том, чтобы жить, как все нормальные люди, в социуме, встречаясь с соседями на лестничной клетке и выискивая место для парковки среди сонма чужих машин, и речи не шло.

То, что они давно перестали спать в разных комнатах, тоже бесит. Отцу, который всё ещё думает, что Лайт старательно перенимает опыт старшего коллеги, об этом знать необязательно. Бесят вопросы Саю о том, когда же он, наконец, заведёт себе девушку и почему так и не женился на той милой блондинке. Умом он понимает, что стоило бы завести кого-то хотя бы для вида, но его воротит от одной только мысли о том, сколько времени придётся на эту девушку тратить. Дотрагиваться до неё. Спать с ней. «Я слишком занят на работе, — отшучивается Лайт, мысленно желая Саю поскорее заткнуться. — Не каждая готова с этим мириться». И — грамотно переводит стрелки, пока мать не успевает подхватить.

Подпись автора

[хронология]

+1

4

У L было тысяча имён и тысяча личностей. Какие-то имена он просто забрал после «победы», как серийные убийцы забирают трофеи после убийства, какие-то — заимствовал или придумывал на ходу. L менял имена и образы, как меняют актёры роль. Любой бы сказал, что за этими лицами легко можно потерять себя, но подобный удел для тех, кто не способен держать свой разум под контролем, L — мог. Разум — это его оружие и его движущая сила. И было что-то ироничное в том, что из всего многообразия, он свыкся больше всего именно с тем именем, которое перенял от человека, жаждущего превзойти его, который — копировал его.

Рю Рюзаки.

Не L, чьё имя известно всем, прославившее его и загнавшее в определённые рамки в равной степени.

Рюзаки.

Пусть это имя и было равнозначно L, его синоним, его псевдоним и его клон, оно же стёрло все незримые грани между ним и миром. Так пустой сосуд наполняют содержимым, а голое дерево обрастает листьями. Так глине — придают форму. Тот, кто известен всему миру — никогда не имел своего лица. Тот, кто у всех всегда был на слуху — не имел своего голоса. Не было в L ничего личностного — это просто готическая буква на белом экране, синтетический голос без души, взгляд через объектив камеры. Рюзаки — смотрит тёмными, почти чёрными глазами, с глубоко пролегающими синяками под. Рюзаки — сидит сгорбившись, с ногами в кресле и облизывает крем с пальцев. Рюзаки — дышит, есть, существует; осязаем и обретает душу.

Рюзаки показывает себя группе людей и раскрывает себя перед Ягами Лайтом, позволяя наблюдать за собой точно так же, как наблюдает за ним сам. Этот ход подобен самоубийству, он знает. Знает он и то, что может ошибаться на его счёт, понимает, что частью себя и правда хочет ошибаться. Кто бы и что ни говорил, сам же L был склонен полагать, что даже ему не чуждо всё человеческое: иронично и то, что не чужды ему даже те вещи, что он всегда считал совершенно бессмысленным, иррациональным даже. Иронично: то, что он пресекал всегда, не выносил и не принимал как данность — становится обыденной закономерностью; чем-то привычным и естественным.

Одной из таких вещей стало ждать Ягами Лайта после работы.

Где именно стираются границы между работой и личным? В какой именно момент они стали настолько размыты, что даже сам L уже не может сказать, что из всего этого правда, а что привычная ложь? Об этом L предпочитает не задумываться: личное, в его случае, никогда нельзя делить на двое, личное — не имеет ничего общего с Рюзаки. Оно там, в другой стране, рядом с Ватари и в безмолвном доме. Так было всегда и так должно было остаться — у L не было ни стремления, ни желания менять что-то в привычном образе жизни. Жизнь вместе с Ягами Лайтом он расценивал как часть работы, не более: это сбор данных и анализ, подстраховка и отсеивание сомнений — он должен быть убеждён и твёрд в каждом своём выводе и каждом решении; он просто не имел права на ошибку. И всё же, где-то он её допускает. В том, что не поддалось расчётам и что не бралось во внимание. Признаваться в этом себе не хочется, отрицать это — глупо. Поэтому L просто не думает об этом. Поэтому L цепляется за эти десять смертей от сердечного приступа, когда должен был пресечь всё, как и собирался — это было бы самым логичным решением. Противоречие, как оно есть. Противоречие, которому он даёт обоснованное оправдание: пока он не выяснит стоит ли за этим Кира — он не покинет страну и не уедет из этого дома.

За собственными мыслями L не сразу замечает возвращение Лайта, поднимает взгляд только когда замечает движение, смотрит какое-то время — мимо, кажется, что не замечает. Рассеянно прослеживает жест руки, ослабляющей узел галстука, столь же отстранённо встречает чужой взгляд, отвечает не сразу, будто и не слыша вопроса вовсе. Указательным пальцем касается выстроенной башни из сахара, шаткой и готовой обвалиться от одного неверного движения, которое он себе и позволяет: кубики рассыпаются по столу и он прикусывает ноготь большого пальца. Лайт выглядит так же, как и всегда — до рези меж рёбрами привычно. Это хорошая новость? Он был бы рад, если бы Ягами Лайт и правда был не при чём, если бы всё это и правда было бы не более чем совпадением? L не знает. Не может дать себе ответа на это вопрос. В любом случае — рано делать выводы.

— Десять смертей от сердечного приступа за одну неделю. — Говорит, наконец, начиная сразу с главного и не сводя с Лайта пристального взгляда. Нет в их жизни «до встречи» и «с возвращением», нет в их жизни и «как прошёл день?», посмотри на них вот так — нет в их жизни ничего хотя бы напоминающего дружбу, в которую они оба когда-то решили сыграть, и ничего их не связывает, кроме рабочих вопросов и необходимости, которую они сами же перед собой и выстроили.

— Возможно Кира, — он отводит взгляд и снова начинает складывать кубик на кубик; первый, второй, десятый. Если посмотреть ближе... что тогда? Это — что-то значит? Этого L тоже не знает. Зато он знает, что нужно собрать информацию об этих случаях и проверить есть ли в них какая-то закономерность, стоит ли за ними что-то большее. Пожалуй, этим он и займётся.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

5

Сердечные приступы? Понятно. Значит, теперь всё сначала — по кругу, как на чёртовой карусели? Лайт, ты Кира, нет, Рюзаки, я не Кира — и так до бесконечности, пока не поймают очередного преступника, и мир снова не успокоится на пять-десять лет?

Лайт со вздохом отстраняется от дверного косяка и проходит в комнату. Снаружи всё ещё хлещет дождь, бьёт в окна так неистово, словно буря решила снести Токио с лица земли. Мрачная погода для мрачных новостей — у вселенной определённо есть чувство юмора.

— Либо это — подражатель, — говорит он, усаживаясь на другой конец дивана. Ему и в голову не приходит сесть ближе — не привык, несмотря на время, прожитое под одной крышей. Они всегда держатся на расстоянии друг от друга, и Лайта это устраивает. Он не терпит вторжения в своё личное пространство, не терпит этого и Рюзаки. Лайт мог бы, если бы потребовалось, сыграть по уши влюблённого дурака, но Рюзаки ни к чему вешать лапшу на уши — он, в отличие от женщин, окружающих Лайта, этого не ждёт и не требует. Люди жаждут быть обманутыми — все, кроме Рюзаки. Он же скрупулёзно докапывается до истины, даже если в попытках её поиска давно сошёл с рельсов. И этим раздражает, и этим же — вызывает восхищение. — Но ты, конечно, об этом не подумал, потому что, — он насмешливо хмыкает, — я — Кира. Других вариантов ты не видишь.

Это не упрёк, констатация факта. Лайт распутывает узел болтающегося на шее галстука, стаскивает с шеи и аккуратно вешает на подлокотник дивана, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, чтобы, наконец, свободно вздохнуть. Удивительно, конечно, что «свободно» вздыхать он может здесь, в доме, где также живёт Рюзаки, который чихать хотел на свободу кого угодно, кроме себя самого.

— Впрочем, — он закидывает руки за голову, устраивается удобнее, добавляя в голос больше нейтральной расслабленности, будто бы они разговаривают о погоде, и ему всё равно, — может, это и к лучшему. У тебя аж глаза загорелись. Видимо, со мной-не-Кирой тебе окончательно стало скучно.

Подумает ли Рюзаки сейчас о том, что раз Лайт не ужаснулся новым убийствам, а нашёл в них какой-то плюс для себя, значит, он всё-таки Кира? Да подумает, конечно. Это же Рюзаки. Удивительно, что он не пытался анализировать то, как Лайт держит в руках зубную щётку или в какой позе засыпает ночью. Если щётка в правой руке, значит, Кира. Если в левой — тоже. Снова придётся быть осторожным, хотя Лайт представить не может, что в его жизни способно натолкнуть Рюзаки на новый виток подозрений. Рюзаки видел буквально всё. И знает о нём — всё. Что ему, не задерживаться после работы? Лайт не задерживается, ему это просто не нужно, не считая социально необходимых мероприятий, без которых не получится поддерживать образ души компании. Парадоксально, но дома, с совершенно не компанейским, не способным поддержать обычную скучную беседу Рюзаки ему интереснее, чем с людьми на работе. Считается, что у Лайта много друзей, но ни один из этих друзей не знает о нём и части того, что знает Рюзаки.

— Стоит ли мне начать ревновать к Кире? — всё тем же будничным тоном продолжает он, глядя в телевизор. Новости закончились, диктор прощается и сообщает, что скоро покажут какой-то детективный сериал. — Между мной и Кирой ты определённо выбрал бы последнего.

Он прекрасно знает, что все эти шутки — игра в одни ворота. У Рюзаки нет чувства юмора. Даже понимая, когда с ним говорят несерьёзно, он попросту это игнорирует и продолжает что-то говорить на полном серьёзе. Это бесит — ещё одна черта в копилку того, что Ягами Лайт не выносит в жизни с L, он же Рю Рюзаки. Вообще-то, Лайт не понимает, почему Рюзаки до сих пор не уехал — из этого дома, из Токио, из Японии. Он ведь не мог на полном серьёзе до сих пор держаться за мысль о Лайте-Кире. Это ненормально. Что Лайт должен сделать, чтобы ему поверили? Убить кого-нибудь своими собственными руками — смотри, Рюзаки, я убиваю совсем не как Кира? Вот только Лайт в жизни бы не опустился до такой примитивности, чем, конечно же, лишь подкрепил бы подозрения.

Кубики сахара-рафинада. Башни из них. Сколько Лайт его помнит, Рюзаки всегда чем-то занимал руки. Тоже раздражает — дался ему этот сахар, возьми бумагу и порисуй, если совсем делать нечего. И не раздражает — тоже, потому что Лайт мог часами заниматься своими делами, пока Рюзаки страдает ерундой и играет с едой, сидя в той же комнате, иногда — прямо под боком, или и вовсе наблюдать за ним, обдумывая учебные, а теперь и рабочие вопросы. Смотреть на Рюзаки — всё равно что смотреть на воду. Он и есть вода — так же утекает сквозь пальцы.

Подпись автора

[хронология]

+1

6

Возможно, — не скрывая глухого раздражения, повторяет L. Он не любит повторять дважды одно и тоже, как не любит говорить очевидное, но считает нужным сделать на этом акцент. В сторону Лайта так и не поворачивает голову, полностью сосредоточенный на новой башне, которую сам же разрушит после, но убирать за собой разбросанные кубики сахара, конечно же, не будет. Занимать руки чем-то для него так же важно, как и дышать: это помогает сосредоточиться, отсеивает ненужное и помогает соединить неисчислимое количество линии в единое целое.

Раздражение L, впрочем, едва ли можно отличить от скуки или заинтересованности: его голос редко поддаётся эмоциональной окраске.

— Но если тебе интересно, — L всё же отвлекается и опускает ладони на колени, снова смотрит на него. Это и правда странно, думает он, просто чувствовать присутствие Лайта рядом с собой. Но когда пытается разложить собственные эмоции и придать им форму — неумолимо терпит крах: — Слишком не грандиозно для Киры. И да, я всё ещё считаю, что самый логичный вариант на личность Киры — ты. Но не похоже, что к этому ты имеешь хоть какое-то отношение, — как не имеет смысла вообще об этом рассуждать сейчас, не имея под рукой вообще никаких данных. СМИ — самый недостоверный источник информации.

L рассыпает башню во второй раз, скатывает кубики в сторону — часть падает на пол — и подтягивает ноутбук ближе к себе, чтобы подтвердить или опровергнуть полученную информацию, чтобы просто что-то делать. Сейчас у него не было дел в работе: последнее хоть сколько интересное, он сдал ещё утром, браться за другие — не хотел; в этом и не было необходимости пока — он всегда мог передать что-то для Ниа, который показывал поразительные способности для своего возраста, иногда даже сетовал Ватари на то, что какие-то дела слишком лёгкие для него. Капризы — не лучшая черта, но и сам L не без них.

«Может, это и к лучшему. У тебя аж глаза загорелись. Видимо, со мной-не-Кирой тебе окончательно стало скучно», говорит Лайт, и L замирает, вынужденный вновь посмотреть на него. Как он на это должен реагировать? Он вообще должен на это реагировать? Любые отношения подразумевают перед собой определённые обязательства. Обязательства или проговариваются сразу, или выстраиваются по ходу. L ни разу не специалист в отношениях, но зато он хорошо разбирается в людской психологии, и даже он понимает какие-то базовые вещи. Но понимать и соответствовать или соблюдать — не одно и тоже. Если подумать о том, почему L смог принять подобные условия жизни, на которые сам же себя и обрёк, то этой причиной можно было бы назвать Лайта. Который мирился с его привычками, не потакал, но и не навязывал что-то, что было удобно именно ему. Они просто принимали друг друга и принимали существование друг друга рядом, как данность. Это стало чем-то закономерным и неизбежным, естественным, как цветок на подоконнике: он просто есть и он не мешает жизни, ритму; ему просто нужно иногда уделять внимание, чтобы не завял. У L цветок не выжил бы. С Лайтом же всё было иначе. С самой первой их встречи всё — не так. Лайт — его отражение в кривом зеркале, что тоже иронично, если подумать.

— А тебе? Скучно со мной? — наконец он находит что сказать, хотя и считает, что весь этот разговор — пустое. L никогда не задумывался об этом, не видел в этом даже необходимости. Оценивать их совместное проживание со стороны скуки или интереса было бы в принципе в корне неверным, так зачем тогда Лайт вообще заговорил об этом? Уводит тему? Или пытается поддержать его, как сделал бы любой нормальный человек? L не нуждался в поддержке и не считал важным то, как его видят остальные и даже то, как видит его Лайт. Он знает, что в глазах некоторых просто помешался на Кире и не способен признать проигрыш. Знает он и то, что не так уж это и далеко от правды: любой бы на его месте бросил бы это дело и сдался, а не гонялся бы за призраком того, кого не существует. Или может тут дело в чём-то ещё? L бы сказал, что Лайт просто выражает соучастие, ведь это естественно интересоваться подобным, если ты работаешь в полиции и сам имел дело с Кирой, но теперь, когда они делят одну постель — подобное суждение дважды поддаётся критике. Он не понимает о чём думает Лайт. Если он является Кирой, то в любом случае всё это бесполезно, так стоит ли так напрягаться тогда, чтобы показаться не подозрительным? Подозрения будут всегда; ровно до тех пор, пока не будет железных доказательств обратного. Или наоборот — подтверждающих, что Лайт и есть Кира.

— Ревность — удел неуверенности. — Безэмоционально отзывается L и возвращает взгляд к монитору, быстро что-то набирая на клавиатуре: — А это не про тебя. Не думаю, что тебе вообще есть дело до этого. Не думаю, что тебе было бы дело даже до того, если бы, вернувшись с работы, тебя встретила пустая квартира, — сухой расчёт и не более, как можно вообще говорить в их случае о чём-то большем? Они просто используют друг друга. Врут друг другу. Им просто — удобно друг с другом. С этого всё началось и этим всё закончится. L не хочет думать о том, что всё может быть сложнее, потому что если это так, то у него будут проблемы. Впрочем, он всё ещё уверен, что если Лайт окажется Кирой, то он сделает то, что должен, потому что работа — не знает и не терпит оттенков эмоций. Он пропускает замечание о том, что выбрал бы Киру, хотя бы потому что L — никого не выбирал. Хотя бы потому что — Кира всегда присутствует в их жизни. Хотя бы потому что он изначально был убеждён, что Ягами Лайт и есть Кира, что уже обрубает на корню всё сказанное.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

7

Это раздражённое «возможно» — почти победа. Выжать из Рюзаки хоть какие-то эмоции не так-то просто; иногда у Лайта возникает стойкое ощущение, будто он разговаривает со стеной, которая изредка даже отвечает, а ещё мечтает засадить тебя за решётку. Сюрреализм под стук рассыпающегося по столу сахара. То, как Рюзаки строит свои белые сахарные башни, а потом сам же их разрушает, слишком сильно напоминает реальную жизнь. И, естественно, убирать разбросанную еду придётся Лайту — снова. Он настолько привык, что даже не раздражается с этого, молча нагибается к журнальному столику и принимается складывать сахар обратно в сахарницу, попутно сметая крупинки, в которых теперь вся столешница, на свежую газету, чтобы потом выбросить. Беспорядок мозолит глаза, хочется поскорее его устранить, раз уж Рюзаки наигрался и переключился на ноутбук. Как дитя малое.

И — надо же, он вне подозрений; по крайней мере, в этот раз. Хочется едко пошутить, но Лайту лень огрызаться на столь очевидный вывод. Он устал после работы и хочет отдохнуть, а не переливать из пустого в порожнее.

Встречный вопрос застаёт врасплох, но Лайт ничем не выдаёт своего замешательства. Он даже не уверен, что стоит отвечать — вопрос явно риторический. Как будто Рюзаки есть дело до чужой скуки. Но этот разговор, завязавшийся сам собой и вытащивший на свет то, что у нормальных людей давным-давно было бы погребено под вехой лет, начинал злить. Жалкий подражатель Лайта не волнует — зато однозначно волнует Рюзаки. Он так цепляется за малейший шанс того, что Кира на свободе, что Лайт и есть Кира, что это даже не смешно. И Лайт старается не думать о том, что они мыслят в одном направлении. О том, что тот, кого арестовали по делу Киры и кому официально выдвинули обвинения, на самом деле Кирой не является. Это очевидно каждому, кто дал бы себе труд пораскинуть мозгами хоть немного. Проблема в том, что никто, кроме Рюзаки, этого не хотел, а Лайт просто ухватился за возможность обелить своё имя и зажить нормальной жизнью. Да и он был не в том положении, чтобы так явно перечить отцу. Перечить и тем самым подрывать его авторитет.

В ответ на равнодушную ремарку о неуверенности Лайт лишь недовольно хмыкает, но раздражение поднимается в нём с удвоенной силой, когда он слышит слова о пустой квартире. За кого Рюзаки вообще его держит? Из них двоих не только бытовой, но и эмоциональный инвалид — он, а не Лайт. И это он заметит чужое отсутствие только тогда, когда сахарница не наполнит себя сама, чтобы Рюзаки смог поиграть с её содержимым, а пирожные не возникнут сами по себе в холодильнике и не подадут себя на стол, чтобы Рюзаки мог щедро засорить свой ноутбук, который уже по счёту, крошками.

Лайт не хочет думать о том, почему его так взбесили слова Рюзаки. Он хочет затолкать эту чёртову сахарницу ему в задницу, как можно больнее. Жаль, он не додумался задушить Рюзаки цепью от наручников тогда, когда была возможность. Все, кто наблюдал за ними по камерам, встали бы на его защиту, они же видели, насколько Рюзаки бывает невыносим!

— По себе не суди, — даже не пытаясь скрыть злость в голосе, отвечает Лайт. — Из нас двоих я — нормальный человек со здоровым эмоциональным фоном. И, уж поверь, твоё чёртово отсутствие я бы заметил.

Они редко ссорятся, и это не самое очевидное, что можно от них ожидать. Слишком уж они разные, хотя в чём-то, напротив, чрезмерно похожие. Ссориться с Рюзаки просто бессмысленно, даже если очень хочется — не станешь ведь орать на берёзу за то, что она — берёза? Впрочем, иногда Лайт забывает о том, что Рюзаки — то ещё дерево, и когда заканчиваются аргументы, в ход идёт физическая сила. Никогда — из-за бытовых условностей и различий. Всегда — из-за Киры. Кира — как гильотина, и Лайт постоянно чувствует себя осуждённым к казни преступником, остановившимся где-то на полпути к плахе просто потому, что у палача вдруг закончились аргументы. Лайта бесит нелогичность доводов Рюзаки. Если бы он видел хоть малейшее зерно истины в его рассуждениях, он бы принял их, хоть это и неприятно — знать, что тот, к кому ты прикасаешься, считает тебя самым массовым в истории убийцей. Но истины нет. Нет логики. Только чистая интуиция, но Лайту плевать на интуицию, ему нужны чистые факты. Факты, которым просто неоткуда взяться, ведь он не Кира и никогда им не был. И Лайт заставит его в это поверить. Рано или поздно, но заставит. Пусть делает, что хочет, пусть валит на все четыре стороны, Лайт всё равно это докажет. Докажет, что великий L неправ.

Хочется спросить, какого чёрта Рюзаки всё ещё тут делает — реально ждёт, пока Лайт проколется и выдаст то, что он — Кира, или просто привык и ему удобно? Но нет смысла задавать очевидные вопросы, ведь верны оба варианта. Просто потрясающе. Ещё ему хочется послать Рюзаки на хрен с этой его повёрнутостью, но он не видит смысла произносить слова, о которых пожалеет. Знает, что пожалеет. И, раз уж на то пошло, да, Лайт бы не удивился, обнаружив пустую квартиру. Просто потому, что это — Рюзаки. Нет, не так… просто потому, что это — L. Он делает, что хочет, как хочет и когда хочет. Люди для него — просто игрушки. Неудивительно, что он настолько зациклен на Кире, который точно так же играет с людьми, с той лишь разницей, что один остаётся в рамках закона, а другой эти рамки давно переступил. И Лайт уверен: если Рюзаки однажды решит съехать, в известность его не поставят. Следовало бы играть на опережение и давно съехать самому — Лайт не собирается позволять Рюзаки вытворять нечто подобное, но каждый раз находятся какие-то отговорки. В другой раз. Потом. Когда-нибудь.

— Ты чёртов псих. Хотя ты это и так знаешь.

Когда отец ссорится с матерью, он уходит спать на диван в гостиную. В этом есть своя логика, но Лайту никогда не приходило в голову пойти по тому же сценарию. Постель — единственное место, где Рюзаки его не бесит, даже когда просто спит или сидит под боком и мешает спать ему, залипая в телефон или ноутбук. Лайту нравится думать, что это из-за того, что ему всё равно. И из-за того, что он держит ситуацию под контролем. Вовсе не из-за того, что уже не может спать один. Не просто один — без осязаемого присутствия Рюзаки. Это так тупо. Абсолютная глупость — то, что он на слух различает, когда по помещению идёт кто-то другой, а когда — Рюзаки. Спиной чувствует, Рюзаки ли это. Но всё это до сих пор под контролем, который Лайт никогда не выпустит из рук. Он контролирует свою жизнь, свои действия, свои решения. На них влияет только разум и ничего больше.

Подпись автора

[хронология]

+1

8

L на самом деле верит в то, что говорит. Он говорит это спокойно и буднично; ничего не значащие слова в ничего не значащем разговоре.  L просто не может поверить в то, что это не просто далеко зашедшая ложь, что Ягами Лайт на самом деле может чувствовать что-то по отношению к нему. И дело даже не в том, что он считает, что тогда, пять лет назад, именно Лайт был Кирой, дело в том, что Лайт — меньше всего похож на человека, который способен на подобное проявление эмоций. Лайт — это нездоровый контроль и чистая логика. Лайт прекрасный актёр, но никак не человек, который способен мечтать о спокойной и размеренной жизни. Если бы это было так, то они бы не жили вместе сейчас. Если бы это было так, то Лайт бы уже давно женился на Мисе, возможно, у них даже уже были бы дети. Но Лайт живёт с ним. Возвращается к нему домой. Терпит убеждённость L в том, что он — причастен к тем серийным убийствам. И вот этого L на самом деле не понимает. Не понимает его мотивов. Не понимает, что движет им и зачем заходить так далеко. Из гордости и упрямства? Лайт мог бы жить — теперь, когда у L нет ничего, кроме интуиции, кроме фактов, говорящих за то, что Кира ещё не пойман — беспечной жизнью. Лайту всё даётся легко, его любят девушки, его считают лучшим во всём. Человек, который стремится к идеалу и восхищает этим всех. Безукоризненность, к который не придраться. Так ли важно, что думает L? Или это рушит ту самую идеальность? L не понимает. L не любит не понимать.

L не ждёт ответа на свой вопрос «скучно ли Лайту с ним», но, по правде, ему было бы интересно услышать его, интересно ему было бы и знать: поверил бы он сам в сказанное? Лайт, который привык быть примерным сыном, лучшим студентом и достойным работником — смог бы он признаться в том, что в его жизни что-то не столь же выверенно и выскоблено до безупречного? Интересно, но не настолько, чтобы на этом хоть сколько заострять внимание. Лайт ничего не отвечает, значит это и правда — пустое. Значит L прав. Снова.

Смерти от сердечного приступа не фейк. Восемь учеников Токийского университета и два преподавателя — это уже уменьшает процент случайной вероятности почти до нуля. Неужели и правда вернулся Кира? L прикусывает ноготь большого пальца и сосредоточенно смотрит в монитор, «нет, это не он», думает он; слишком узконаправленные жертвы. Среди них были хулиганы, но едва ли это та категория людей, которую Кира бы посчитал достойной смерти: слишком малый размах, слишком незначительные грехи, чтобы обращать на них своё внимание, и слишком не освещённые случаи. Может, это вторая тетрадь, которую они так и не нашли? Или это новая? L не знал как много тетрадей есть, до этого всё говорило, что не больше двух, но может ли быть так, что появилась ещё одна? Если он начнёт расспрашивать об этом Лайта — тот разозлится; он говорит, что ничего не помнит, говорит с такой убеждённостью, что даже сам L мог ему поверить, если бы все линии неизменно не приводили бы к нему. Тогда ему просто нужно выяснить всё, что происходит в Токийском университете, если они найдут вторую — или третью — тетрадь, то это уже будет что-то, то L точно знает, что должен сделать. И в этот раз он не будет сомневаться.

L снова опускает ладони на колени.

— Ты злишься, — не спрашивает, констатирует факт. Лайт уже разозлён, даже без напоминаний о том, что он мог быть Кирой. Причину этой злости L тоже не понимает. Не понимает он и то, зачем Лайт так отчаянно пытается быть нормальным — это ведь не так. Какая разница? Лайт по-настоящему умён, при других обстоятельствах, если бы L надо было выбрать преемника себе, то именно Лайт был бы самой подходящей кандидатурой на эту роль. Его образ безупречен. Его ум незауряден. Но он — подозреваемый в деле Киры. Скорее всего и есть Кира. L не жалеет о том, что подобного развития сценария никогда не будет, но тяжестью всё равно давит на плечи, заставляя сгорбиться сильнее, когда он думает об этом.

— Почему? — не из-за того же, что L сказал, что Лайту не будет дела до его отсутствия? Лайт ведь знает: рано или поздно всё этим и закончится. Если знает и всё ещё с ним, то разве могут быть причины для подобной эмоции?

— И ты не нормален Лайт. Иначе мне было бы неинтересно. — L говорит прямо, что думает, не видит необходимости лукавить, как не видит необходимости говорить того, что не чувствует. Они могут сколько угодно обманывать друг друга, сколько угодно делать вид, что у них всё нормально, но это не так, и они оба понимают это. Но Лайт злится и не скрывает злости. Лайт говорит: «Ты чёртов псих», — и L думает, что тот перегибает. Да, он не пример нормальности и сам, но ему, в отличие от Лайта, это жить не мешает. Его устраивает то, кто он есть и какой есть. Он не связывает себя социальными правилами и не видит в этом никакой необходимости: пока он может занимать тем, что ему интересно, его всё более чем всё устраивает. Если его что-то не будет устраивать, то он просто изменит это что-то под себя. Всё ведь просто. Нет никаких сложностей. Но Лайт их находит.

L не знает, что должен делать в такой ситуации, он так и не понял какая модель поведения должна быть приемлемой в подобных ситуациях. Он так и не понял, чего от него ждёт Лайт и чего он хочет. L смотрит на него прямо, не мигая. Извиниться? Сказать, что это было лишним? Лайт не поверит его словами. Так что он должен делать сейчас? L не спрашивает себя «что должен чувствовать», потому что тогда ему придётся начать с того, что он чувствует сейчас и что чувствует по отношению к Лайту. L знает, что это давно не простой интерес: ты никогда не будешь делить одно пространство и уж тем более постель с тем, с кем тебе некомфортно. У каждого человека есть свои привычки и свои правила в быту и в жизни; это неизбежное столкновение и неизбежный физический контакт. Не каждый может принять то, насколько по разному на всё это смотрит другой человек. Но они смогли. Потому что Лайт — идеален. Во всём, кроме проявлений эмоций, что даже он не всегда способен контролировать и сдерживать. И это возвращает к вопросу: как много вообще правды в их затянувшейся игре? Она вообще — есть? Бессмысленные рассуждения. Утомляет.

L перекатывается на колени, поворачиваясь корпусом к Лайту, протягивает руку и опускает ладонь на чужое бедро; смотрит всё так же прямо, нечитаемым взглядом, говорит:

— Хорошо. Что мне сделать?

Если L не может найти ответа на этот вопрос, то пусть ему его даст Лайт.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

9

Он не нормален? Рюзаки сам-то понимает, что говорит? Это в чём же он ненормален, интересно? В том, что социально адаптивен, в отличие от некоторых? В том, что знает себе цену и не страдает от ложной скромности? В том, что не хочет признавать себя убийцей? Ну, если так — безусловно, он самый ненормальный человек в чёртовом Токио!

Лайт напоминает себе, что всё это не имеет смысла, он прекрасно знал, что Рюзаки за человек, когда принимал решение съехаться с ним, и решение это было взвешенным и осознанным, может, только самую малость импульсивным — из желания доказать свою невиновность, несмотря ни на что. Точно так же, как Рюзаки считали и считают помешанным на деле Киры, самого Лайта считают помешанным на своей непричастности к делу Киры, но на самом деле проблема ведь не в Кире — проблема в правоте. Лайт знает, что прав он, а Рюзаки считает правым себя, а когда речь идёт о преступлениях, нельзя просто прийти к компромиссу и договориться: так и быть, я Кира, но ты никому не говори.

И он ещё спрашивает, почему Лайт злится.

Диван едва слышно скрипит под чужим весом, когда Рюзаки меняет положение. Его прикосновение раздражает; Лайт не помнит, чтобы намекал на то, что отчаянно нуждается в тактильном контакте. Он бы сказал себе, что это отвратительно — когда к тебе прикасается человек, который, возможно, однажды всё-таки окончательно съедет с катушек, убедит в своей правоте весь мир и отправит тебя в тюрьму или и вовсе на смертную казнь. Это ни черта не вызывает, кроме отторжения.

Не должно вызывать. Но Лайт всё ещё здесь, и он всё ещё нормален, нормален настолько, что, окончательно выйдя из себя, просто толкает Рюзаки спиной на диван и нависает сверху. Пальцы ложатся на его горло — такое тонкое, с каким удовольствием он бы сжал его до хруста! А ещё он мог бы врезать Рюзаки, руки так и чесались, видят боги, Лайт долго сдерживался. И он обязательно ему врежет.

Раз уж на то пошло, оба они — ненормальны по природе своей. Рюзаки прав, и Лайта коробит от необходимости хотя бы мысленно признать эту правоту. Его бесит, что Рюзаки делает вид, будто видит его насквозь; бесит, что он действительно иногда попадает в цель. Бесит, что все, абсолютно все видят в Лайте ровно то, что Лайт желает им показать — идеальную модель человека, — но не Рюзаки. Бесит, что контроль ускользает из рук, бесит, что Рюзаки слишком на своей волне, что он живёт будто бы на какой-то параллельной линии и наблюдает за миром, за людьми, словно за рыбками в аквариуме. Бесит зависимость. «Тебе незачем так стараться, всё давно позади», — говорил ему отец первое время после того, как закрыли дело Киры, но он просто не понимает. Зависимость от логики, от чётких суждений, от контроля — от истины, наконец. От правоты.

— Что тебе сделать? — переспрашивает он, наклоняясь ниже, и думает, что он не Кира хотя бы потому, что пальцы, лежащие на чужом горле, никогда не сжались бы в смертельной хватке. Он не убийца. Может, он и ненормален, но он не перешёл черту — и не перейдёт её. В отличие от Рюзаки, который маячит где-то на грани. — Совсем никаких идей?

Всё, что Лайт мог бы ответить на этот вопрос любому другому вдребезги разбивается о самого Рюзаки. Он не может не бесить. Не может вести себя, как адекватный человек. Вот только Лайту это и не нужно. Ему было бы… неинтересно? Так Рюзаки выразился? Интеллект Рюзаки и то, что он другой делает его логической загадкой, над которой можно биться годами; этим Лайт и занимается изо дня в день. И злится он потому, что Рюзаки с этими чёртовыми новостями снова напоминает Лайту о том, что отказывается признать его правоту, его превосходство.

Он в любой момент может свести всё в шутку, снова понятную только ему одному — потребовать, чтобы Рюзаки хотя бы начал убирать за собой грёбаный сахар, Лайта просто трясти начинает иной раз от крошек по всей гостиной. Но ему нравится наблюдать за ходом мысли Рюзаки, когда в его голове едва ли не скрипят шестерёнки, пока он анализирует эмоциональные запросы другого человека и пытается найти в своей внутренней картотеке подходящий сценарий. Рюзаки так хорошо разбирается в людской психологии, но на деле он так беспомощен. Их совместное проживание — это не только бытовой комфорт, граничащий с бытовым ужасом. Это — интеллектуальное насилие и эмоциональный садомазохизм. И то, насколько Лайту это нравится, пожалуй, действительно можно назвать ненормальным.

Подпись автора

[хронология]

+1

10

Ягами Лайт не собирается помогать ему. Ягами Лайт делает то, чего L не ожидает. L готов был к тому, что Лайт ударит его. Готов был к тому, что Лайт просто отмахнётся от него, скажет: «Ничего. Забыли», — он даже был готов к тому, что Лайт захочет от него чего-то большего, чем простое прикосновение, не смотря на то, что на него это не было похоже. Но он не был готов в следующее же мгновение оказаться на лопатках. Нога соскальзывает с дивана и он неуклюже опирается пальцами о пол, как будто от этого зависит удержит ли он равновесие, о котором и речи быть не могло, или нет. Столь же неуклюже он взмахивает руками и на чистых рефлексах впивается пальцами в чужое плечо мёртвой хваткой. На таких же рефлексах он мог ударить его — он бы и сделал это раньше: в таких ситуациях тело двигается быстрее мыслей, оно просто реагирует на опасность и желает пресечь её. Но сейчас он сдерживает это стремление и сжимает пальцы второй руки на чужой, уверенно лёгшей ему на горло. Этого он тоже не ожидал. L распахивает глаза и вскидывает подбородок, встречая чужой взгляд, слишком неожиданно оказавшийся слишком близко. Чужая ладонь — дискомфортом на шее, хочется смахнуть её, но L просто смотрит. К чему это? Почему Лайт просто не ударил, разве это — не было бы самым разумным решением, если он настолько злится?

— Ты знаешь, что задушить человека на самом деле сложно? — говорит вдруг то, что никак не было связано ни с его вопросом, ни с чем, о чём они говорили до этого, — для этого нужно приложить достаточно силы и потратить достаточно времени. Куда проще было бы просто свернуть шею. Был серийный убийца, которому не удалось это сделать ни с первого раза, ни со второго — каждый раз жертва приходила в сознание. В конце концов, он просто забил её до смерти. Думаешь, ты смог бы? — L говорит как обычно, не видит в происходящем никакого подтекста, ему даже в голову не приходит, что он может быть, и он почти уверен, что и Лайт в этот жест ничего не вкладывает. Разве что только то, что хочет, чтобы L замолчал. Может быть, Лайт хотел бы, чтобы замолчал — раз и навсегда. Сиюминутный импульс, которому подвластен абсолютно любой нормальный человек. L говорит, как и всегда, будто всё это — привычные будни, будто каждый их разговор — неминуемо приводит к чему-то подобному, будто всё это — совершенно нормально. — Я думаю, что нет. Слишком непритязательно и грубо. — Мог бы Лайт убить в состоянии аффекта? Любой человек способен на это; когда контроль ускользает из рук или когда приходится защищаться. Но Лайт контроля не упускает, держит его крепко, как вожжи. Он может вспылить и поддаться эмоциям, но никогда не переступает черту. И это самое парадоксальное: если Лайт — Кира, то что заставило его так просто отнять чужую жизнь, ни одну и не десятки — за сотни жизней? Или всё дело в том, что орудием смерти являлась тетрадь? Она — та стена, что отгораживала Киру от действительности? Не каждый полицейский способен выстрелить в живого человека, но убить пистолетом — проще, чем зарезать ножом. Это тоже, своего рода, соблюдение определённой нейтральности.

L впервые отводит взгляд, сам. Он просто поворачивает голову и смотрит в так и не выключенный телевизор. От этого жеста чувствует ещё больший дискомфорт: кадык сильнее упирается в чужую ладонь, грудино-ключично-сосцевидная мышца напрягается, а большой палец Лайта вжимается под челюстью с бо́льшим давлением. Ему неприятно это? Нет. Но это ведь не то, что хочет услышать Лайт, правда?

— Сомневаюсь, что ты хочешь услышать от меня обещание, что я никогда не заставлю тебя возвращаться в пустой дом, — равнодушно начинает L, так и не поворачивая обратно головы. Приглушённые голоса актёров, как метроном, помогают сосредоточиться и не отвлекаться, — мне извиниться? Извини, возможно, я перегнул, — так говорят в подобных ситуациях?

Лайт слишком близко. L чувствует его вес. Чувствует запах его одеколона. Чувствует даже его дыхание. Ладонь у Лайта тёплая, и чем дольше его пальцы сжимают шею L, тем горячее она кажется и тем рассеяннее становятся его собственные мысли.

Как он может понимать, что должен сделать, если он даже не знает, что именно Лайта разозлило? На этот вопрос он так и не получил ответа. Вариантов слишком много, чтобы остановиться на чём-то одном. Может, Лайту просто надоело делить с ним одно пространство? Тогда почему он просто этого не сказал? Это L понял бы, потому что не понимает, как они вообще смогли столько времени прожить вместе. Лайт — не Ватари. И причин мириться с неудобствами у него не было, кроме как собственного упрямства и гордости.

L снова смотрит на него.

— Хочешь, я завтра же уеду? Дом останется твоим. — L не собирается уезжать из Японии, не сейчас, когда, наконец, ему в руки может попасть тетрадь смерти, но если их сожительство наскучило Лайту, то он не будет иметь ничего против, чтобы сменить обстановку — он ведь именно это и собирался сделать, потому что так было бы правильно. Рассуждая логически: это самое верное и закономерное решение для них обоих. Будущее Лайта — не с ним. Будущее L — за монитором, обезличенное и отданное работе. Едва ли Лайт причастен к этим смертям, нет необходимости вести за ним и дальше круглосуточное наблюдение, обоснованное слепой убеждённостью. Не сейчас. Быть может — никогда. И нет смысла думать о том, насколько L уже не представляет себе жизни без него. К обратному он сможет привыкнуть, так он себе говорит. Всё закончится, когда он покинет эту страну, а Ватари никогда не станет задавать лишних вопросов.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

11

Он знает. Знает, что если бы на самом деле решил убить Рюзаки, это было бы проще сделать десятком любых других способов. Более того, он смог бы обставить всё так, что остался бы не только невиновным в бытовом убийстве, но и жертвой. Все ему поверили бы. Все, кроме Рюзаки, но Рюзаки был бы уже мёртв. И этот блёклый, прогнивший мир выцвел бы окончательно.

— Смерть всегда непритязательная и грубая, — отвечает Лайт. Романтизация смерти, выставление одних способов уйти из жизни благороднее и чище, чем других, — не что иное, как попытка человечества справиться со страхом перед неизвестностью. В конечном итоге, остаётся только конструкт из плоти и костей, скованный трупным окоченением и с остекленевшими глазами. Убийство — это крайняя мера отчаявшегося человека, неспособного добиться своего другими методами. Убийства со скуки — тоже. Смог бы Лайт прервать чью-то жизнь, окончательно потерявшись в серости будней? Нет, потому что, помимо прочих причин, у него есть другие способы справиться с ней.

Рюзаки отворачивается, и Лайт, наклонившись ещё ближе, касается носом его скулы. Отрицание бьётся в груди чем-то острым и ржавым. Он не может признать, что именно это обещание хотел бы услышать, и, тем более, произнести это вслух. Не собирается давать Рюзаки хотя бы тень власти над собой. Привязанностями так легко манипулировать, а манипуляции Рюзаки отточены до совершенства. Он как никто умеет найти нужную точку в чужой голове и надавить на неё. Лайт ему этого не позволит. В конце концов, они вместе только потому, что так интереснее. Удобнее, в каком-то смысле. Эмоционально и интеллектуально Лайт не смог бы найти никого удобнее Рюзаки. С ним не нужно играть роль внимательного и заботливого парня. Оба они достаточно высокомерны, чтобы не порицать обоюдное чувство превосходства. И Лайт — хороший человек, что бы Рюзаки о нём не думал. Разве нет? Разве не приносит он обществу столько пользы, сколько не принесло бы и двадцать праведников?

Что Лайт может сказать, чтобы это было приемлемым — в первую очередь, для него самого? Ничего. Лайт ревностно бережёт свои эмоциональные границы, и его злит, что эти границы оказались нарушены. На подобное он не рассчитывал ни тогда, когда закидывал свои вещи в машину, съезжая от родителей, ни когда всё в первый раз зашло слишком далеко, ни когда это случилось снова, и снова, и стало неотъемлемой частью жизни. Он хочет, чтобы всё осталось по-прежнему, не двигаясь с одной точки — не развиваясь, не усугубляясь, не выбивая почву из-под ног.

Рюзаки вновь переводит на него взгляд; Лайт чувствует под ладонью биение его пульса. От ощущения чужого тела под собой перехватывает дыхание, но он легко держит себя в руках, легко развивает мысль дальше. Позволять одержать над собой верх выплеску гормонов — слишком жалко. Пальцы сжимаются на горле Рюзаки сильнее; Лайта бесит сама формулировка его слов. Хочет ли он, чтобы Рюзаки уехал — НЕТ. Потому что — всё ещё не убедил его, всё ещё не дожал. Потому что — слишком привык. Потому что — тошнит от одной мысли о том, чтобы впустить в свою жизнь кого-то другого. Кого-то, кто не будет разбрасывать сахар по столу, не будет ходить в одном и том же день за днём, просто меняя абсолютно одинаковые комплекты одежды и не будет считать его убийцей.

Это похоже на очередное соревнование — кто сдастся быстрее и всё-таки съедет. Соревнование, в котором Лайт не хочет побеждать.

— Нет. — Он предпочёл бы не отвечать вовсе, но Рюзаки — человек, которому необходимо говорить прямо, иначе утром Лайт действительно проснётся в пустом доме. Он готов к этому — так было всегда. И готов в любой момент сам отсюда уехать. Но сейчас это просто не нужно. Да, дело только в этом — в отсутствии необходимости. — Не хочу.

А ещё он может просто сделать вид, что ему на самом деле не всё равно. Ему ведь не обязательно действительно не хотеть, чтобы Рюзаки однажды молча исчез. Это просто игра — в эмоции и чувства. Оттачивание навыка. Снова соревнование — сможет ли он обмануть самого L.

— И я хочу, чтобы ты дал мне то обещание. — Наигранная искренность, которая ничего не значит. Фальшь, которую Рюзаки, конечно же, легко считает. И поцелуй — напористый, крепкий, удушливый. План внутри плана. Никакого самообмана, только тактика и холодный рассчёт. Настолько холодный, что пальцам, ослабившим хватку и скользнувшим по изгибу шеи под воротник, совсем не горячо. Наверное, он просто ненавидит Рюзаки — настолько, что, будь он Кирой, может, действительно убил бы его. Всё прочее — самообман и рефлексы.

Подпись автора

[хронология]

+1

12

Пальцы сжимаются на горле L сильнее; он чувствует, как воздуха в лёгкие поступает меньше. Чувствует, как истощаются клетки коры головного мозга и дыхательного центра; затормаживаются. Возбуждение при асфиксии — чистая наука, и он чувствует: напряжение, как медленно начинает плыть сознание; открывает рот, инстинктивно пытаясь вдохнуть глубже, и знает, что в этот момент зрачки его расширяются.

Он всё же сказал что-то неверно? L пытается понять, где допустил ошибку и что сделал не так. Что именно из сказанного послужило триггером для того, чтобы хрупкая грань, отделяющая Лайта от того, чтобы на самом деле задушить его, покрылась трещинами? Всё приводит к тому, с чего тот вспылил изначально — пустой дом. L смотрит на Лайта не мигая, не меняется в лице, вопреки тому, что дышать теперь на самом деле становится проблемой, думать — тоже. Мысли рассеиваются, концентрируются лишь на ощущении чужих пальцев на шее. Недостаточно сильно, всё ещё, чтобы убить или оставить следы, но достаточно, чтобы пошатнуть холодный расчёт удушливым жаром. Он знает, что что-то упускает, но не может понять, что именно: Лайт злится, потому что L прав и озвучивает мысли, которые не смог озвучить он сам? Или он на самом деле — не хочет этого? Последний вариант кажется абсурдным, мозг просто не может обработать подобный сценарий, но и сбрасывать со счетов его L не может. Их отношения никогда не были примером для подражания. Ни в дружбе, ни в том, что теперь между ними. L не смог бы назвать их даже «парой» — с общепринятыми понятиями их отношения не имели ничего общего. Они просто были вместе: под одной крышей, на одном диване и в одной постели. Они никогда не ставили условий, не оговаривали обязательств и ничего не требовали друг от друга. Это просто было и всё. Наверное, им так было удобно: никаких вопросов, никакой ревности и выяснения отношений. Простая химия, наука и использование друг друга в своих целях. Ревновать Лайта — глупо. Он всегда в центре внимания и он всегда — играет. Идеальный сын и хороший сотрудник; галантный парень. Ревновать L — невозможно: его круг общения сведён до минимума — работа и Ватари. Если в чём на них и можно было равняться, так это в совместной работе, но и то началось со лжи. Это тонкая грань, где искренность и прямолинейность, сколь бы она грубой и бестактной не была бы, тонет в фальши.

Отрицательный ответ на вопрос вгоняет L в ступор. В какой момент его расчёты оказались столь неверны? Лайт говорит твёрдо, с такой уверенностью, будто ставит ему «мат» в шахматной партии. L не мог ошибаться так сильно. И не может позволит себя даже на мгновение цепляться за это «не хочу, чтобы ты съехал», потому что тогда идеально скрученный клубок нитей спутается. Потому что тогда — вместе с ним запутается и сам L. Анализ не терпит эмоций, эмоции — меняют оттенки; действительность искажается, взгляд сужается и меняет угол. Эмоции — иррациональность, как она есть, и субъективность. Он же должен быть объективен всегда. Объективно смотреть на каждое новое дело, на события, происходящие вокруг и в мире, и на людей. Особенно — на Ягами Лайта.

Лайт говорит: «И я хочу, чтобы ты дал мне то обещание», — и в этом переигрывает. Это манипулирование, просто ещё один сценарий, который тот отыгрывает безупречно. Невозможно поддаться манипуляции, если ты знаешь, что она направлена на тебя и если знаешь какие цели она преследует; ровно до тех пор, пока ты держишь свой разум и свои эмоции под контролем. L — знает. Думает: он должен подыграть ему и дать это обещание? Это самый верный из возможных вариантов — просто продолжить и дальше делать вид, будто происходящее между ними хоть что-то значит. Или ему следует настоять на своём и больше никогда не возвращаться в этот дом без необходимости, закончить уже этот спектакль? Не станет же Лайт устраивать сцены на этой почве. Слишком гордый. L понимает — он не может этого сделать. Он загнал себя в угол сам; он спросил Лайта чего тот хочет, он спросил Лайта, что должен сделать. Не учёл, что Лайт зайдёт так далеко и не принял в расчёт насколько сам подсознательно искал повод остаться. Это глупо. Недопустимо. И трещинами ломается уже его собственное безупречное хладнокровие, вытянув нить с другого конца.

L не верит ему совершенно. У него нет ни одной причины, чтобы верить в искренность этих слов, но теперь это и неважно: это как ступить в трясину — одно неверное движение и ты провалишься глубже. Всё, что он может — оставаться спокойным: только так можно найти пути к отступлению — один правильный шаг способен в корне преломить ход, стать победным.

L думает, что Лайт идиот: требуя с него обещание — не даёт ему этого сделать.

Он может вдохнуть наконец, когда пальцы ослабляют хватку и раздражают прикосновениями слишком чувствительную кожу сейчас: отсутствие кислорода меняет химизм мышц и лёгкое касание — электрическим током. Он может вдохнуть наконец, но и этого Лайт ему не позволяет — поцелуй душит и сталкивает глубже в трясину: L тонет в ней по колено, перед глазами мельтешит; и он поддаётся этому напору, но смотрит — всё так же прямо. Неуклюжесть собственного тела стопорит, он не знает куда деть руки и потому гнёт кисть, поднимая ладонь с плеча на чужую шею, с шеи — на затылок; пропускает волосы сквозь пальцы и сжимает их крепко. Кто сказал, что L уступит и будет покладист? Он всё ещё не любит проигрывать. Ни в спорте, ни в решении задач — ни в этом. Он тянет руку от себя, прерывая поцелуй, но удерживает его рядом — ему просто нужно сделать то, что Лайт хотел от него. Он начал это — он и закончит. Удобнее переставляет ногу на полу и пропускает воздух в лёгкие — кружится голова. Опирается второй рукой о диван, отталкиваясь и приподнимаясь, чтобы уткнуться после носом в чужую шею, под челюстью у края уха. L никогда этого не скажет, но ему нравится, как пахнет Лайт, больше нравится, только когда без примесей одеколона — раздражает обоняние.

— Обещаю. — Его голос обманчиво ровный, не выдающий напряжения и спутанных мыслей; его губы — касаются кожи. Он думает, что этим сам выставляет приговор себе. Он думает, что это ничего не изменит. Это просто игра, которую они оба выбрали для себя, наверное, со скуки; без чёткого сценария и без финала.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

13

Лайт никогда не закрывает глаза, целуя Рюзаки. Он не пытается прочесть чужой взгляд, не ищет в нём эмоций — ему важен зрительный контакт сам по себе. Он обостряет впечатления, делает происходящее реальнее, живее. Дарит ощущение, от которого всё внутри замирает, словно стоишь на краю пропасти, и один только неверный шаг приведёт к гибели — потому что он смотрит в глаза L, чувствует L. Рюзаки — всего лишь псевдоним, и Лайт ни на секунду об этом не забывает. Не забывает о том, что до сих пор не знает его настоящего имени, и не узнает никогда. Тончайшая грань доверия — подпустить к себе так близко, как уже подпустил, но одним только фактом ежедневного звучания этого «Рюзаки» напоминать, какая между ними, на самом деле, глубокая пропасть.

Саднящая боль у корней волос — Рюзаки показывает когти, и это будоражит больше всего — то, как он, не смотря на всё своё безразличие к окружающему миру, на самом деле неподатлив и непокорен. В прозвучавшем «Обещаю» нет ни капли правды; Рюзаки врёт. Он нарушит своё обещание с той же лёгкостью, с какой всегда толкает свои белые башни из сахара. Для него ложь — как дыхание, столь же естественна и необходима. Всё в нём — ложь, от имени до обещаний. Он говорит то, что Лайт хочет услышать, и не скрывает этого, но успокоение дарит мысль о том, что на самом-то деле Лайт вовсе не хочет. Ему всё равно, что наобещает Рюзаки. Нельзя обмануть человека, который уже обманул тебя.

Рюзаки дышит ему в шею, и под кожей вниз, вдоль позвоночника, растекается электрический ток. Лайт ненавидит, когда он так делает. Мысли вовсе не путаются, но стремятся к этому, а в груди вместо колкости и ржавчины растекается раскалённый, расплавленный металл. Но он не успевает переключить внимание — в кармане брюк вибрирует телефон, оповещая о входящем звонке. Лайт не собирается отвечать — его нет, он занят, но потом вспоминает о Кире, о новых смертях, о том, какой интерес эта новость вызвала у Рюзаки, и думает сквозь всколыхнувшееся раздражение: наверное, это отец. Для него Лайт всегда на связи, потому что он — хороший сын. Так положено.

Прижавшись щекой к виску Рюзаки, Лайт достаёт телефон — действительно, отец. Голос, когда он нажимает на иконку принятия звонка, звучит ровно и спокойно, в диссонанс с рвано колотящимся в грудной клетке сердцем.

— Да, я слышал в новостях, — отвечает Лайт, хотя это неправда — не слышал, ему сказал Рюзаки. Но какая разница, если эта маленькая ложь поможет ему быстрее закончить разговор? — У тебя есть какая-то информация? А… Да, хорошо. Можешь зайти завтра, у меня выходной. — Он чувствует запах волос Рюзаки, отвлекается на секунду и теряет нить разговора, но отец, сам того не зная, без труда выводит его в прежнее русло очередным вопросом.

Снаружи всё ещё шумит непогода, и Лайт цепляется за этот звук, улавливает фантомный запах дождя, которым должен пахнуть он, но который будто бы исходит от Рюзаки. В памяти зачем-то всплывает то, насколько Рюзаки худой и жилистый под одеждой, и как приятно скользить пальцами по его выступающим рёбрам, и телефон в руке начинает бесить. Он отстраняется, выпутываясь из чужих рук, приводит себя в вертикальное положение, чтобы нормально закончить разговор и положить, наконец трубку. Тихо скрипит диван, вторя его движению. Всё ещё бормочет телевизор, создавая в комнате какофонию звуков. Свободную ладонь чуть покалывает — она затекла от прежнего положения; Лайт кладёт её на колено Рюзаки, сминает ткань привычных джинсов — точно таких же, как вчера, и позавчера, и в любой другой день. Взгляд падает обратно на него. На горле ни следа от хватки, и Лайт чувствует одновременно и радость (завтра придёт отец, ни к чему ему видеть то, что его не касается) и разочарование.

— Нет, Рюзаки спит.

Его не волнует, что ещё нет даже восьми — это же Рюзаки, кого вообще могут удивить любые странности, с ним связанные? Рюзаки сам по себе — странность, и странным он делает всё, до чего дотянется. Людям неловко рядом с ним, не комфортно — потому что он выглядит так, словно не спал месяц, потому что смотрит своим немигающим взглядом, будто разглядывает наколотого на булавку жука, потому что говорит то, что думает — не из неспособности понять, какие слова могут задеть других, а просто не считает нужным утруждаться. Его наблюдательность, его способность мгновенно анализировать информацию и делать выводы, пугает, заставляет почувствовать себя будто без кожи — Лайт знает, потому что спрашивал коллег отца. Из интереса. Он кажется недалёким, но как только открывает рот, весь этот налёт умственной отсталости слетает, будто снесённый ураганом. Как только он открывает рот, Лайт против воли начинает вслушиваться в его безжизненные интонации, ловить едва различимые перемены тембра. Ему нравится голос Рюзаки, а ещё нравится давать себе оправдание — оправдание привычкой, попыткой подловить Рюзаки на лжи, попыткой заранее почуять возможную опасность.

Подпись автора

[хронология]

+1

14

L чувствует чужой пульс губами — это не должно успокаивать, но успокаивает, и он прислушивается к биению собственного сердца, считывая ритм звучания обоих — одновременно. Говорят, по пульсу можно распознать ложь и настоящие эмоции. L думает, что сделать это намного проще. L думает, что учащённый пульс Лайта и неровный ритм своего собственного — не более чем закономерная реакция организма. Запах и прикосновения  — L всегда обходит стороной внешние данные Лайта, оставляя их без оценки для себя самого — это сенсорные раздражители, которые обрабатывает мозг и передаёт дальше по нервной системе. L всегда был равнодушен к сексуальной составляющей жизни, куда больший интерес у него вызывали сложные загадки. Это была ещё одна его «странность», как сказали бы другие L уверен — всё было бы как раньше — будет, — если бы он жил один — когда уедет из Японии. Он мог бы сказать, что равнодушен и сейчас, это просто потребность: как есть, как пить, как сон, пусть и редкий. Всё дело в гормонах, всегда, и  L не исключение, сколь бы сам он не придавал этому значение; не стоит внимания. Когда возбуждено сознание, нервные импульсы передаются в спинной мозг и ниже — значит ли это, что сейчас у него возбуждены центры головного мозга?

Всё дело в Ягами Лайте.

L закрывает глаза, потому что смотреть — не надо.

Ягами Лайт — уникален. L не встречал никогда никого, кто вызывал бы в нём такой интерес; не было лучшего для него друга и не было лучшего противника. И скучно с ним — не было тоже. Это постоянная борьба, изучение, просчитывание ходов наперёд и предугадывание хода мыслей. Это играть по правилам чужой партии и переворачивать всё с ног на голову, чтобы просто посмотреть на реакцию. Лайт заставлял его мозг находиться в постоянном напряжении, и да — это возбуждало. Наверное, это и правда можно было назвать помешательством. Лайт или Кира — какая разница. Для L это одно и тоже, но он всё равно позволил зайти всему дальше. Он говорит себе: «Это ничего не значит», — и верит в это. А если ничего не значит, то ничего и не меняет. Неважно — выражают ли они ненависть по отношению друг к другу или спят вместе, в конце концов, всё это прекратится ровно в тот момент, когда кому-нибудь из них надоест; и второй примет это. Их свело одно и держит до сих пор оно же — Кира. Как только Киры не станет в их жизни, перестанет существовать и это иллюзорное «мы».

Телефон вибрирует и Лайт отвечает на звонок, но L — не двигается. Прислушивается к чужому голосу, прислушивается к голосу из трубки; шеф Асахи. Значит, и от их внимания это не ускользнуло. Хорошо, как раз кстати. L вспоминает, что собирался вплотную заняться этим делом и, раз Лайт всё равно отвлекается, выпрямляется, то, наверное, стоит вернуться к тому, чем занимался. Он хотел подождать до завтра, но не выносит бездействия. Он смотрит прямо перед собой, на потолок, идеальный белый, без единой вкрапинки, и думает, что можно углубиться в имеющиеся данные — L успел отправить запрос, но оповещения ещё не было, он бы услышал, однако и с тем, что есть можно начать работать.

Лайт говорит: «Нет, Рюзаки спит», — и L переводит на него взгляд. Он не совсем понимает зачем нужно было врать, но, видимо, тот считает, что так будет лучше. Не хочет, чтобы Асахи-сан приезжал сегодня? Было бы лучше не тянуть время, но L молчит, подхватывая и эту ложь: пусть так, он подыграет, но внесёт и свои правила.

L не нужно причин для действий и каких-то решений: они всегда одни — получить информацию. Если бы у L была зависимость, то ей были бы эмоции Ягами Лайта.

Диван скрипит под ним, когда он поднимается и сам, когда он подаётся корпусом ближе к Лайту, молчит — как и полагается спящему, — но смотрит прямо, когда берёт его руку в свою, убирая с колена — утыкается носом в ладонь, трётся щекой, мнимо покладистый. Он остаётся совершенно спокойным и собранным, будто это — обычное его поведение; с таким же выражением он смотрит в телевизор, размешивает сахар в чае, разглядывает фотографии с места преступления. Ему интересно: проявится ли хоть одна эмоция на чужом лице? Голос не дрогнет, он знает. L смотрит  на Лайта внимательно, изучающе и безапелляционной уверенностью касается языком среднего пальца, обхватывает губами... и слышит оповещение. Взгляд тут же скашивает на монитор — пришла новая информация по всем студентам и преподавателям Токийского университет. Их нужно будет разбить на три категории: поток, в котором обучались убитые, сотрудники и остальные. Интерес переключается на них в тоже мгновение, и L отпускает руку Лайта, не отвлекая больше от разговора и не прислушиваясь к нему: что надо будет, тот и так  скажет, — зато подтягивает ноутбук ближе, концентрируя всё своё внимание на содержимом.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1

15

Лайт отворачивает голову от Рюзаки, смотрит на стол — взгляд цепляется за несколько крупинок сахара, которые он не заметил, когда убирал. Отец взбудоражен, но Лайт не понимает, почему — как Рюзаки и сказал, слишком мелко для Киры, ни к чему паниковать раньше времени. На шевеление, выхваченное периферийным зрением, он не обращает внимания, только чуть крепче сжимает чужое колено и говорит слова успокоения — что они обязательно со всем разберутся.

Но Рюзаки опасно выпускать из поля зрения.

Его согревающее ладонь прикосновение неожиданно, и Лайт вновь переводит недоуменный взгляд на Рюзаки. Непонимание сменяется осознанием — в тот момент, когда горячий язык обжигает кожу, он уже знает, что Рюзаки собирается делать. Вот же мразь! Но он даже не успевает среагировать — Рюзаки отвлекается на ноутбук, и Лайт обнаруживает, что сжал телефон в руке так сильно, что пальцам стало больно. Кого он ненавидит сейчас больше — Рюзаки или отца, — он не знает, зато знает, что Рюзаки определённо его достал. Хочется мстительно скинуть его на пол вместе с его грёбаным ноутбуком, но Лайт лишь задумчиво смотрит на его лицо, завешанное волосами и прощается с отцом.

— Да, хорошо. Хорошо, в девять, не волнуйся, мы не будем спать. — Отцу неймётся, раз он решил приехать так рано, но Лайту всё равно. Он рано встаёт, а Рюзаки просто спит в каком-то одному ему понятном режиме, в который Лайт даже не пытается вникнуть. Спит хоть иногда, и не где-нибудь за столом, а в кровати, и ладно.

Запоздало бесит это «мы», которое то и дело незаметно проскальзывает в разговорах. Это ровным счётом ничего не значит, в конце концов, они не только живут вместе но и, как минимум, контактируют друг с другом. Значит, нормально так говорить, но Лайта не покидает чувство, будто он говорит какую-то глупость.

Отец, наконец, прощается с ним, и Лайт с облегчением нажимает «отбой». Осталось Саю позвонить ему, до кучи, и тоже в неподходящий момент. Он бы попросил отца приехать позже — к вечеру, потому что тому полезно немного остыть, переварить новости, а не бросаться в омут с головой, но тот попросту не усидит и всё равно сорвётся с места раньше оговоренного. Его бессмысленно искусственно тормозить без веской причины.

Телефон летит на диван и тут же соскальзывает куда-то к спинке; он Лайта больше не интересует. На работе у него два сложных дела, теперь ещё и этот подражатель, или кто он там, но всё это его тоже сейчас не интересует. Рюзаки занят — таращится в экран ноутбука, и Лайт не сомневается, что ему уже поступила какая-то информация по смертям от сердечного приступа. Обычно они не мешают друг другу, когда работают — Лайта раздражает, если его отвлекают, и сам он не видит смысла лезть к Рюзаки и прерывать его стремительную постройку логических цепочек и лабиринтов из доводов и антитез. Кажется, он может сидеть вот так, в своей излюбленной позе, в обнимку с ноутбуком, в любом месте и в любой ситуации — хоть в разгар апокалипсиса, прямо на токийских руинах. Или на чьих-нибудь похоронах. Или при землетрясении.

Он берёт со стола пульт и выключает надоедливый телевизор; как только Рюзаки выносит этот непрестанный фоновый шум и непрекращающийся поток нефильтруемой информации? Лайт любит тишину. Вернув пульт на место, он придвигается к Рюзаки, упирается рукой в диван. В экран ноутбука он не смотрит — Рюзаки скажет, если получит какую-то стоящую информацию. Как минимум ради того, чтобы посмотреть на реакцию Лайта и понять, не причастен ли он к этому, хотя и сам прекрасно знает, что — не причастен. По крайней мере, с этим делом, если это — дело, в отношении Лайта не должно возникнуть сложностей. Ему просто не сдалось убивать каких-то студентов, на которых он чихать хотел. если бы он был Кирой, он бы действительно начал с чего-то масштабного, возвестил бы о своём триумфальном возвращении весь мир. А это — разве похоже на триумф?

— Отец приедет к девяти, — говорит он будничным тоном, словно спрашивает, какой пирог купить в магазине и в каком количестве. Ладонь свободной руки заползает под футболку, оглаживает выступающие рёбра, скользит выше. Он не собирается мешать. Ему и самому интересно, что Рюзаки способен нарыть за такой короткий срок, и что вообще произошло, откуда вылез этот недо-Кира, и не случайности ли всё это либо не банальные ли убийства каким-нибудь странным ядом или токсином. И впиваясь зубами в обтянутое тканью плечо Рюзаки он всё ещё не собирается мешать. Он не думает о том, что почувствовал бы, нарушь Рюзаки своё обещание — они закрыли тему, и всё это уже не важно. Да и что можно чувствовать? Только удовлетворение от того, что сам продержался дольше и от того, что Рюзаки окончательно стал для него слишком банален и предсказуем.

Подпись автора

[хронология]

+1

16

Пожалуй, L чувствует нечто схожее с разочарованием: Лайт слишком хорошо держит себя в руках, он это знал, мимолётного удивления для L недостаточно, а заинтересованности в нём самом было слишком мало, чтобы не переключиться на более актуальные вещи. Более правильные вещи.

L подтягивает ногу, принимая привычную позу, и пролистывает файл за файлом, бегло считывая информацию. Весь мир сужается до экрана монитора, фоновый шум телевизора затихает, голос Лайта — приглушённым, но тоже не отвлекает — точно так же не отвлекает дождь за окном, — скорее наоборот. L нравится слушать Лайта — когда он озвучивает собственные догадки; нравится прослеживать в каком направлении мыслит, какие детали замечает, а что упускает. Нравится, когда мыслят они — в одном направлении. L не думает, что ему нравится голос Лайта, потому что нет смысла акцентировать внимание на том, что не несёт за собой никакого смысла. Потому что, когда L погружается в работу — с головой уходит в себя, замирая на пограничье и зависая в прострации; находясь здесь и далеко от происходящего вокруг одновременно.

L подносит большой палец к губам и вот сейчас — по-настоящему чувствует разочарование.

«Ямаки Акито. 21 год. 3 курс».

Мать погибла в автокатастрофе, когда ей было шесть лет. Отец работает на не высокооплачиваемой должности; на данный момент находится в центральной больнице: переутомление. В школе друзей у неё не было, в университете подвергалась травле, из-за чего её оценки упали и она была отчислена девять дней назад. Таких историй тысячи в Японии. Пятеро погибших из числа тех, кто издевался над ней. Ещё четверо — лучшие в потоке. Последние двое — куратор и преподаватель физкультуры. Слишком явная связь.

Или всё настолько очевидно просто, или кто-то хочет, чтобы все подозрения приводили именно к ней.

L плечом чувствует близость Лайта, но никак на это не реагирует, лишь отстранённо думает, что это — лишнее. Не обязательно быть настолько рядом, если интересно, что есть по этому делу — он в любом случае сказал бы, но говорить это ему кажется глупым: подобную связь заметит даже самый заурядный ум. Скучно, совсем не похоже на Киру. Это только в очередной раз подтверждает, что Лайт никак не может быть замешан в этих смертях — L даже представить не может, чтобы тому в голову пришло бы устраивать столь незамысловатое представление.

Прикосновение ладони к коже настолько неожиданно, что заставляет сбиться с потока мыслей — отвлекает, обжигает, — и L сам не замечает, как задерживает дыхание; кусает ноготь. Он только сейчас понимает, что так и не ответил на замечание Лайта, просто не посчитал нужным, отфильтровал.

— Да. Хорошо. — Отсранённо отзывается, не поворачивая головы и никак не комментируя происходящее. Мстит за его выходку? Или просто провоцирует? Должен ли L как-то отреагировать на это? Решает, что нет. Если бы было что-то важное, то не требовалось бы подобных жестов со стороны Лайта. Если было бы что-то важное — Лайт сказал бы. О том, что Лайт был настроен на что-то большее ничего не говорило до этого, а значит в эту сторону даже думать не имеет смысла. Если так он хочет отвлечь его, то этого недостаточно. L переключает внимание от ощущения тепла чужой руки, возвращая мысли обратно к прерванной цепочке.

Всегда можно сказать, что так Кира просто хочет отвести подозрения от себя, но тот никогда не пытался скрывать себя от мира. Но тот — сделал всё, чтобы мир услышал о нём, говорил о нём; боялся его и преклонялся перед ним. L может понять осторожность с его стороны, но куда вероятнее, что его возвращение было бы перфомансом, который заставил бы весь мир содрогнуться снова. И уж тем более, он не стал бы выбирать, даже будучи осторожным, подобный сценарий — это попросту не имело смысла.

— Это не Кира, — начинает он, констатируя и без того очевидное и скрывая досаду: L знает, что чувствовать подобное неправильно; знает, но ничего не может с собой поделать, потому что призрак так и остался призраком, а на это дело он бы никогда не обратил внимание, если бы не одна деталь, — однако, всё ещё есть вариант, что причина смертей в тетради.  — Он протягивает руку и стучит ногтём по монитору, указывая на открытое досье Ямаки Акито: — Необходимо... — обрывается, не заканчивая предложение, когда болью простреливает плечо; рука вздрагивает, мышцы напрягаются и он сжимает пальцы второй руки на колене, сам того не замечая.

— Это было больно, — говорит, тем не менее, столь же ровно, не пропуская в голос лишних эмоций и не думая о том, что вместе с болью — огнём по венам и в лёгких; не думает и о том, что подобная реакция на боль не совсем нормальна. Говорит и наконец смотрит на него из-под растрёпанной чёлки; приподнимает второе плечо и склоняет голову к нему.

— Необходимо допросить её и её отца, — продолжает прошлую мысль, которую ему не дали закончить, как ни в чём не бывало, —  поговорить с сокурсниками. Над ней издевались, недавно была отчислена. — L озвучивает основное, остальное они и сами могут узнать. L чувствует досаду, потому что это настолько просто, что — глупо. L поджимает пальцы на ногах — он чувствует, как организм реагирует на прикосновения Лайта, а укус на плече пульсирует. По сценарию Лайт сейчас должен сказать: «Понятно, на Киру и правда не похоже», — отстраниться и заняться своими делами.

Подпись автора

AU:
Inside the Fire [BNHA]
Пранк вышел из под контроля [BNHA]


BREAKING THE SILENCE [BNHA]

Личная тема:
— элегантный бомж-алкоголик;

Фэндомка, сюжет каста:
даби вынеси мусор

+1


Вы здесь » Nowhǝɹǝ[cross] » [no where] » Раньше в твоих глазах отражались костры [Death Note]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно