no
up
down
no

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » 'cause we’re alright now


'cause we’re alright now

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

rafe1 & nate2 & angry chinese & COVID-19
https://i.imgur.com/pMqB4mA.png

'cause we’re alright now
• • • • • • • • • •
take my aggression as a gift to show us what we need to change
the thoughts we need to rearrange

+2

2

[indent]— Нейт, да ты с ума сошел?!

[indent]Нейт жадно, рвано хватает воздух и чувствует, как легкие, промоченные соленой водой, обжигает. Он оглядывается загнанно, лихорадочно соображая, есть ли еще спасение из этой огненной западни, умудряющейся еще угрожать стать им подводной могилой, и, коротко взглянув на брата, мотает головой. Он не объясняет, почему не может поступить иначе, а просто ныряет.

[indent]— Здесь все сейчас взлетит на воздух!

[indent]Но Нейт уже не слышит, как Сэм надрывает глотку, помогая огню сожрать остатки драгоценного для них кислорода, потому что слова сжирает толща воды, а перед глазами только мутный блеск золота вперемешку с огненными всполохами, играющими над водой. И, наверно, это было бы даже красиво, если бы у Нейта не ныли раны по всему телу, не выкручивало легкие, не рвало болью повидавшие некоторое дерьмо ребра и не пульсировала в висках кровь, мешающаяся с мыслью о том, что он не успеет.

[indent]О том, что ответа на вопрос зачем? у него нет, Нейт не задумывается. Он просто пытается высмотреть в мутной воде чужой темный силуэт, не думая головой, а действуя скорее на инстинктах. Он не хочет, чтобы Рэйф, выпивший им столько крови и столько натворивший, остался здесь, вместе с этими сокровищами, которых так жаждал.
[indent]Он не хочет, чтобы для Рэйфа все кончилось так, потому что все еще надеется, что огонек осознания посреди пламени ярости ему не показался.
[indent]Он хочет дать ему последний шанс прекрасно зная, что сам Рэйф никогда бы этого не сделал. Но вместе с тем он знает, что Рэйф виноват в этом лишь отчасти.

[indent]Когда Нейт сжимает пальцы на исполосованной им же темной футболке, о стоимости которой сейчас вообще нет времени задумываться, он уверен, что ему придется пожалеть об этом поступке еще не раз, не два и даже не три, но он, отталкиваясь от твердого пола, удобнее перехватывает Адлера поперек груди и тащит за собой.
[indent]Пусть он пожалеет, но по крайней мере он будет жалеть о том, что сделал, а не о том, чего не сделал.
___________________________

[indent]— Не знаю, кто этот Джон Грэхэм, но его медицинская страховка отлично покрывает наши последние приключения, — Нейт фыркает в трубку, удобнее зажимая ее между плечом и ухом, и с интересом разглядывает паспорт, переданный ему Салли через какую-то сердобольную медсестру, не гнушающуюся, впрочем, попросить за свою помощь пару десятков долларов.

[indent]— Надеюсь ты быстро выучишь свое новое имя на ближайшие несколько недель, Джон, — голос Салли, привычно жующего сигару, в трубке звучит бодро и даже весело, особенно для человека, который чуть не лишился день назад своего обожаемого самолета, — Мне звонить тебе каждые два часа и проверять, откликаешься ты на Джона или нет?

[indent]— Знаешь, все было бы проще, если бы ты заморочился с именем чуть больше. Джон? Серьезно? — Нейт спускает ноги с постели, касаясь ступнями пола, и немного неловко из-за сковывающего движения лангета встает, едва сдержав желание сначала потянуться, а после — почесать зудящую под повязкой кожу, не находя себе места и машинально тихл проворчав, — Блин, лангет современнее гипса, говорили они, никакого дискомфорта, говорили они.

[indent]— Что ты там бормочешь? — Салли совершенно по-старчески кряхтит, очевидно выбираясь из своего удобного кресла; откуда-то с заднего плана раздается недовольное чем там Дрейк опять недоволен?! если бы он знал, сколько эти документы стоили..!.

[indent]Нейт торопится заглушить самую цензурную отповедь в своей жизни:

[indent]— Ничего. Передай Чарли, что если я американец, это еще не значит, что меня обязательно должны звать Джон в девятнадцати из двадцати моих паспортов, — Нейт усмехается, качнув головой, перехватывает здоровой рукой телефон, чуть не свалившийся с плеча, когда он потянулся открыть дверь палаты, и продолжает, — Но вообще, спасибо. Серьезно. Когда я отсюда выберусь, с м...

[indent]Фразу он закончить не успевает, потому что в коридоре, куда он только что распахнул дверь, некто в белом халате, что очевидно относило его к высшей здесь касте докторов, негромко, но совершенно отчетливо, глядя на медицинский планшет, с каким эти добрые мужчины и женщины обычно приходили сказать, будете вы жить или нет, произнес мистер Адлер.

[indent]Конечно, Адлер в мире не один. Адлер вообще очень распространенная фамилия, и Нейт не понимает, почему его, взрослого, разумного — вроде как — человека пригвоздил к полу набор звуков, который для него должен значит не больше, чем просто пшик. Он не понимает, почему пальцы на телефоне сжимаются крепче, а сам он, опустив руку, торопливо шагает к говорившим, словно надеясь услышать что-то еще.

[indent]— ...Нейт..?

[indent]Услышать бы хоть что-то еще.

[indent]— ...палате 149...

— ...если бы ты только знал, как я ненавижу тебя, Дрейк!

[indent]— ...Дрейк!

[indent]— Черт, — он выдыхает, мотнув головой, и часто моргает, поднося трубку обратно к уху, тут же морщась от потока отборного английского недовольства с той стороны, терпеливо пережидает тираду Каттера и выдыхает, — Извини, задумался. Слушай, я вам перезвоню. скажи Салли, чтобы слишком много не курил, а то его точно добьет никотин, а не старость или мы с Сэмом.

[indent]А потом он вешает трубку, оборачивается на дверь своей палаты, читает на ней 147 и как-то нервно, совсем не весело, коротко смеется. Не то что он сильно удивится, если он окажется прав, но даже для бессердечной Судьбы, любящей шутить также грязно, как матрос дальнего плавания или Салли после бутылки скотча, это было бы слишком.
[indent]Но не проверить он не мог. Не мог, хотя и обещал себе забыть, выбросить из головы этого человека, едва не убившего его — дважды — и его брата — тоже вроде как дважды, а то и трижды.
[indent]Обещать и жениться, впрочем, не одно и то же. И, в конце концов, он просто посмотрит. Можно даже не говорить ничего, да и врачи вроде говорили что-то о сложном состоянии пациента, что бы это, блин, ни значило.

[indent]Дверь в палату 149 он открывает уже не думая в принципе — просто крутит ручку здоровой рукой и медленно выдыхает, шагая внутрь, закрывая за собой дверь с решительностью человека, шагнувшего в клетку ко льву и захлопнувшего единственный путь к отступлению.

+2

3

Рэйфу снится как он тонет ночью, и как сгорает днем. Кожу, мясо и кости пламя превращает в угли медленно, плавит методично и усердно, злорадствуя. Белые пузыри ожогов лопаются, открывая взгляду красное нутро — потом и оно сгинет в огне, а кости перетрутся в порошок. Глотку сдавливает, воздух уходит большими трясущимися пузырями к поверхности, он дышит водой и солью, позволяя ей заполнить легкие и желудок, и утянуть на дно. Он никогда не пытается выплыть, никогда не пытается закричать и сбить огонь с кожи, вспыхнувшей, точно бумага. И проснуться он не может, потому как на больничной койке лежит неподвижно, даже глазами под веками не дергая.

Так собственное тело становится ловушкой, в который раз.

Ушибы, раны и переломы не дают подняться на ноги. Седативные отбирают способность выражать хоть что-то кроме безразличия, запирая все остальное на замок. У всех ведь есть страх, когда перед операцией кажется, будто наркоз не подействует и чувства не отключаться, каждый мазок скальпеля по внутренностям будет отдаваться нестерпимой, настоящей болью, а всем будет видеться лишь беспробудный сон. Одна надежда — когда все закончится, вроде как, агония должна забыться.

Но Рэйф не забывал. Дело было даже не столько в цепях, предписаниями врачей, на него наложенных, сколько в его хрупких костях и несокращающихся мышцах. Казалось, это место, этот госпиталь, все делал таким — слабым. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь линзу окна и рассеянные немного полупрозрачными легкими занавесками, никогда не грели. Разговоры за дверью никогда не становились громкими настолько, чтобы разобрать слова. Суета оставалась где-то далеко, а дверь в палату больше походила на дверь в камеру, ножом отрубившей ему любую связь внешним миром. Адлер мог часами лежать в ожидании, что дверь откроется или исчезнет вовсе и жизнь тут же затопит палату до самого потолка, ворвется шумным неутомимым потоком, поставит на ноги и унесет вместе с отливом.

Ему тяжело открывать глаза, тяжело просыпаться под щебетание птиц за окном, как тяжело было бы птице, что заперта в клетке, смотреть на них, свободных, и слушать их радостные заливистые трели. Поэтому Рэйф еще долго лежит в темноте, не поднимая век, пока его заставляет все-таки открыть глаза чей-то пристальный взгляд. А он даже не слышал, как открылась дверь. Адлер нехотя коситься вправо и какое-то время молчит, думает, что таблетки его наконец-то доконали и, кроме нежеланной сонливости и постыдной скованности, начали приносить с собой галлюцинации. Он моргает раз. Два. Силуэт четкости не теряет. Но сам факт до сих пор кажется безумным. И хочется верить, что Нейт не стоял в дверях добрых несколько минут, пока он спал. Это для Рэйфа все равно, что мягкое брюхо под острые когти поставить. Однако у него получается хоть немного, но собрать мысли, осколками вонзившиеся в разум, в кучку.

— Посетитель, — произносит так громко, как только может, задушено, и кашляет хрипло, потому как грудь болью такой стягивает, что кажется, будто грудная клетка схлопнулась и ребра повпивались остриями своими во внутренности. Он, конечно, делает вид, будто всего лишь горло прочищает, не забыв повыше вздернуть горделиво подбородок. На лице проскакивает удивление. Искреннее, но лишь на долю секунды, прежде чем оно меняется на наигранное и саркастичное, когда он раскрывает странного цвета глаза слишком широко, а губы сухие и болезненные кривит в ухмылке. Он смотрит на Нейта так, как будто это Дрейк, а не он лежит переломанный и жалкий. Как будто все еще имеет право взирать на него свысока.

В чужих глазах читается замешательство и нерешительность. Рэйф шире растягивает ухмылку. Сказка старая, как мир. Нейт думает: бежать или остаться, но судя по тому, что он дождался его пробуждения и даже позволил слово вставить, а не хлопнул дверью с обратной стороны сразу, свой выбор он уже сделал. Адлер разочарованно качает головой и приподнимается неловко на локте, в сгиб которого не была ввинчена трубка с иглой.

Он знает, как заставить его передумать мгновенно, как выкрутить чужие эмоции до боли так, что уши звоном заложит, а дверь все-таки закроется, оставив его наедине с ненужной победой. Странно, как он гордился этой своей способностью — выигрывать любую перепалку до того, как она начнется, едва лишь обнажив клыки, и успев укусить сильно и больно до того, как Нейт успеет сбежать. Во всяком случае, Адлер всегда убежал себя, что это — победа, а не поражение. Противник сдается и отступает, не сделав ни единого выпада — это ли не повод для гордости? Тогда почему на корне языка оседает какая-то непонятная горечь, а в горле застревает мерзкий ком, что не сглотнуть со слюной?

Это не сожаление. Рэйф Адлер вообще ни о чем не жалел в своей жизни. Он просто шел дальше, никогда не оглядываясь на пепел мостов, что сжег. Жизнь научила его бить первым, не дожидаясь, пока ударят его. Рэйфа Адлера никто не оставил в дураках, потому что он первым рвал все связи, первым обманывал, первым нарушал условия договора. Но одного взгляда на Нейта хватает, чтобы в мозг могильным прожорливым червем закралась мысль о том, что он не должен был выжить тогда. Его место под тяжестью собственной жадности на дне океана. Его место в негасимом огне собственной зависти, вечно кормящимся его плотью.

— Можешь сесть, раз уж пришел, — он кивает на стул рядом с его больничной койкой, куда обычно садились только врачи, для того чтобы еще раз рассказать ему об его состоянии или прочитать нотацию о том, что ему следует делать, а что нет. Рэйф, впрочем, не понимал их сложного языка по большей части, да и не хотел. Он и без них знал, как все хреново. Реже приходили люди в деловых костюмах, и разговоры вели о совершенно других ранах и переломах, которые лечить придется ему самому.

Взгляд скользит по больничной одежде, по черному фиксатору на руке. Он поначалу и не замечает всего этого. Разве что думает указать язвительно на отсутствие пакета с апельсинами в чужих руках и разразиться хриплым смешком, уколоть хоть как-то, но осекается, и заново откидывается спиной на жесткую больничную подушку, обращая пустой взгляд куда-то в невидимую точку перед собой.

+2

4

[indent]Нейт делает глубокий вдох и думает, что, возможно, идея проверить пациента палаты 149 была не самой гениальной в его жизни. Таких вообще было много, но, глядя на чужое бледное лицо, сухие губы и полное отсутствие надменности, позволяющей так легко злиться на Рэйфа, не испытывая почти по этому поводу угрызений совести, и обилие капельниц, словно частоколом вскинувшихся у постели, Нейт с легкостью относит эту идею по отвратительность куда-то между посещением клетки со львом и погружением в Марианскую впадину без батискафа.
[indent]По крайней мере, внутренности на секунду выкручивает также, а сердце — неприятно сжимает в кулаке подсознательный, совершенно необъяснимый страх.
[indent]И точно также он не может от этой отказаться, глядя на Рэйфа и не пытаясь даже из этой клетки с прутьями-капельницами сбежать, лишь нерешительно сжимая пальцы на ручке двери позади себя, словно убеждая себя, что у него ещё есть путь к отступлению.
[indent]Хотя, конечно же, его не было. Иначе, повинуясь своей воровской натуре, он бы сбежал.

[indent]Потом, к счастью, Рэйф открывает сначала глаза, а дальше и рот, и жить как-то становится сразу легче. И злиться — тоже.
[indent]Но не то что, если честно, очень.

[indent]Прежде чем действительно сделать шаг к одинокому стулу возле постели и, удобнее пододвинув его, опуститься на негостеприимное прохладное сиденье из жесткого пластика, напоминающее чем-то те кресла, что прикручивали к старым вагонам метрополитена, трещащим, словно бочки с гвоздями, Нейт несколько секунд ещё колеблется.
[indent]А после сдаётся и делает, как хочет Рэйф. Делает, потому что, в общем-то, за этим он и шёл: чтобы остаться. Если получится. Другое дело, что Нейт не был уверен, что Рэйф будет за. Знание же обратного — и отсутствие тяжёлых предметов, полетевших в его сторону, — немного укрепляло боевой дух.

[indent]— Твоё личное разрешение освобождает меня от необходимости перед посещением записаться за три месяца и получить одобрение в письменной форме? — Нейт привычно трещит без умолку, неловко ерзает на стуле, встречаясь взглядом с чужими безразличными, холодными глазами, и нервно, коротко усмехается, ощущая себя так, словно добровольно вышел на плаху, тут же пряча этот иррациональный ужас за очередной порцией болтовни, — Или это коварный план, как скормить меня свои адвокатам на завтрак?

[indent]— А, может, тебе стоит перестать нести бред.
[indent]Но это, впрочем, неточно. Как неточно и то, что Рэйф не не против его видеть. Глядя в чужое лицо, Нейт начинает думать, что ему, быть может, просто безразлично. Он уже когда-то видел Адлера таким: спокойным, холодным, не воспринимающим мир вокруг себя никак, кроме как скучной декорацией.
[indent]Непроизвольно у Нейта сжимается сердце и начинает тянуть где-то под лопатками. Снова.
[indent]Снова они, кажется, где-то там, где давным давно, как ему казалось, закончили, только вокруг не так холодно и грязь заброшенного собора сменилась хирургической чистотой больничной палаты.
[indent]Снова Нейт думает, правильно ли он поступил, перешагнув порог. Но при этом — не задумывается, правильно ли поступил, спасая Рэйфа, тут же успокаивая себя тем, что хоть в чем-то в своей жизни, пожалуй, точно уверен.

[indent]— Не знал, что ты еще в больнице, — слова срываются с губ как-то сами собой, без особого его участия, и чисто для того, чтобы заполнить повисшее в палате молчание, от которого у Нейта по позвоночнику поползли какие-то неприятные липкие мурашки, снова и снова напоминающие ему, как у него внутри все сворачивалось при виде Рэйфа на новых таблетках, которые психотерапевт выписал ему после смерти его матери и которые со временем тот бросил принимать; тихо выдыхая, Нейт еще думает, что неизвестно, что было тогда хуже: Рэйф спокойный, как ископаемый мамонт, или же Рэйф с улетевшей в теплые края кукушкой, срывающийся по поводу и без.
[indent]Говоря откровенно, правильный ответ на это вряд ли существовал, потому что все из этого было откровенно плохо. Плохо по той причине, что Нейту нравился Рэйф. А когда тебе кто-то нравится, ты не хочешь смотреть, как он страдает.
[indent]Или умирает.
[indent]Интересно, значит ли, что Адлер ему все еще нравится? После всего того дерьма, через которое ему из-за него пришлось пройти? И если да, то не пора ли ему самому попросить у местных мозгоправов таблетки для собственной головы.

[indent]Нейт еще думает сказать, я рад, что ты не умер или а чего ты тут так долго?, но вовремя прикусывает язык. Что-то ему подсказывало, что проблем у него хватит и от уже наговоренного.  Или, быть может, ему хотелось в это верить. Хотелось, чтобы Рэйф с ним просто поговорил.
[indent]Возможно, это сделало бы все проще. Или, на крайний случай, дало бы причину уйти.

+2

5

Рэйфу не хочется смотреть, но надежда на то, что дверь открыл сквозняк, а его все еще неокрепшее после сна сознание просто сыграло в нем злую шутку, явив призрак, умерла вместе с тем, как Адлер почувствовал всей своей левой стороной: щекой и оголенной до плеча рукой, как колыхнулся теплый застоявшийся воздух рядом и скрипнул стул под чужим совсем не призрачным весом.

Нейта бесполезно спрашивать “зачем?”. Ответа он и сам наверняка не знает, а вопрос просто поставит его в тупик, заставит перейти на этот неловко-шутливый его тон. Каким он разговаривает прямо сейчас, неся какую-то чепуху, часть которой Рэйф не разбирает, что, впрочем, необязательно, но он хмурит брови напряженно, пытаясь услышать и взгляда все еще не поворачивая. Нейт — просто расплывчатое пятно на периферии его зрения. Пусть таковым и остается. Так его легче воспринимать, нежели встретится с ним взглядом, а за одно и с полнотой и реальностью его образа.

Адлер предпочитает сделать вид, что не слышал и не отвечать, и соврать только наполовину. Все-таки попытку разобраться он предпринял, даже зная, что мало чего полезного для себя почерпнет. Может ему хотелось ответить как-то колко в отместку, а может и просто послушать чей-то голос, отличный по тембру и тону от того, что был у его лечащего врача. Глаза закрываются сами, налившись не пойми откуда взявшейся усталостью. Как будто разговор его вымотал, не успев еще толком начаться. Он бы провалился обратно в сон, если бы неприятная нервозная тошнота не скручивала бы его живот, волнительной болью отдаваясь в висках, и плечи его потому не опадают, и голову потому он держит прямо.

Но следующую фразу он слышит, и пальцы сами сжимаются на простынях, комкая и уродуя идеально выглаженную стерильную больничную ткань, в то время как лицо его остается бесстрастным, но заметно вытягивается, как и всегда, когда ему требуется скрыть какую-то эмоцию, норовившую прорваться, свести мускулы и спутать все планы. Рэйфу нравится думать, что хоть что-то в своей жизни он еще контролирует. Даже сейчас, когда, казалось бы, поезд уже сошел с рельс и несся прямо на него.

Адлер моргает неуверенно, рыщет глазами по комнате неспешно, как будто забыл, где его собеседник, но и рад был бы, если бы никакого собеседника у него больше не было.

Вы не вылечитесь, если сами того не захотите. Так говорил доктор в нос, поправляя пальцем указательным очки на переносице.

И Рэйф готов был признать, что не хотел ни панацеи, ни плацебо. Его раны заживали. И открывались снова. Раз за разом. Иногда грудь стягивало от переизбытка воздуха в легких, готовых вот-вот разорваться, лопнуть с комичным звуком воздушного шарика, и вместо дыхания изо рта вырывались лишь хрипы. Иногда он просыпался утром щекой на буром подсохшем пятне крови, которая снова пропитала собой всю повязку. Ему не хотелось исцеления, не хотелось уходить отсюда, только если вперед ногами и с биркой на пальце, в морг, когда вся кровь из него наконец вытечет вместе с назойливыми мыслями, от которых его скручивало в узел тугой.

Раньше Рэйф бы ответил, непременно с широкой ухмылкой на губах: тебе спасибо, за то, что я все еще тут.

Сейчас он отвечает:

— Как видишь.

Коротко, хрипло немного, безразлично пожав плечами, в то же время лихорадочно пытаясь подобрать слова, чтобы сказать что-то еще, но слов не было, а мыслей — туча. Но не одну из них озвучивать не следовало.

Мне следовало остаться там. Сгореть или утонуть — неважно. Но мне кажется, что ты что-то сломал в этой нашей истории, вытащив меня. И теперь везде хаос. Секундная стрелка бежит в обратную сторону. Я даже не знаю, сколько я тут. И который раз мы ведем этот разговор.

Тишина мягкая, как вельвет, в ней даже дыхание свое и чужое теряются, и Рэйфу, с одной стороны, хочется ее разорвать, но как только он ее касается, зарываясь пальцами и наматывая на кулак, ее становится жалко. И он невольно понимает, почему Дрейку в глаза не смотрит. Не хочет увидеть эту самую проклятую жалость. Она опасна и часто вызвана лишь нежеланием созерцать чужие страдания, чугунным шаром прикованные страдающим к лодыжке. Лишь бы сбросить, лишь бы отвернуться и не видеть. Рэйф отворачивается к окну. Действительно: сколько уже его мир ограничивался дрожащими под весом маленьких юрких птичек ветвями деревьев?

— Вытащи меня отсюда, будь добр, — звучит совсем неучтиво и совсем не как просьба, но Рэйф по-другому не умеет. Да и надо было, наверное, перед этим сказать что-то еще, но духу как-то не хватает. И Адлер уже подымается на локтях, выдергивает из вены капельницу, тянется за пачкой сигарет и косится в сторону шкафа, где покоилось его пальто. Он почему-то уверен, что Нейт ему не откажет. Хотя бы потому, что Дрейк остался. И Адлер его добродушностью в который раз пользуется.

+2

6

[indent]Нейт смотрит на безучастное лицо Рэйфа, на его пустые глаза с блуждающим по палате взглядом и думает о том, что его это пугает. Он вспоминает чужую горячую ярость, пылающую ярче пламени, лижущего внутренности старинного пиратского корабля, идущего ко дну, вспоминает злость, вспоминает отчаяние, и понимает, что даже это было не так страшно, как отрешенность и безразличие, ледяной тучей повисшее в палате сейчас. Он вспоминает чужую хитрую усмешку, чужие угрозы, шутливые или нет, чужой голос, так отличный от сухого, едва слышного шепота сейчас, и не может понять, почему вообще сидит и сравнивает то тогда и это сейчас. Он вспоминает все, что было, и отчаянно хочет, чтобы это вернулось, сменило реальность и вернуло вещи на свои места, сделало все так, как должно быть, как правильно, даже если это, черт возьми, полный бред.
[indent]Нейт отдает себе отчет, что это чистейшее безумие, импульсивное желание просто вернуть все, как было, попытка не чувствовать вины, который за ним быть и не должно. Он смотрит на Рэйфа снова, думает, что вот сейчас его отпустит, вот сейчас чужое состояние станет ему безразлично и он перестанет корить себя за все, за что только можно корить перед этим человеком, целиком и полностью самим виноватым в своих проблемах, но проходит секунда молчания, другая, а ничего не меняется.
[indent]Нейт вспоминает, как Салли всегда говорил: ты сначала делаешь, Нейт, а потом думаешь. Вспоминает и пытается убедить себя, что ну сейчас-то он умнее, сейчас он переболел этим бесконечным юношеским максимализмом и беспечностью.
[indent]А потом Рэйф смотрит на него снова и Нейт бросает все попытки хоть в чем-то себя оправдать. Бросает, потому что оправдывать себя не в чем: он не изменился, ни на грамм, и сколько бы лет ни прошло — не изменится. И сколько бы лет ни прошло, он будет испытывать перед Рэйфом хоть и призрачную, хоть и крошечную, но все-таки вину, ведь так легко говорить себе если бы, когда есть хоть единая мысль о собственной неправоте.

[indent]Если бы они не познакомились, был ли он сейчас тем, кто есть?

[indent]Если бы он был внимательнее к Рэйфу, оказались бы они на корабле Эвери в огне, дышащие гарью лишь бы не захлебнуться?

[indent]Если бы он оставил все как есть, если бы не нырнул обратно, было ли бы ему проще или сложнее?

[indent]Если бы он ничего не испытывал к человеку перед собой, сидел ли бы он на этом неудобном, как пыточное кресло испанской Инквизиции, больничном стуле?

[indent]Ни одного ответа у Нейта нет, зато есть сплошная неопределенность, словно он в очередной раз в самом начале поисков чего-то давным давно потерянного человечеством в бесконечных, пыльных слоях истории, и все, что у него есть — это собственная чуйка, предположения, догадки и тонкие, как английский юмор Чарли, намеки Вселенной. Вот только обычно это ему нравилось, а сейчас, чувствуя лишь неуверенность, будто стоя на зыбучих песках, Нейт чувствовал лишь нервозность, с какой жизнь частенько подгоняла его принимать решения. Чувство, если честно, настолько же приятное, как нападение пчелиного роя.
[indent]Но, к счастью, больничная койка под зашевелившимся вдруг Рэйфом скрипит, и Нейт приходит в себя, вскидываясь и подаваясь вперед в тот момент, когда Адлер почти соскакивает с койки с резвостью тысячелетней мумии, пытающейся вылезти из саркофага.

[indent]— Стой, что..? — он растерянно моргает, приподнимаясь со стула, нависая над Рэйфом и торопливо помотав головой, ощущая себя последним идиотом, — Нет, не думаю, что тебя просто так тут держат... и господи, откуда у тебя сигареты? Новые легкие тоже сейчас продаются? И какая рыночная стоимость?

[indent]Хотя почему только ощущает?

[indent]А потом Нейт машинально сжимает пальцы на чужом плече в просторной, пахнущей больницей, футболке, сглатывает, встречаясь взглядом с ледяными, пустыми глазами, и тяжело выдыхает. И кого он только обманывает?

[indent]— Надеюсь в этой больнице не сажают в какой-нибудь карцер за несоблюдение постельного режима, — он ругает сам себя, когда подхватывает Рэйфа под локоть, помогая ему подняться, а после смотрит туда же, куда и Адлер, на шкаф, черт пойми зачем нужны в палате, из которой тебя все равно не выпустят иначе, кроме как либо ногами вперед, либо в больничной робе, — А за пособничество не лишают картофельного пудинга. Он же такое объедение! — он все еще ерничает, а сам уже, оставив Рэйфа у постели, вытаскивает пальто, стягивает его с вешалки и перебрасывает через плечо больной руки, все равно пока бесполезной, и прячем под пальто гипс.

[indent]— Ну ты же мне подыграешь, если что? Ну, вроде как знаешь, скажешь, что я друг семьи и на меня не обязательно спускать охрану? — он тараторит, снова поддерживает Рэйфа и тянет его за собой, прочь из палаты.

[indent]Он все еще не знает, зачем это делает, почему потакает чужому желанию, и тем более по какой причине все еще рядом с этим человеком, но когда Нейт толкает дверь палаты, он почему-то не сомневается, что так будет правильно. Не в том смысле, что больному не помешает свежий воздух, тем более что по предписаниям врачей, краем уха услышанным до посещения, лишние телодвижения ему наоборот были противопоказаны, а в том, что возможно, это было что-то вроде шанса. Шанса что-то между ними починить. Или, если такова судьба, окончательно доломать, хотя, казалось бы, куда еще после нескольких попыток Рэйфа его убить.
[indent]И тем не менее, шансов Нейт не упускал. Как там говорил Эвери? Я человек удачи, и я поймаю свою за хвост? В целом, вроде как-то так.

[indent]— До дневного обхода еще осталось время, как насчет по чашке кофе?

[indent]Голос главврача отделения раздается впереди, за поворотом к лифту, и Нейт, машинально, чисто на инстинктах, разворачивается, словно и правда их авантюра с прогулкой могла быть приравнена к преступлению, и, будто так и надо, зашагал к выходу на лестницу.

[indent]— Так что там тебе твой лечащий врач говорил? Кардионагрузки в нашем возрасте — лучшее лекарство, ты знаешь? Мне Салли рассказывал, — он улыбается, как ни в чем не бывало, а после — отворачивается.

+2

7

Видя, как Нейт вдруг подскакивает с места, начинает суетиться и запинаться, на долю секунды Рэйф невольно и совершенно незаметно для себя улыбается — слабо, совсем неуместно. Он знает эту реакцию слишком хорошо, настолько, что, наверное, по одному тону чужого голоса может расшифровать каждую шутливую фразу, которой Дрейк обычно, как щитом, прикрывал истинные эмоции. Страх, волнение, обиду. На первый взгляд — Нейтан вообще ничего всерьез не воспринимает. А если покопаться, то окажется, что он слишком много всего принимает близко к сердцу.

Но взгляд у Адлера холодеет моментально, как только он вспоминает, сколько раз использовал это знание, чтобы сделать больно и добиться своего. Ему были отлично известны все прорехи в чужой броне. И он без сожаления бил по ним, лишь бы выиграть для своей воли еще одну неравную битву. Знал ли Нейт его слабые места? Наверняка. Даже если Рэйф стремился их никогда и никому не показывать. Но он никогда не чувствовал себя так, будто под ребра ему вогнали нож и провернули. Странно как все, что произошло в Новом Девоне теперь казалось ему заслуженным, как когда-то казались сокровища, которыми полнился трюм того злополучного корабля, а спасенная жизнь в миг обратилась наказанием.

Ему больше не хочется смотреть в синий омут глаз напротив и выискивать в огоньках, пляшущих волнительно на дне зрачков, намеки на смиренное прощение. Не хочется вслушиваться в каждое слово и надеться услышать хоть что-нибудь, что принесло бы долгожданный покой, успокоило бы сердце и освободило бы разум от стаи злых, словно плотоядные вороны, мыслей.

Ему это не нужно.

Все это время он пытался убедить себя в том, что ему все равно, и, казалось бы, вполне в этом преуспел, пока безвольно валялся на больничной койке, вставая только за тем чтобы пожрать или отлить. У него был выбор — или сожрать себя живьем, в попытке признать вину, или затолкать, закрыть это так глубоко, чтобы не вспоминать и не думать больше. Рэйф, конечно же, избрал путь наименьшего сопротивления, тот, где будет меньше боли. В итоге все это копилось в нем, искало выхода, а сейчас вскрылось, словно гнойный нарыв.

— В карты у диабетиков выиграл. А продается вообще все, но точную цифру я тебе назвать не смогу сейчас, — отзывается как можно равнодушнее, неуверенно касаясь босыми ногами холодного линолеума, и вслепую пытается нашарить больничные тапочки, чертыхается на выдохе, когда бок простреливает пульсирующая боль, а потом вдруг замечает чужую ладонь у себя на плече, точнее тепло, от нее исходящее и жадно впитываемое его кожей.

Рэйф хмурит брови, хочет дернутся и стряхнуть чужую руку, ведомый только импульсом, часто захлестывающим его сознание волной беспричинного гнева, хотя Адлеру никогда не составляло труда хоть одно обоснование да найти, но сейчас он давит клокочущую внутри злобу, сглатывает шумно, и мысленно просто умоляет Нейта убрать от него свои чертовы руки, или его просто вывернет прямо на дрейкову чистенькую больничную одежду. Пальцы подрагивают, но Нейт, кажется, не замечает. И хорошо, потому что у Рэйфа для него никакого объяснения нет.

Как ему не противно находиться с ним в одной комнате, дышать одним воздухом? Как ему, блять, хватает выдержки прикасаться вот так к человеку, который предал и хотел убить не единожды, ни разу ни о чем не пожалев?

Рэйфу от одной мысли комок к горлу подступал, будто не Нейт, а он сам травился собой же, как ядом. Он отвратителен — в этом правда. И ему непонятно было, каким образом Дрейк вообще его терпит, когда даже он сам уже был на грани.

Без помощи и сохранив достоинство, не согнувшись пополам от боли, с койки ему было не слезть, так что Адлер просто решает, что нужно это перетерпеть, всяко лучше, чем если бы Нейту пришлось соскребать его с пола, реши он оттолкнуть протянутую руку, и, уперев взгляд в пол и стиснув чуть ли не до скрипа челюсти, соскальзывает с белых простыней и более-менее твердо встает на ноги. А пока Нейт отходит к шкафу, чтобы достать из него пальто, находит обувку, привычно игнорируя чужую болтовню. Ответа от него никто и не ждет. Дрейк просто забивает эфир, чтобы ему самому не было так неловко, и Рэйф это отлично знает. Раньше он просто закрывал лицо ладонью, пока грудную клетку сотрясало от смеха, теперь боится и представить, чего ему и его телу будет стоить нечто подобное.

— Нет, сдам тебя в карцер и прослежу, чтобы тебя кормили только картофельным пудингом, — закатывает глаза, отмечая про себя, что к прикосновениям понемногу привыкает, опираясь снова на плечо Нейта. По крайней мере, ему не столь явно приходится переступать через себя, чтобы выдержать контакт. Если бы у Рэйфа в голосе еще присутствовала хоть какая-нибудь эмоциональная окраска, то вполне можно бы было сделать вид, что они и правда старые друзья, и не было между ними зияющей бездонной пропасти, с каждой секундой становившейся все больше.

Они выходят кое-как и Адлер сразу теряется в открывшимся пространстве коридоров и дверей соседних палат, в людях в белых халатах, носящихся, как ужаленные, и больных, снующих, словно сонные мухи, туда-сюда, как будто впервые понял, что за пределами его палаты еще целый мир. От вопроса, прозвучавшего в его сознании слишком громко, он крупно вздрагивает, но ничего не отвечает, а просто жмет плечами неопределенно. Кофе? На самом деле, было бы неплохо, но Рэйф просто не дает себе раскрыть рта.

Видя, как Нейт вдруг разворачивается в противоположную от лифтов сторону, Адлер сначала непонимающе вскидывает бровь, но до него быстро доходит, в чем проблема. Врачи его слушать не станут, и даже если бы у него при себе, как всегда, был жирная котлета наличных, все равно вернули бы в палату.

Улыбка, брошенная невзначай, сначала к месту приковывает, а потом заставляет нестись следом, забывая про боль и перескакивая через ступеньки, как будто за ними действительно отправился в погоню весь медицинский персонал.

— Говорил не ввязываться в сомнительные авантюры, — сбивчиво, чуть ли не по слогам произносит, незаметно для себя преодолевая очередной лестничный пролет, безуспешно пытаясь поспеть за Дрейком. Как и всегда. Вся его жизнь — погоня за ним. Заранее проигранная. Хотя иногда кажется, что достаточно просто руку протянуть, как сейчас, и можно будет коснуться ладонью чужой спины и сказать наконец: “ты водишь”.

На улице спокойно можно было находиться и в футболке, но Рэйф тот человек, который мерзнет под двумя одеялами, поэтому стоит стеклянным дверям выпустить их обоих наружу, как он сразу начинает ежится и кривить губы, мысленно проклиная холод, а после тянется неуверенно за пальто, все еще перекинутое через сломанную в очередном похождении руку Нейта. Впрочем, прохладному ветру он благодарен хотя бы за то, что он отвлекал его от навязчивых воспоминаний. Все это до одури ему напоминало времена, когда все, чего ему по-настоящему хотелось — это сбежать из своего привычного мира в мир Нейтана Дрейка.

+2

8

[indent]Нейту было свойственно легко прощать, словно ничего, с ним происходящее, его на самом деле и не касалось. Почему — нейт не задумывался, но спроси его об этом кто-нибудь, он, возможно, если вообще счел бы необходимым ответить, а не отшутиться, предположил, что это простая арифметика: как ты, так и к тебе. А учитывая, что он совсем не пай мальчик и много с кем поступил не лучшим образом, ему, пожалуй. просто хочется, чтобы и его грехи однажды простили просто так, по старой памяти, за то, что когда-то он не стал припоминать долги чужие.
[indent]Или, возможно, он все-таки отшутился бы, что память у него дырявая.

[indent]Глядя на Рэйфа, когда они оказываются слишком близко в дверном проеме, ведущем на пожарную лестницу, Нейт думает, что слово прощение, наверно, к этому человеку, пытавшемуся убить дорогих людей, предавшему, обманывавшему, манипулировавшему, делающему больно и совершенно этого не стыдящему, не применимо. А потом он вспоминает Калифорнию больше пятнадцати лет назад, вспоминает чужой звонкий смех, вспоминает искреннее тепло в глазах и в голосе, и не понимает, об одном и том же человеке он сейчас думает или это игра его воображения.
[indent]Он думает, какой их этих двух Рэйфов, оставшихся в его памяти, настоящий, какой тот, что останется в итоге, если сбросить шелуху маски богатенького мальчика или безумного искателя сокровищ, и тот ли это Рэйф, о котором Нейт хотел бы вспомнить добрым словом.
[indent]Он думает, что ничерта не знает ответа, и простая логика фактов, напоминающая о веселых рыжих пузырьках с совсем не веселыми белыми таблетками и чужих проблема, попытки осознания не облегчает.
[indent]А еще он думает, что, возможно, Рэйф все-таки заслуживает чего-то кроме страха и ненависти. Чего-то еще. И если это не прощение, то, быть может, о чужих грехах можно просто забыть? Идея не блестящая, конечно, но когда Нейт отличался другими, верно?

[indent]А потом, когда дверь за ними хлопает, они бросаются вниз по ступеням, как подростки, бегущие прочь от своры злых доберманов, будто бы врачи, если их застукают, не просто разгонят их по палатам и отчитают, а, например, запишут в программу добровольного донорства органов.
[indent]И в этот момент Нейт, сам не отдавая себе отчета, действительно обо всем забывает.
[indent]И ему это нравится.

[indent]Прохладный ветер улицы и приятный шум листвы в больничном парке возвращают Нейта в реальность с верностью ушата воды и неотвратимостью кулака в челюсть. Он невольно ежится в своей футболке, думает о том, что в следующий раз, чтобы не менять жаркие тропики на скучную среднюю полосу, нужно быть поосторожнее и не ломать всякие важные части тела, и послушно отдает Рэйфу его пальто, запоздало спохватываясь и отдергивая руку прочь, чтобы самому уже накинуть на чужие плечи пальто.
[indent]Поправляя плотную ткань, Нейт пытается понять, что он по этому поводу чувствует. Выясняется — ничего неприятного. И это... ему нравится. Или по крайней мере радует.

[indent]— Сомнительные авантюры? — Нейт тихо фыркает, поводя плечами, и замирает рядом с Рэйфом, неловко протягивая было ему руку, правда тут же отдергивая, не уверенный, что ему ее не сломают, — Тебе что, девяносто лет? Даже Салли еще не считает пробежку по лестнице авантюрой, а ему-то уж точно наверно как раз девяносто, — он усмехается и качает головой, быстро добавляя, — Ну или около того.

[indent]Нейт замолкает, ловя себя на том, что опять болтает, чтобы заполнить эфир, словно собираясь отыграть за все те несколько минут тишины, в которой они слетали по лестнице во двор, и снова неловко трет загривок, отводя взгляд. Он и сам понимает, насколько это глупо, сам понимает, что так от всей этой безумной попытки то ли порвать с прошлым, то ли исправить его ошибки, не будет никакого толка, однако другого плана у него все равно нет.
[indent]Так что все, что остается — действовать по обстановке. Впрочем, как обычно.
[indent]Тем более что когда нужно умных слов в его голове всегда было столько же, сколько и хороших, не ведущих к катастрофе идей. То есть, ноль.

[indent]— Так что... эм, — Нейт глупо мнётся, удивляясь, как порой сложно превратить простую, казалось бы, мысль в членораздельную речь, и поражаясь мысли о том, что разобраться в древней латыни для него было бы проще, чем в синтаксисе севере его английского, — Как твои... кхм, дела? Ты как-то подзадержался в больнице. У тебя все нормально?

[indent]И сам тут же отвечает себе, глядя в бледное, изможденное, уставшее лицо Рэйфа, лишенное лекарствами почти всех эмоций — нет, у него не все нормально. Не все нормально как тогда, в панамской тюрьме, когда отказ от таблеток довёл Адлера до срыва. Не все нормально, как в Шотландии, когда для Нейта их бурные и захватывающие отношения закончились не менее захватывающим дух полетом со скалы и ледяным безучастным взглядом светлых глаз. Не все нормально как на этом чертовом корабле Эвери, шедшем на дно, куда ему, черт возьми, и была дорога.
[indent]Нет, у Рэйфа ничего не было нормально. Он был болен, растоптан и, что самое страшное, очевидно безучастен к своей судьбе, как безучастны были пленные пираты в башне на каком-нибудь острове в ожидании казни.
[indent]Рэйф, судя по взгляду, тоже чего-то ждал. И не исключено, что это «что-то» Нейту совсем не понравится.

[indent]С другой стороны, кто он такой, чтобы мешать Рэйфу? Тот всегда считал, что каждый сам архитектор своей судьбы и кузнец своего счастья, а Нейт никогда с ним в этом не спорил. Так в чем проблема пустить все на самотёк и дать Рэйфу волю самому разобраться в происходящем, тем более что Нейт се ещё пытался убедить себя, что ничего этому человеку не должен?
[indent]Проблема, впрочем, была. Большая. Просто огромная. Проблема в том, что Нейт не умел быть безучастным. А безучастным к жизни Адлера — особенно.
[indent]Он пытался пятнадцать лет и думал, что получалось неплохо. А потом они встретились, и Нейт понял, что он снова врал всем вокруг и себе особенно.
[indent]Ничего у него не получалось.
[indent]Не получится и теперь. Так что лучше он просто смирится и продолжит упрямо биться рогами в ворота чужого безразличия.
[indent]Просто потому, что так нужно. Просто потому, что он так хочет.
[indent]Или, возможно, потому что они оба так хотят.

+2

9

Ощущение того, что прошлое — вот оно, ждет за поворотом, задерживается, воспаленной опухолью въедается в память, начинает болеть, заражать все вокруг ностальгией, каждый орган и каждую кость пропитывать ее ядом. То, что было все эти годы забытым бесконечно далеким сном, будто только вчера произошло. Между ними что-то произошло, Рэйф везет Нейта в аэропорт и пытается не думать о том, что ему придется возвращаться домой. Он бы остался в зале ожидания. И просто немного подождал.

Он смотрит на маленькую черноглазую птицу, ловко перепрыгивающую с одной голой ветви на другую и при этом радостно чирикающую. Сейчас она вспорхнет в небо и растворится в молочно-пасмурном мареве, где солнце — будто одинокий кусочек какого-нибудь экзотического фрукта, плавающего в белом йогурте. Он молчит слишком долго, так и застыв с не подпаленной сигаретой в зубах, потому что сердце все еще нещадно бьется о ребра, как дельфин-самоубийца о скалы, но боли, вроде бы, нет. Странно, в виске пульсирует — это кровь стучит, но мигрень не раскалывает ему черепную коробку словно тяжелым молотком, а в животе будто змеи напуганные зашевелились. Ползают, шипят, скользят. Но это почему-то приятно. И он помнит чувство. Все Нейта работа. Снова заставляет ощутить что-то слишком большое для его маленького тела, в которое, конечно же, Вселенная не поместится, да и даже какое-нибудь самое простенькое, самое маленькое созвездие из тех, что освещали небо над Калифорнией в ту ночь, не поместилось бы.

Адлер щелкает зажигалкой, небрежно запиханной в полупустую пачку сигарет, подкуривает, прикрыв дрожащий огонек ладонью, скашивает взгляд на протянутую Нейтом руку, в ту же секунду им отдернутую, и понять не успевает, что произошло. Это очередное “прощай”? Рэйф думает, что слишком часто слышал это слово, но еще чаще произносил его сам. Когда внутри него закипал яростно холодный океан, вытачивающий веками шотландские берега, когда ревел огонь, раскаляющий до красна жадность тяжелую, с позолотой. Бросить меч, поймать чужую ладонь.

Рэйф не раз думал о том, что было бы с ним, поступи он иначе, даже в тот самый момент, когда он принимал решение. Но сомнения только почему-то заставляли его сильнее сжать пальцы на рукояти клинка, сильнее оттолкнуть плечо, на которое можно было опереться. Нейт тянет руку, а Рэйф впивается в нее зубами так, что кровь брызжет. Неудивительно, что сейчас Дрейк ее отдернул прежде, чем он успел бы укусить. Ему это понятно и видно, но легче от осознания как-то совсем не становится.

Рэйфу проще засунуть под кожу крючковатые зубы, вцепиться когтями, чем еще раз услышать это ебанное “прощай”. Чтобы даже дернуться в сторону было невозможно. Ведь у Нейта в руках заряженная пушка, которую Рэйф сам ему дал, проверил патроны, снял с предохранителя и попросил направить себе в голову. А Дрейк или не знал, что с этим делать, или попросту не знал. Но как только Рэйф замечал, как чужие пальцы осознанно или нет ложатся на спусковой крючок, то всегда стрелял первым.

У него всегда хорошо получилось читать людей и вызнавать их истинные намерения, иначе бы он не руководил империей. Когда-то. Но голова Нейта — это его личная немезида. Потому что Нейт сам нихрена не понимает обычно, чего хочет. Рэйфа неопределенность ставит в тупик, он все-таки хочет знать, куда идет, хочет контролировать свои шаги и знать, что когда в следующий раз опустит ногу, то не полетит в бездну. Он не хочет отставать, а потому бежит вперед, берет все в свои руки. И куда это его привело?

— Ты — сомнительная авантюра. Всегда ею был, — у него голос звучит, наверное, слишком серьезно и слишком тихо, как если бы он на самом деле не хотел, чтобы Нейт его услышал, но слова просто рвались из груди и у него не было никакой возможности их там удержать. Впрочем, чувство юмора у Адлера всегда было хуевое. Он скорее огрызался, нежели пытался отшутиться.

Рэйф оглядывается, словно впервые видит это место. Больницу, огражденный кованным забором лесок, скрывающий белое с красным крестом на боку здание. Издалека можно было подумать, что это какой-то исполинский зверь-альбинос прилег отдохнуть среди деревьев, что ему как трава.

Ему кажется, что он кого-то потерял по пути, забыл, наверное, в том самом аэропорту. Если он вернется туда, то встретит ли себя, сидящего в то заполняющемся до отказа, то пустеющим до одного человека, с прикованными к табло вылета и прилета глазами, зале. Но стоит ли туда возвращаться? Ради чего, если сейчас ему все равно помашут весело ручкой и оставят дальше гнить на больничной койке, как тогда. Как в Калифорнии. Он стоит посреди своей комнаты под самой крышей, с пологим потолком и все еще открытым окном. Снова. И внутри все стягивает от... злости? Досады? От чего?

Он пропускает пальцы сквозь растрепавшиеся пряди волос, вслушивается напряженно, пока обжигает никотином легкие и почему-то предусмотрительно выдыхает дым в сторону. Нейту всегда не нравилось, что он курит. Все ли у него нормально? Вопрос как будто бьет его по лицу, бьет под дых, заставляя повалить на землю, и пинает в ребра. Рэйф закусывает щеку изнутри, сглатывает ярость и смотрит волком в чужие глаза, все оставшиеся силы тратит на то, чтобы не развернуться и не уйти. Ты выиграл, Нейт. В этот раз ты выиграл.

— Нет, — он давит в себе желание сбежать и пытается отбиться, хотя на него едва ли нападают, но для Рэйфа это всегда было так. Ему проще сражаться в несуществующих войнах. Он мотает головой мелко и возмущения не скрывает. Эмоции подкатывают к горлу комком. И плевать. Он уже проиграл. Так какая разница? — Ничего не нормально.

Рэйф оглядывается по сторонам нервно, бросает недокуренную сигарету под ноги и топчет уголек (все равно никотин ему уже не помощник), цепляется за холодное предплечье и тянет за собой, подальше от входа в больницу, где то и дело снуют люди. А потом отпускает, отходит на шаг, делает еще один перед, разворачивается, еще один назад, как будто зверь в слишком маленькой клетке, касается пальцами подбородка, дергает плечами, когда усмехается горько над самим собой.

— Ничего не нормально, — повторяет, — и это твоя ебанная вина. Ты, верно, думал, что, вытащив меня сделаешь доброе дело, а? Что ты святой, раз спас жизнь мне? — он выделяет последнее слово, когда снова находит в себе смелость посмотреть в глаза Дрейку, и смотрит исподлобья, чуть прижимая подбородок к груди и тыча пальцем себе в грудь. А потом выдыхает быстро и резко, подняв и тут же опустив руки.

— Мне не нужны никакие “вторые шансы”. Мое место было на том корабле, и ты это знаешь, — замирает на мгновение, но слова уже не подбирает, а просто наслаждается свободным падением. Глубже и глубже в яму, которую он сам для себя вырыл.

— Или это месть? Если да, то получилось. Поздравляю, — он просто хочет понять, еще больше — высказаться наконец, и больше не заставлять себя говорить то, чего не хочется. Рядом с Нейтом у него, в конце концов, никогда это особо не получилось.

— Ты будто самых простых вещей не понимаешь, — врет, это с ним никогда не было просто.

— Почему мы вообще разговариваем? Почему ты здесь? Хочешь убедиться, что я до сих пор хочу твоей крови? Так вот, нет, не хочу. У меня достаточно было времени, чтобы обвинить во всем тебя, себя, кого и что угодно, но сейчас мне плевать, — Рэйф знает, что просто провел себе ножом по горлу этими словами, что снова сорвался, но молчать и делать вид, что ничего не случилось у него сил попросту не было.

+2

10

[indent]Нейт снова смотрит на Рэйфа, не в силах действительно отвести взгляд, словно боясь, что, сделай он это, Адлер исчезнет, как паук в огромной темной комнате, и, если потерять бдительность, то возможный удар последует оттуда, откуда он ждать не будет. А удар обязательно будет, поэтому что это же Рэйф, он умеет только две вещи: кусать и бить.
[indent]Бить и кусать.
[indent]Хотя, если честно, то почему Нейт снова врет себе? Почему он не может признаться хотя бы мысленно, хотя бы себе в том, что это неправда? Что у них с Рэйфом есть и хорошие воспоминания?

[indent]Опуская взгляд на сжавшие вдруг запястье чужие пальцы, Нейт вспоминает, что не делает этого, потому что тогда не может Рэйфу сопротивляться. Не может, потому что всегда предпочитает вспоминать хорошее, даже если соотношение его к плохому один к тысяче.
[indent]Одна прекрасная ночь в Калифорнии к тысяче злых выпадов, нескольким падениям с обрыва и паре-тройке шрамов от зазубренной от времени сабли, обожженной в пламени идущего на дно пиратского корабля. Звучит определенно как расклад, к которому он привык.

[indent]Пока Рэйф тащит его прочь от толпы больных и их многочисленных родственников, Нейт невольно воспоминает все эти сомнительные бульварные детективы, которые так любил читать Салли в самолетах, где преступник, пользуясь доверчивостью жертвы, заводил ее в безлюдное место и, как правило, чрезвычайно жестоко расправлялся с простофилей. Нейт смотрит на чужой непривычно взъерошенный затылок и думает, что это подходит Рэйфу.
[indent]Это, если подумать, очень в его стиле: втыкать тебе под ребра нож, когда ты не ждешь и не видишь. Когда ты веришь. Когда ты смотришь на его улыбку и думаешь, что вот теперь все точно нормально, ведь он же обещал.
[indent]И, если подумать еще, то Рэйф был прав, хотя и только от части: они оба друг для друга были сомнительной авантюрой. Наверно поэтому их так и тянуло друг к другу, как две половинки одного разделенного когда-то магнита. Как там говорят? Запретный плод сладок? Это, пожалуй, тоже про них.
[indent]И, пожалуй, это Нейту нравилось. Как бы безумно в итоге все не оборачивалось, как больно бы его ни били и как страшно бы ни придавали. Хотя, конечно, нравилось — немного неподходящее слово, отдающее каким-то безнадежным оттенком мазохизма. Впрочем, учитывая как радостно он каждый раз бросается навстречу очередному приключению, где его будут резать, бить, травить и пытаться пристрелить, возможно, доля истины в этом все-таки есть.
[indent]И то, почему он не вырывается, позволяя Рэйфу спрятать их от чужих глаз, становится еще чуточку понятнее.

[indent]Впрочем, самому Нейту хочется думать, что это не мазохизм. Он убежден, что это все-таки что-то хорошее, что-то, что он так и не задушил из прошлого, что-то, что не сожрали чужие проблемы с головой и не закатали в лед таблетки.
[indent]Нейту хочется думать, что в них обоих — и в каждом по отдельности — еще осталось что-то хорошее.

[indent]Они останавливаются, когда Рэйф удовлетворяется одиночеством, и некоторое время молчат. Нейт неловко переминается с ноги на ногу, а Рэйф, как акула в маленьком аквариуме, пойманная и плененная, мечется так, будто от этого и правда зависит его жизнь. Возможно, впрочем, так и было. Возможно, кстати, жизнь Нейта от этого тоже зависела.
[indent]Но сейчас Нейту все равно, и он, теряя бдительность, шагает навстречу чужому резкому, дерганному движению, снова, забыв обо всем, протягивает нерешительно руку вперед, отступает тут же, когда Рэйф вскидывает руки, снова шагает ближе и сам не может понять, чего хочет: подойти еще или снова отступить.
[indent]Ему на самом деле страшно, но не за себя. Ему страшно, что сейчас Рэйф не выдержит, сорвется, закроется и сбежит, потому что это то, что он делал, когда не мог победить. Это, если подумать, то, что делали они оба.

[indent]— Рэйф... — Нейт выдыхает негромко, поднимает в примирительном жесте, неуверенно и неловко, руки, и тут же торопливо продолжает, — Рэйф, послушай...

[indent]Но Рэйф его не слушает, как не слушал никогда, если не хотел. Он говорит, мечется, загоняет себя в еще более темный угол, огрызается и рычит, защищаясь и считая, что лучшая защита в его случае — нападение. Впрочем, Рэйф думал так всегда, и всегда нападал прежде, чем кто-то успевал к нему подступиться.
[indent]Рэйф, думает Нейт, всегда был идеальным хищником. Но хищников рано или поздно загоняют. Акелла в итоге рано или поздно промахивается. Промахнулся и Рэйф, когда решил, что Нейт собирается выслушивать то, как он себя закапывает, закрывается, пытается оправдаться и найти причину оттолкнуть.
[indent]Нейт не за этим снова переступал через себя. И Нейт, если честно, от этого устал.

[indent]— Я здесь, черт возьми, потому что хочу знать, что с тобой. И я вытащил тебя не за тем, чтобы ты мучался, и не за тем, чтобы успокоить совесть! — Нейт выдыхает тяжело, разводит руками и тут же упирает их в бока, — И не за тем, что мне нравится, когда ты сбрасываешь меня с обрывов, и я хочу повторить, — его запала хватает ненадолго, и уже на этих словах Нейт сдает, затихает немного и неловко трет загривок, — Я просто не хотел, чтобы ты погиб. Рэйф, я... Господи. Я...

[indent]Нейт не может сформулировать мысль, мнется, тяжело выдыхает, отворачивается на секунду, ероша волосы на затылке, а после резко поворачивается обратно к Адлеру, смотрит пристально и шагает вдруг вплотную, торопливо, крепко обнимая, стискивая руки так, словно это было в последний раз. Он утыкается носом в чужое плечо, чтобы не видеть пустых, холодных глаз, и отпускает себя, позволяя прошлому захлестнуть с головой.
[indent]Но в этом прошлом нет Шотландии, нет безымянного острова в море, нет тонущего корабля. Там только звездная ночь в Калифорнии и все те дни после, когда имя было действительно хорошо вместе.

[indent]И Нейт не собирается его отпускать, пока не услышит, что Рэйф его понял, пока не услышит, что Рэйф с ним согласен. Больше ему ничего не надо.
[indent]Впрочем, думает Нейт, хорошо что рядом нет обрывов. Так, просто наблюдение.

+2

11

Уходи, давай же. Развернись и уйди. Ты увидел то, что хотел. И хватит. Хватит прощать. Хватит делать вид, будто все всегда было нормально. Но, если подумать, у тебя-то и выбора не было другого. Что еще делать, когда тебя не подпускают ни на шаг? Попытаешься сблизиться получишь оскал и рык, попытаешься преодолеть пропасть — сам в нее и отправишься. Ты знаешь, потому что так тебя пытались выдрессировать, на холоде и ярости. Один неверный шаг и все рушится. Ты будто пытаешься тащить дощечки из башни, и каждый раз ошибаешься — башня падает и хоронит тебя под обломками.

Но Нейт на месте стоит как вкопанный, хотя видно — мается, борется тоже с желанием уйти, бросить все это, не пытаться больше найти в гниющем трупе того, что между ними было, хотя бы одну живую клетку. Оглядываясь назад, Рэйф вообще едва ли может понять, на чем все это держалось, как они выживали, как терпели друг друга? И попросту пытается ответить для себя на вопрос: как это с ними случилось? Что-то ведь пошло сильно не так. Но ответ Адлер прекрасно знает — он у него под носом, как и всегда, маячит, а он старается не замечать.

Рэйф боится Нейта, как лесного пожара.

Боится, и поэтому пытается вселить Дрейку еще больший страх перед собой.

И еще он ужасно по-детски обижен до сих пор. За то что Нейт с ним не остался тогда. Рэйф был готов его золотом осыпать, но Нейтан Дрейк, самый прославленный вор в мир, не продается. Ирония. Рэйф мог за деньги все что угодно получить. Но не чертового воришку. И это злило до жути, или пугало до злости. Впрочем, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Однако, если подумать, за время, проведенное в больнице, он эту обиду отпустил частично, и оставил только страх.

Загнанный зверь непредсказуем. И кусает больнее, потому что от этого зависит его жизнь. Но Рэйфу на собственную жизнь было, впрочем, плевать. Он бросался на копья грудью только потому, что надеялся, что это его наконец-таки добьет.

— Что? — он снова пытается сделать выпад, подается вперед и хмурит брови, но выходит все равно как-то отчаянно голосом и устало глазами. Слова Нейта его не трогают, ничего не задевают в душе, потому что он снова не слышит, отказывается слышать. Ведь так не может быть. Он сам себя в этом убедил, но другой истины ему не нужно.

Рэйф не успевает среагировать никак, потому что его парализует, он только распахивает глаза от ужаса, пятится неловко, пытается выставить перед собой руку, защититься хоть как-то. Хочется кричать, да воздуха в легких нет, встать на колени и умолять, сделать хоть что-нибудь.

Нет, не подходи. Отойди от меня. Ты должен был убежать. Остановись. Пожалуйста. Оставь меня. Брось. Забудь.

Нейт все-таки жмет на спусковой крючок. Медленно, со скрипом, но в то же время так быстро. Перед глазами — вспышка, когда мир переворачивается с ног на голову. Рэйф вздрагивает крупно, как будто молния бьет ему по темени, две руки, смыкающиеся вокруг него, словно схлёстывающиеся над головой волны, отбирающие последнюю надежду на спасение, последний кислород, и он на дне.

Нейт теперь снова, спустя пятнадцать лет, видит его настоящего, когда внутри у Рэйфа что-то с треском ломается. Легко и просто, как будто сухая тоненькая ветка под лапками у слишком тяжелой для нее птички. Хрустнуло и затихло, не оставив после себя даже боли в напоминание о том, что существовало когда-то.

Мгновение, чтобы страх проглотил его полностью. Мгновение, чтобы страх рассеялся, как ночная тьма по утру. Рэйф только не понимает, что остается на месте его страха. Что-то же должно остаться. Он не состоит из одних только страха и злости. Но сейчас Адлер не чувствует ничего кроме зияющей сквозной пустоты в груди.

Он замерзает на холодном ветру посреди весны, стоя в пальто, когда все вокруг уже шныряют в легких куртках. Но Нейт теплый. Ему все еще нужно восстановить дыхание. Медленно, секунда за секундой. От беспорядочного и быстрого, разрывающего диафрагму, к глубокому и размеренному. Кажется, он не хочет, чтобы это тепло пропадало, а потом поднимает неуверенно дрожащие руки, чтобы зацепиться за чужие плечи судорожно.

Он молчит, не знает, что делать с признанием, доставшимся ему, как и не знает, в чем должен признаться в ответ. Вслушивается в чириканье птиц, в голоса где-то в отдалении, в дыхание совсем рядом, согревающее его через ткань одежды даже, через кожу.

Но он этого всего не стоит, потому что он банкрот и ему нечем расплачиваться с Нейтом за его прощение. Может только закончить все, или, скорее, просить Дрейка сделать это за него. Да, так вернее. У самого Рэйфа и сил нет поднять топор, не говоря о том, чтобы опустить его на собственную шею.

— Нейт... — зовет слабо и хрипло, потому что раны снова начинают болеть так, что у него дыхание перехватывает. — Оставь эти попытки меня простить, ладно? Выздоравливай и уезжай.

Адлер закрывает глаза, пытается держать себя в руках, но желваки все равно на щеках заходили, и упирается ладонями в чужую грудь, чтобы надавить мягко и отстранить от себя. Отступает на шаг, выпутываясь из кольца рук, снова кутается в пальто и щурит глаза на ветру. Потеря тепла слишком остро ощущается. Но так и должно быть, когда вырываешь с мясом какую-то часть себя, чтобы спасти и не дать ей сгнить вместе с собой.

— Если тебе что-то понадобиться, то говори. Сделаю все, что мне по зубам сейчас. Но не приходи больше, — он пытается звучать отстранено, собранно, чтобы не растерять остатки гордости, но голос все равно предательски дрожит, и Рэйф не понимает, почему говорить ему так больно, когда уже не должно быть.

+2

12

[indent]Нейт упертый. То ли по примеру неугомонного старшего брата, то ли сам от природы такой, то ли потому, что другой на его месте давно бы все бросил и растворился в обыденной жизни среди семи миллиардов таких же простых и похожих друг на друга людей, у которых в жизни ничего интереснее воскресной поездки в Волмарт вместо обычного интернет-шоппинга не бывает, но, так или иначе, про таких, как Нейт, говорят: шило в заднице. У Нейта оно, впрочем, не только в заднице, но и в каждом из карманов, за ремнем штанов, в рюкзаке и на дне походной сумки, и если что-то Нейтан Дрейк вбил себе в голову, то это оттуда и падение с утеса не вышибет. Как и мозги, собственно. Потому что их нет. Впрочем то, что их нет — не новость. Если были бы, то он от Рэйфа Адлера на расстоянии как от одного полюса до другого держался бы.
[indent]Но он не держится.
[indent]И не отступает.
[indent]Потому что глупый. Хотя ему, конечно же, больше нравится думать, что потому что упертый.

[indent]Нейт не отступает, когда Рэйф напрягается и замирает, не отвечая на объятия, потому что знает, что тому нужно время. Рэйф всегда был как волк, который ни к чему, кроме как к палке, не приучен. Всегда скалился, всегда гордо вздергивал нос, всегда презрительно хмыкал и на каждое прикосновение, которые со временем для них стали привычнее, отвечал сначала снисходительностью, а лишь после — теплом во взгляде.
[indent]Нейт вспоминает, что он, в общем-то, и сам таким был: не доверял никому, кроме брата, никого к себе не подпускал, рычал и покрывал иголками, как еж, стоило лишь кому-то проявить участие. Но еще Нейт вспоминает, что со временем он оттаял, в его жизни появился Салли и, черт возьми, Рэйф, и постепенно мир вокруг перестал быть враждебной средой обитания, где каждый норовит впиться тебе в пятки. Мир, если подумать, оказался классным местом, и там было не так уж и страшно, как когда-то представлялось в приюте.
[indent]А вот Рэйф, также вспоминает Нейт, так и не изменился. Со всеми ожиданиями, что на него возлагали, с его чокнутой мамашей, словно растящей не сына, а замену тому идеальному парню, с которого лет так несколько сот назад лепили статую Аполлона, со всеми этими злобными и двуличными богачами, он все больше покрывался коркой, через которую было с каждым днем сложнее пробиться. Потом пришли таблетки, срывы, больницы, и Нейт вынужден был наблюдать, как Рэйф становится тем, от кого ему, сверкая пятками, пришлось бежать из Шотландии, мокрому, продрогшему и окончательно потерявшему веру в то, что что-то можно исправить.
[indent]Нейт вспоминает Рэйфа Адлера тогда, пятнадцать лет назад, того, которого винил в смерти своего брата, и понимает, что сейчас перед ним, в его руках, тяжело и часто дыша, стоит совсем другой человек, и схожести у них примерно как у Мона Лизы Да Винчи и жалкой подделки безрукого инвалида.

[indent]Нейт вспоминает.
[indent]И понимает, что ему точно нельзя отступать. Он больше не уйдет от Рэйфа, когда ему нужен, тем более что главного аргумента — обрыва — у Адлера под рукой нет. Он больше не уйдет, и пусть Рэйф попробует от него отделаться — пятнадцать лет закалили Нейта, и вряд ли в арсенале ядовитых укусов Рэйфа найдется хоть один, к которому Нейт еще не выработал иммунитет.
[indent]Хотя, если уж на то пошло, вряд ли у Рэйфа вообще еще остались клыки, чтобы кусаться.

[indent]— Попытки? Никаких попыток, Рэйф, — он отступает послушно, зная, что навязывать что-то Рэйфу, если тот не хочет, бессмысленно и чревато, и поднимает примирительно руки, чуть разводя их в стороны, словно показывая, что он не опасен; на деле же Нейт собирался как следует вдарить по этому давшему трещину панцирю, и дай бы бог, что Адлер действительно ослабил оборону, — Я уже простил. Ты же знаешь, память у меня как у золотой рыбки.

[indent]Он улыбается и просто пожимает плечами, глядя в холодные, уставшие, тусклые глаза человека, в ком больше всего на свете ценил редкую бурю эмоций и, черт возьми, совершенно уникальную способность разбудить в тебе точно такой же ураган.

[indent]Нейт смотрит и обещает себе, что вернет Рэйфу блеск в глазах, и на этот раз с отблеском бушующего пламени там не будет ничего общего.

[indent]Он обещает это себе и возвращается на следующий день в палату номер сто сорок девять еще до завтрака, утащив с раздаточной тележки лишнюю порцию и неловко, но осторожно, протискиваясь в дверь. И это напоминает ему о той калифорнийской ночи и открытом окне.
[indent]Тогда его тоже никто не ждал.
[indent]И, как и тогда, отступать он не собирается.
_________________________________
[indent]— Нейт, еще раз серьезно подумай о том, что ты делаешь! Парень, я понимаю, что карма у тебя дырявая, и ее нужно латать помощью убогим, но ты уверен, что совать голову в пасть льв...

[indent]— Салли, Салли, Салли..! — Нейт повышает голос, пытаясь перекричать то ли гам зала ожидания аэропорта, то ли тараторящего на другой стороне провода Виктора, вот уже примерно как две недели пытавшегося достучаться до своего протеже и сейчас чувствовавшегося, что это последний шанс.
[indent]Впрочем, скорее всего, Салли понял, что никакого шанса нет, еще когда Нейт неуверенно и неловко первый раз сказал старому другу, кого он случайно встретил в больнице. Сейчас же старик просто проверял, есть ли у него шанс предотвратить чужое самоубийство, или Нейта, которого не брали ни пули наемников, ни рушащиеся древние города, сожрет его собственная дурость и сердобольность.

[indent]— Ладно, хорошо! — из трубки доносится тяжелый вздох, и Нейт победно улыбается, кивая скучающему и нервно стучащему носком ботинка по полу Рэйфу, и поднимает большой палец вверх, — Только будь на связи, ясно?

[indent]— Ясно, пап, обещаю звонить два раза в день, пап, и рассказывать, чем я завтракал, обедал, ужинал и сколько раз меня с момента последнего звонка меня попытались убить! — над головой разносится звон и мелодичный, немного неразборчивый голос, пытающийся сойти за женский, сообщает о начале посадки на рейс до Пекина, и Нейт оживляется, подскакивая с места, — Ладно, нам пора! До связи, обещаю прислать открытку тебе и Сэму.

[indent]Он отключается, на автомате вообще включает телефон и поднимает взгляд на Рэйфа, кивнув ему в сторону терминала посадки. У него внутри от чужого ответного взгляда что-то переворачивается, и он рвано выдыхает, невольно улыбаясь.
[indent]Нейт просто до сих пор не верит, что происходящее — не сон. Впрочем, впечатавшийся в его плечо спешащий пассажир не походил на сновидение, так что, пожалуй, ему все-таки придется поверить.

[indent]— Ну что, готов оценить красоты путешествия не первым классом? — Нейт улыбается и чувствует себя идиотом.
[indent]Хотя почему чувствует? Он, наверно, и есть идиот. Но ему это, на самом деле, на это наплевать. В этом, в отличие от компании Рэйфа, нет ничего удивительного.

+2

13

Рэйф обхватывает пальцами сгиб локтя, где под плотной тканью пальто прятались маленькие красные точки и разливающиеся, словно моря, переполненные библейскими сорокадневными дождями, голубые гематомы, взгляд он упирает в пол. Он не верит в раскаяние, как и не верит в прощение. Хочет возразить сразу же, отказать еще раз, сделать хоть что-нибудь, чтобы огородить от себя Нейта. Хочется верить, что это ему гордость не позволяет принять протянутую руку. Но ее у Рэйфа давно не осталось. 

Страх. Это просто страх.

Страх совершить все те же ошибки, отрастить новые зубы, закостенеть, стать еще злее и жестче, чем раньше, хотя сейчас, конечно, Рэйф с трудом может представить что-то подобное. В своем обозримом будущем он выдел скорее веревку и мыло. Или горсть таблеток. Такому существу, как он, сложно жить без цели, без фиксации, без одержимости. Но власть и амбиции в его глазах как-то обесценились после всей этой заварушки с сокровищами Эвери. 

Еще труднее ему признавать, что если бы все действительно было так, то он бы здесь не стоял, а выгнал бы Нейта еще с порога своей палаты. Значит, он все еще на что-то надеялся, хоть и сам не до конца понимал на что именно. Рэйф слишком часто и много говорил то, чего на самом деле говорить не хотел. Так часто и много, что поверил в собственную ложь, убедил себя в ее истинности, и теперь правду разглядеть не может. 

Неопределенность его съедает живьем. Ему хочется снова зверем в клетке невидимой метаться, но он просто стоит как вкопанный, не мигая уставившись куда-то себе под ноги. Без Нейта сразу становится холодно и неуютно. Сделать бы шаг ему навстречу. Ответить “да”, сомкнуть руки за его спиной уже самому, но Рэйф себя крепко держит. Так, наверное, просто нельзя. Так будет неправильно. Душит в себе этот странный порыв, пока не остается ничего. Устало качается на ветру, будто хочет унестись куда-то подальше отсюда вместе с ним. 

Он не знает, что из этого выйдет, и не хочет знать, пытается себя в этом убедить, отсечь уже от себя последнее, что болит и напоминает, что он вроде как жив, и забыть, отпустить, перестать сыпать себе соль на раны, ведь именно это он и сделал, позвав Нейта с собой, зная почти на сто процентов, что тот не откажет. Дрейк никогда не умел говорить ему “нет”. А он не умел отвечать согласием и уступать. Ни в чем и никогда. 

Рэйф так ничего и не говорит. И на следующий день тоже. 

Обычно он отказывается от еды до позднего вечера. А тут почему-то уплетает за обе щеки почти безвкусную кашу, сидя на краю больничной койки, все еще подальше от Нейта. Смотрит на него с опаской, как будто в первый раз видит. Расстояние между ними сокращается какими-то незначительными муравьиными шажками. Но из дверей больницы они выходят вместе. 

PYLADES: I’ll take care of you
ORESTES: It’s rotten work
PYLADES: Not to me, not if it’s you

Рэйф давится кофе, когда Нейт сует ему в лицо ноутбук с красующимся в окне браузера подтверждением брони на регулярный рейс в Китай, и даже широченная улыбка на лице Дрейка нисколько не успокаивает, а совсем даже наоборот. Начинает мотать головой панически, все еще не в силах проглотить горький бодрящий напиток, мычит еще при этом, произнося все “м” с одной интонацией. Но Дрейк непреклонен. Да и Рэйф, кажется, начинает ему верить, когда он говорит, что “это будет очень интересный опыт, ты же не летал так никогда”. Рэйф соглашается, скрипя душой, когда подсчитывает в уме, сколько потратит на топливо и на аренду гаража. Юань неплохо так подорожал на прошлой неделе. 

Он и правда никогда не летал ни на чем, кроме личного самолета. Но в том, что это будет именно приятный опыт он разубедился, как только они прошли в зал ожидания и из очереди на посадку на их рейс на весь аэропорт раздался истошный детский плач. Адлер инстинктивно впился в плечо Нейта и заступил немного ему за спину. Он не сомневался, что это развлечение на все гребанные пятнадцать часов перелета.

- Бизнес-класс. Пока не поздно, - он дергает Дрейка за руку, пока тот еще висит на телефоне с Салли, думает отвлеченно, что в принципе начинает привыкать к виду Нейта в руках с его кнопочной рухлядью из прошлого века. Нормальный телефон ему предлагать смысла не было. Будет носить в кармане, чтобы не обидеть, но пользоваться не будет, а то еще и брату передарит под предлогом, что тот свой разбил. 

Адлер выдыхает, пытается не думать об ультразвуковой атаке на его слух, и отходит к окну, чуть хмурится, когда собственный телефон в переднем кармане джинсов вибрирует. На экране всплывает сообщение от администрации пекинского музея. Ждут. И желают приятного полета. Рэйф оборачивается на кажущийся километровым хвост многоголовой очереди, образовавшейся буквально через секунду, когда прозвучало объявление о начале посадки, и понимает, что полет будет охуеть каким приятным. 

Благо, что в Китае у него было достаточно много партнеров по бизнесу и ему хватает коммуникативных познаний, чтобы вспомнить странное китайское “спасибо”, состоявшее из двух одинаковых слогов, и отправить в ответ три иероглифа, похожих на жутких жуков-мутантов. Если все пойдет по плану, то ему удастся восстановить все, что он потерял в погоне за Эвери и его треклятым золотом. В материальном плане. Про таблетки в кармане походной сумки он не забывал. 

Спрятав телефон обратно в карман, он снова поворачивается к Нейту и корчит настолько недовольное выражение лица, насколько только может.

- Я уже оценил и мне хватило, - выдыхает, но уже смирившись с тем, что пути назад нет и тащит Дрейка за собой бесцеремонно, чтобы занять место в очереди, поскорее подняться на борт и покончить уже с этим. Смысл бежать от неизбежности? Где-то впереди снова у чего-то ребенка начинается истерика. И Рэйф просто повторяет мысленно, как мантру, что он должен быть сильным и что он справится. 

Девушка на стойке улыбается ему, шлепая не глядя на оба билета печати, становясь вторым человеком за день, который одаривает его этим издевательским словосочетанием “приятного полета”. Адлер улыбается в ответ очень натянуто и очень неправдоподобно. 

Добраться до их мест где-то в середине самолета оказывается тем еще испытанием. Люди зависают в узком проходе со своими пузатыми сумками, пытаясь запихнуть их в переполненные ящики для багажа у них над головами, у других просто шило в заднице и им вот прям сейчас, срочно нудно протиснуться на свое место, растолкав всех. Мимо Рэйфа, впрочем, никто пройти не пытается. И долго со своими баулами никто не мучается. Он одаривает каждого встречного таким убийственным взглядом исподлобья, что никто, даже пенсионеры и взбалмошные мамаши, не пытаются с ним спорить. Его выдержки, правда, только на это и хватает. Потом он просто протискивается к своему месту у иллюминатора, запихнув сумку под впередистоящее сидение, и упорно занимается созерцанием неменяющегося еще добрых минут пятнадцать пейзажа по ту сторону стекла, в попытке абстрагироваться от происходящего. 

Но копошащийся рядом Нейт все-таки ему напоминает своим присутствием, что он действительно на это согласился, что это не какой-то очередной его кошмар и что он тут, а не на больничной койке, накаченный лекарствами и едва способный шевелиться.

Рэйф не поворачивается и не произносит ни слова, но находит чужую теплую ладонь на подлокотнике рядом и осторожно накрывает ее своей.

+1

14

[indent]Нейт негромко фыркает, глядя на напряженное лицо Рэйфа с пролегшей и едва заметной складкой между бровями, и думает, что, пожалуй, ему стоило брать билет с пометкой с животными, и тогда можно было бы немного сэкономить на втором билете. Впрочем, зря драконить Адлера шутками он не решается, так что, ловя ответный недовольный взгляд, для любого другого означавший бы скорые тяжкие телесные, просто коротко, тепло ему улыбается, давая понять, что ненавидеть весь мир не обязательно. Или, хотя бы, пусть сделает исключение для него.
[indent]Улыбаться Рэйфу, понимает вдруг Нейт, с каждым днем все проще. Проще, потому что он знает — когда Рэйф улыбается ему в ответ, это искренне. И, пожалуй, это стоило нескольких недель хождения по лезвию между двумя крайностями: чужого отрицания и собственного малодушия. К своей гордости, кстати, Нейт мог сказать, что первого было намного больше, чем второго.

[indent]— Слушай, только давай так: не кусаться, не рычать, на людей не бросаться. И тогда по прибытию в Китай после музея я устрою тебе экскурсию, которую ни один гид не в состоянии провести. Тебе понравится. Тебе же нравятся мои сюрпризы? — Нейт снова улыбается и легонько пихает Рэйфа локтем в ребра, привлекая внимание.
[indent]Внимание послушно привлекается, и у Нейта по старой памяти от этого внимания вниз по загривку ровным строем в марш-броске даже пробегают мурашки.

[indent]Когда они садятся на свои места в самолете, у Нейта уже от болтовни саднит горло и он первым делом, сразу, только лишь толпа в проходе немного рассасывается согласно купленным билетам, с самым невинным выражением лица ловит несчастную стюардессу, вынужденную улыбаться всем и каждому, профессионально изображая счастье от необходимости отвечать на в разной степени албанские вопросы. Та не заставляет себя ждать с демонстрацией этого невероятного умения, которому и сам Нейт бы позавидовал — кивая, девушка обещает, как только самолет взлетит, она обязательно принесет ему минералку или, быть может, даже сок.
[indent]Нейт, довольно откидываясь на спинку сиденья и тут же на автомате проверяя, где у кресла механизм регуляции положения, кивает девушке и ерзает. Он, если честно, был в предвкушении.
[indent]А еще он руку готов был дать на отсечение, что предстоящие поиски потерянной печати Хэ — совсем не основная причина его волнения. [indent]Основная причина сидела сейчас, пялилась в иллюминатор, словно за ним шло прямым включением шоу "Как поднять бизнес с колен, если вы немного слетели с катушек и спустили все деньги в погоне за сокровищем, которое вас же чуть и не убило", и старательно делала вид, что ей не интересно ничего, кроме начавшей удаляться от них земли.
[indent]Когда чужие теплые пальцы касаются его ладони, Нейт вздрагивает мелко и невольно думает, что как-то быстро пришло время прощаться данной на отсечение рукой, и слава богу еще что только левой. Без левой можно прожить, и, как шутил Сэм, сделать себе стильный крюк. А потом все глупые мысли у Нейта из головы вылетают, потому что эти самые теплые пальцы сжимают его ладонь осторожно и мягко, так, что у него сердце проваливается куда-то в пятки.
[indent]Проваливается, потому что как бы Нейту ни хотелось, он до сих пор не привык к тому, что Рэйф действительно менялся. Не привык, потому что это все равно, что умножение двух на два начнет вдруг давать пять.
[indent]Впрочем, Нейту нравилось ломать всякие правила — а еще кости и древние руины — так что он не жаловался. Он получал удовольствие.

[indent]Не задумываясь Нейт сжимает пальцы Рэйфа в ответ, переплетает их и тянется ближе, прижавшись плечом к чужому плечу и благодаря мысленного того парня, который сконструировал наконец авиалайнер с двумя креслами в ряду, а не тремя, как были в старых моделях. Немного приватности им, а в особенности настрадавшемуся и находящемуся где-то на крайней грани возможностей своего терпения Рэйфу, не помешает.

[indent]— Выше нос. Всего каких-то тринадцать часов ада — и мы на финишной прямой к нашей цели. И все, что от тебя требуется — сидеть, любоваться видом облаков и обдумывать, что ты будешь говорить толпе журналистов, которые будут драться за возможность оказаться первыми, кто возьмет интервью у человека, нашедшего истинную гробницу первого Императора династии Цинь, — Нейт фыркает негромко, пожимает плечами и, скользнув взглядом по чужому лицу, отворачивается, изображая пренебрежительное безразличие, — Есть, конечно, вероятность, что тебе помимо этого придется придумать отговорку для своих деловых партнеров в дорогих костюмах, почему ты вдруг стал персоной нон грата в Поднебесной, а их вдруг схватило за жопу правительство, — все также не глядя на Рэйфа Нейт понижает голос до заговорщицкого шепота и улыбается вдруг совершенно беспечно, — Но все это, я думаю, мелочи, по сравнению с возможностью запустить руки по локоть в тайну гробницы Шихуанди, согласись?

[indent]Нейт снова смотрит на Рэйфа и почти наслаждается выражением чужого лица. Лица, на котормо отразилось осознание того, что его владельцу придется на протяжении четырнадцати часов слушать болтовню о китайских династиях, начиная эпохой доисторических культур типа Хуншань и первого государства Шан-Инь и заканчивая... ну, зависит от того, на что Нейту хватит этих четырнадцати часов. Но он точно планировал перевалить за эпоху Воюющих государств до того, как Рэйф попытается выкинуть его из самолета. Или до того, как он уснет.
_______________________________

When you've gotten what you want
Maybe I should start over
There's nothing left to want
Up and at 'em again

You don't know what you want
Yeah, I'm thinking it over
Just tell me what to want

[indent]Пекин встретил их прохладой вечернего воздуха, суетой, которой позавидовал бы и Нью-Йорк, и яркими огнями. Нейт еще грешным делом думал остаться в номере отеля и передохнуть после полета, но, стоило лишь ему встретиться взглядом с Рэйфом, как идея озвучивать свое предложение вслух тут же была отнесена им в разряд особо опасных для здоровья.
[indent]В целом, рвение Адлера он разделял: его тянуло в приветливо ждущий их даже после закрытия — спасибо кое-чьим связям — музей как промышленным магнитом тянет легкий листок алюминия, и этого Нейт даже не собирался отрицать. Он знал, что ему свойственно увлекаться и не видеть ничего вокруг себя, стоило лишь на горизонте замаячить какой-нибудь тайне, которая валялась неразгаданной тысячу лет и, говоря откровенно, могла бы полежать еще пару дней. Но не в представлении Нейта.
[indent]Впрочем, справедливости ради, Нейт разделял не только рвение Рэйфа. Он, словно наконец-то откопав в себе взрослого человека, разделял еще и опасения лечащего врача Рэйфа.
[indent]Против лома, правда, не было приема. Против целеустремленности Рэйфа — тоже.

[indent]Ступая на первую ступеньку освещенного прожекторами, утопленными в земле, музея, построенного в традиционном китайском стиле, Нейт задирает голову и негромко фыркает, махнув рукой на вход перед собой:
[indent]— Знаешь, я видел пару хорроров, которые начинались как-то вот так. Надеюсь, нас не запрут тут и не отдадут на растерзание каким-нибудь злобным гуйям, — он качает головой, оборачивается к Рэйфу и тянется за блокнотом, в котормо по привычке набрасывает фасад здания; просто так, на память, — Так у нас точно все в порядке? А то в Китае те еще дедовские законы со всякими нелицеприятными карами для нарушителей, особенно когда дело касается всех этих их секретиков.

[indent]С другой стороны, поздно переживать, когда он уже знает, что сделает, если найдет нужный им диск Би. А еще он знает, что это вряд ли кому-то, кроме него, понравится.

[indent]К тому же, он как-то пережил пустыни, арабов и злобную древнюю англичанку, так что китайцы, в общем-то, не занимали верхнюю строчку его хит-парада самых злобных упырей, пытавшихся его убить.
[indent]Взглянув снова на Рэйфа, Нейт усмехается проскользнувшей в мыслях шутке, но вслух ее решает не озвучивать. Рэйф и без него знает, что до недавнего времени он сам был тем еще упырем.

+1

15

Насколько безумна мысль о том, что на самом деле против тебя не весь мир, а лишь большая его часть? И не всем от тебя нужны только деньги и твое влияние? Пару месяцев назад Рэйф бы сказал, что мысль безумнее, чем он сам, запертый в четырех стенах своей палаты наедине с гневом, отрицанием, но без принятия. Сейчас? Сложно сказать. Наверное, нет ничего ужасного в том, чтобы хоть раз опереться на чужое плечо. Довериться, и сесть на этот чертов тринадцатичасовой чартер в Пекин, обещающий тринадцать часов нейтовой болтовни, тринадцать часов детского плача, тринадцать часов чьего-то беспробудного сна на его коленках, плюс затекшие ноги. 

Когда он просит виски у стюардессы, вежливо предлагающей напитки, девушка очень долго улыбается ему как можно шире, как будто не расслышала его, Дрейк тактично молчит, а потом до Рэйфа доходит. И прищемившая колени откинувшаяся назад спинка впередистоящего кресла ему еще раз напомнила - он в эконом-классе. И никакого виски ему никто не принесет. Вспоминает про обещанную экскурсию и его, уже раскаленного до красна, будто в холодную воду опускает. 

Не рычать, не кусаться, на людей не бросаться. 

Адлер так же натянуто улыбается в ответ стюардессе и соглашается на воду. Хотя прежний Рэйф или очень вежливым и спокойным тоном рассказал бы несчастной девушке, как выкинет ее в аварийный выход, если она не принесет ему алкоголя, или бы сунул ей пару стодолларовых купюр в руки, не желая тратить на нее воздух и слова. 

А Нейт, кажется, по его ничего не выражающему лицу обо всей его внутренней боли догадывается и даже пытается отвлечь, за что Рэйф ему странным образом оказывается благодарен. Не вслух, конечно, но мысленно. Чужая ладонь все еще греет собственную и отпускать ее совсем не хочется. Чужая улыбка заражает и Рэйф не может не дернуть уголком губ в ответ. Что-то у него в груди от этой улыбке так приятно стягивает, что дышать становится так легко, а кислорода будто все равно не хватает. И вот он, обманутый, жадно вдыхает, и голова начинает кружиться. Рэйф смеётся над самим собой, тихо-тихо, закрывая половину лица ладонью, понимая, что слова Нейта о том, как они обязательно вернуться из Китая с победой и еще одной археологической сенсацией в кармане, звучат как музыка, но на самом деле Дрейк мог сказать ему практически все что угодно и эффект был бы тот же. 

Рэйф думает, что как-то все слишком легко получается. Ему вдруг приятно в чем-то уступить, а не драться за каждую мелочь до крови, хотя он думал, что скрипеть зубами будет очень уж громко, и он даже попытался, но, в конце концов, это не было всерьез. Щетинился он скорее для приличия, а на деле уже давно принял свою участь. 

Рэйф думает, что легче решения за всю жизнь не принимал. И что ему чертовски нравится эта легкость, которая приходит стоит лишь разжать пальцы, зубы, и отпустить. И жизнь вроде бы обрела смысл где-то в Китае, а сейчас Рэйф понимает, что скрывается причина, по которой он еще не удавился, совсем не в костлявых пальцах давно мертвого императора, а бьется птицей в клетке прямо под его щекой. У него и винить себя за то, что он больше вслушивается в ритмичный стук сердца, положив голову на плечо Нейта, а не в совсем некраткий пересказ истории Китая, как-то не получается. 

Перспектива откопать сокровище, способное поставить на ноги его компанию все еще манила до жути: настолько, что у Рэйфа даже была мысль пробиться в кабину пилота, самому сесть за штурвал и разогнать это корыто года выпуска еще, наверное, двухтысячного, так, чтобы в Пекине они приземлились часов через семь. Но к нему своевременно пришло осознание, что есть кое-что, а вернее, кое-кто поважнее. Кое-кто самозабвенно вещающий про древний Китай и, кажется, уже подбирался к эпохе Чжоу, а обед им все еще не принесли, потому что каждый пассажир, видимо, считает своим долгом минут по пять выбирать между пересушенной курицей и разварившейся рыбой. Но Рэйфу, впрочем, хватает и этой еды, чтобы до конца полета уснуть у Нейта на плече, совершенно не заботясь о том, что Дрейк будет на всю правую сторону парализован. 

Хотя по прилету Адлер проклянет Нейта за то, чтот тот ни разу его не разбудил, чувствуя себя Беатрикс Киддо, очнувшейся после четырех лет комы и пытающейся заставить атрофировавшиеся мышцы слушаться. 

ххх

- Когда тебя вообще останавливали законы? Или это джетлаг? - Рэйф расплывается в своей сигнатурной волчьей ухмылке, хлопая Нейта по плечу, и невольно косит взгляд на набросок у того в блокноте. Порой ему кажется, что этот человек талантлив во всем, и тогда его начинает снова жечь зависть, но далеко не так, как в погоне за пиратским золотом, мягче, заставляя улыбнуться искренне. И то, что Дрейк так беспокоится он почему-то находит очаровательным. 

- Просто... не выгляди так воровато. Мы здесь вообще за нефритовой статуэткой Династии Мин. Ну, я за ней. Якобы. Но я очень придирчиво ее осмотрю и вежливо откажусь от покупки. И выбью тебе несколько минут наедине с цилиндрами, ведь ты тащишься по Древнему Востоку. Ты даже докторскую защитил. Я не сказал? Ну так ты у нас теперь профессор, - может и стоило рассказать Нейту раньше, но, как сам Дрейк отмечал раньше, Рэйф слишком любил сюрпризы. Устраивать их, главным образом. В том, что Нейт справится, он не сомневался, просто хотел посмотреть на его лицо. 

Рэйф придирчиво оглядывает Нейта с ног до головы, постукивая пальцем по губам, и удрученно качает головой. Как лис в курятнике, ей богу. Хотя он сам не лучше. 

- Надо было все-таки зайти в отель. В рубашке ты бы смотрелся презентабельное, а в очках - умнее, - хмыкает, дернув плечом. Паинькой он был целых тринадцать часов, так что для разнообразия снова стать строптивым богачом тоже не помешает. 

Проверяет время на телефоне и наличие новых сообщений от администрации музея. Пусто. Перед Нейтом-то он свое волнение скрыл, но стоило ему тяжелую дверь здания музея, от которого так веяло духом коммунизма, что его аж передернуло, и оказавшись в полумраке, разбавленном лишь вечерним мягких освящением экспонатов, ухмылка с его лица быстро пропала. С везением Нейта он удивлялся, как он еще не потащил его в Вегас, ведь это был верный способ разбогатеть, и ему Рэйф, опять же, доверял. А вот что касается его партнеров по бизнесу... Тут он уже не был так уверен. 

Звонить он не берется. Любят на Востоке ожиданием мариновать, так что у них есть время немного оглядеться по сторонам, на что энтузиазма никому из них не хватает. И Рэйф еще благодарен Нейту за то, что тот не полез в его бумажник, чтобы сжечь пару банкнот в усладу китайским злым духам - этим бы вдвойне понравилось видеть, как горит бравый американский доллар. 

Минуты тянутся как часы, но, если Рэйфа не подводит его умение чувствовать время, то примерно через пять к ним выходит улыбчивая дама в деловом костюме, окликнув их, на удивление, почти без акцента. Адлер только улыбается широко, услышав свою фамилию, кивает-кланяется в ответ, потому что годы работы с китайскими партнерами научили его, что поклон гораздо лучше воспринимается, чем рукопожатие. Совсем не ее он надеялся тут увидеть, и потому, как только женщина отворачивается, чтобы провести их к нужным экспонатам, Рэйф пихает Нейта локтем, метнув говорящий взгляд в спину их провожатой. В английском она явно подкована, а потому он только надеется, что Нейт также подкован в невербальном языке Рэйфа Адлера.

- Мистер Адлер, нам следует сначала позволить мистеру Дрейку взглянуть на цилиндры Цун? Или же вы хотите взглянуть на товар?

- Знаете, я тут приметил у вас шикарную коллекцию санкаев династии Тан, не покажете? Мистер Дрейк самый законопослушный человек, которого я знаю, кроме того, он с большим уважением относится к антиквариату, ему вы можете доверять, - женщина особо не сопротивляется и только снова услужливо кивает, а Рэйф облегченно выдыхает, и, обернувшись через плечо, взглядом дает Нейту понять, что ему лучше бы: во-первых преуспеть, а во-вторых поторопиться.

Отредактировано Rafe Adler (2020-05-13 18:23:37)

+1

16

[indent]Нейта много и настойчиво спрашивали о том, почему он, собственно, в свои нескромные, в принципе, годы все еще занимался тем, чем занимался. Нейт в свою очередь, много и настойчиво об этом думал, когда для этого представлялась возможность, потому что вопросы, как правило, задавались в не самый подходящий момент, когда его или чья-то еще жизнь висели на волоске, и даже настойчивый тон, в котором сквозили нотки то ли возмущения, то ли негодования, то ли искреннего изумления, не мог заставить его сосредоточиться на вопросе. Многозадачным Нейтан Дрейк не был. Везучим — да, но одновременно он все-таки предпочитал делать одно дело, чтобы сделать его, собственно, хорошо, и спасение жизни, естественно, всегда было в приоритете.
[indent]Потом, конечно, Нейт всегда находил время вернеться к вопросу хотя бы в мыслях. Или вслух. Не особо важно. Куда важнее, что за почти тридцать лет в бизнесе, как назвал дело их жизни Салли, деловито раскуривая очередную сигару, Нейт, к своему удивлению, ответ на вопрос зачем? все-таки нашел. И ответ этот был прост, как десять центов: ему просто нравилось то неизвестное, до чего такая жизнь позволяет дотянуться его загребущим и готовым нажать на кнопку любого древнего механизма рукам.
[indent]Нейту нравилось узнавать новое, раскапывать старое, находить необычное и гадать, какие еще сюрпризы скрывает в себе история, там многим в мире кажущаяся самым скучным, что вообще есть на свете.

[indent]Сейчас, глядя на тянущего губы в улыбке Рэйфа, довольного собой настолько, словно он только что вышел из ворот самостоятельной найденной Шамбалы, Нейт понимает, что примерно такой же принцип, пожалуй, отчасти работает и в их с Адлером отношениях. Любой другой, узнав о том, через что им пришлось пройти на пути к этой лестнице в главный музей Поднебесной, покрутил бы пальцем у виска и сказал, что абьюз в союзе ни к чему хорошему не приведет и никаких ощущений не стоит. Нейт же, вспоминая свою жизнь и каждый поступок Рэйфа, со свойственным ему легкомыслием скажет, что сюрпризы только скрашивают тяжелые будни часто становящейся скучной совместной жизни. А потом он с гордостью добавил бы, что ему, зато, никогда не приходится скучать.
[indent]Он, конечно же, пошутит, делая вид, что ему никогда не было страшно или он никогда сам не думал, что сошел с ума. Но он, по крайней мере, не пошутит, когда скажет, что все равно дал бы тогда в больнице Рэйфу шанс.
[indent]Впрочем, разглядывая счастливое лицо Адлера и вспоминая, как мягко чужие пальцы сжимают всегда его ладонь, Нейт просто верит, что люди способны меняться. Он верит, что Рэйф Адлер способен меняться.
[indent]Он верит, что вот эта лестница в музей — неплохая такая аллегория на лестницу в небо для их небольшого и крайне скромного союза.

[indent]Нейт негромко смеется и выкидывает из головы лишние мысли. Сейчас, знает он, лучше сосредоточиться на деле. Он, в конце концов, все еще не многозадачный.

[indent]— Знаешь, в моем несоответствии образу, если что, вини себя! — он фыркает, треплет свои волосы на загривке и машет наконец блокнотом, — Но я, думаю, сойду за достаточного фанатика, если буду побольше размахивать вот этим, поменьше болтать, сверкать глазами и пытаться продать глаза у каждой встречающейся витрины. Ну и, конечно же, со мной все еще мое обаяние, — Нейт поводит плечами, чуть нервно их разминая, а после шагает за Рэйфом следом под своды так пытающегося казаться древним здания.
[indent]Больше ничего лишнего он и правда не говорит, а просто смотрит по сторонам, напряженно теребит в руках блокнот и думает, что ему отчаянно хочется сморозить какую-нибудь глупость, особенно про вороватость.

[indent]Общаться с обворожительной китаянкой, смотрящейся в своем деловом костюме, как фарфоровая статуэтка, вышедшая из одного из местных залов, Нейт предоставляет Рэйфу: было бы глупо показывать местному историку, что профессор знает китайский примерно на уровне фразы где здесь можно снять квартиру/комнату/койку, вынесенную прямиком с первой страницы разговорника "Китайский для чайников или сто фраз, без которых не выжить в Поднебесной", где все слова китайского транслированы на английский английскими же буквами. Ну не давались ему языки восточной части мира, что уж тут сделаешь? Рэйф, конечно, не заморачивался о китайском, но Нейт думает, что выбранная ему легенда должна была бы попытаться сверкнуть знаниями. Ему же, к сожалению, сверкать было нечем.
[indent]Зато, думает Нейт, он и правда вполне мило улыбается.

[indent]Выходя из поля зрения смотрительницы и Рэйфа, Нейт первым делом прячет блокнот в сумку на поясе и деловито оглядывается: таблички на стенах с указанием направления, к счастью, были дублированы на английский. Слава приподнятому железному занавесу, думает он, зашагав в выбранном направлении.

[indent]Хранилище встретило Нейта приглушённым мраком, которого требовала большая часть экспонатов, привередливая к условиям, как и все старики. Нейт невольно фыркает от пронёсшегося в его голове сравнения Салли и какой-нибудь музейной древности, основанной на том, сколько Виктор последнее время ворчит. Правда тут же Нейт вспоминает, что и сам ворчит не меньше, и становится уже не так весело.
[indent]Впрочем, ему ли не знать, что ничего в этом мире не молодеет, только если к этому не приложить смолу дерева жизни из Шамбалы?

[indent]Стеллажи в хранилище, к сожалению, заботливо по-английски не подписаны. Нейт, к счастью, человек предусмотрительный. Пробегаясь взглядом по странице блокнота с расхожими китайскими фразами, он находит общепринятую транскрипцию для дисков и тут же поднимает голову; дело оставалось за малым — просто найти среди сотен стеллажей и тысячи полок нужную, а потом умудриться откопать в куче древностей именно то, чего, по версии всех историков, давно не существует.

[indent]— Ну, бывало и посложнее, — Нейт усмехается и уверенно идёт вперёд. Историков он, несомненно, уважал, но Чарли доверял куда больше. А тот был уверен, что заветный Би был не утерян, а спрятал предприимчивым Императором, желавших сохранить свою власть даже после смерти.
[indent]Чарли поспорил на ящик пива, что он не ошибся, а это уже серьезно — больше пива Чарли любил только историю, но на неё, как известно, не поспоришь.

[indent]Стеллажей с дисками оказывается не один, а два, заботливо пронумерованные, но не годами, а династиями. Нейт зависает, оглядывая ряды ящиков немного потерянно, а после вспоминает напряженные кивки Рэйфа, его нервозность и собственное удивление такой оживленности и приходит к выводу, что тормозить — не самое разумное решение.

[indent]— Так, Нейт, включи мозги, — он оглядывается, старается выкинуть из головы обеспокоенное выражение лица Рэйфа и чешет затылок, — Если бы я был давно потерянной императорской печатью, то где бы я спрятался? — хмыкает, смотрит на заботливо подписанные мелким шрифтом века и добавляет, — Или, скорее, когда бы я спрятался?

[indent]Помедлив, он приходит к закономерному предположению, что стоит начать с династии, при которой диск был утерян.
[indent]Залезая в ящик и поднимая защитное стекло Нейт надеется, что сегодня удача, как обычно, будет на его стороне.
[indent]Удача — и, конечно же, многолетний опыт, — его не подводит.

[indent]В дисках, символизирующих небо, власть и божественное право, можно было потеряться — каждый правительниц считал своей обязанностью запечатлеть своё право на трон на отдельном куске камня. Спустя минут двадцать у Нейта уже в глазах рябило от едва различимых иероглифов. К счастью, в определенный момент диски в древности решили перебивать на старых, и это немного облегчило работу. Не сильно, но все же.
[indent]Нейт снова лезет в блокнот, сверяется с рисунком, который ему наваял Каттер — искать по нему что-то, конечно, все равно что карту, нарисованную курицей, рассматривать, но это было лучше чем ничего. Рисунок с желтоватой страницы грустно посмотрел на Нейта неумело переданной трещиной и корявой подписью «вероятно, глиняная пайка из-за изначального дефекта диска, затрещала по швам; а ещё он огромный. серьезно. больше обычных раза в два».

[indent]— Ага, прям как чьё-то самомнение, — Нейт фыркает и открывает очередной ящик.
[indent]А после замирает. Из-под стекла на него смотрит несколько глиняных дисков. Один больше других в два раза. И на нем трещина.

[indent]— Бинго!

[indent]Нейт тянет к диску руки не задумываясь, осматривает его быстро и нетерпеливо, с силой бьет разок о край ящика. Глиняная скорлупа идёт ещё большей трещиной.
[indent]Отковыривая кусочек и видя внутри приглушённый блеск отполированного камня, Нейт думает, что для любителя истории он порой крайне бесцеремонен.
[indent]Но, в конце концов, настоящая правда иногда требует жертв, а если у них все выйдет, то никто его не осудит. Кроме правительства Китая. И общественности.
[indent]В общем-то — ничего нового.

[indent]Очистить диск Нейт решает в номере, не желая тратить время, которое спускает на то, чтобы аккуратно прикрыть за собой ящики. Внутри у него приятно гнездится предвкушение, сворачиваясь в тугой узел, отвлекая его так, что вывернувший в другом конце коридора китаец в темном, ткнувший в него пальцем и что-то проговоривший подоспевшему товарищу, бросается Нейту в глаза не сразу. Интонация чужих слов, впрочем, была известна Нейту на всех языках мира, и организм его отреагировал соответственно ситуации раньше, чем сообразили мозги.

[indent]— Мистер Адлер, я думаю, нам пора, а то со конкуренты в научной нише торопятся опередить меня в чудесном открытии, которое я надеюсь сообщить с помощью увиденного, — Нейт влетает в комнату, где Рэйф до сих пор заговаривал зубы миловидной китаянке, и максимально бесцеремонно хватает его за руку, дергая за собой прочь, успевая на ходу поклониться девушке и тут же выскочить обратно в дверь, — Чур за рулём ты!

[indent]В этот же момент в дальнем конце коридора снова послышался голос недружелюбного китайца, чьи намерения Нейт совершенно не собирался выяснять.

[indent]— Ну, — он усмехается и пожимает плечами, — На самом деле я надеялся, что, раз в этот раз я с тобой заодно, то мы обойдёмся без таких сюрпризов. Очевидно, это было крайне наивно. А ведь Салли мне говорил!

[indent]Он оглядывается. Китайцы никуда не исчезают.
[indent]Потрясающе.

+1


Вы здесь » Nowhere[cross] » [now here] » 'cause we’re alright now