Аид ⋯ Hades

Greek mythology 

ВОЗРАСТ:

Cтолько не живут // 39 лет

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Нелюдимый правитель мира мёртвых, скотина и мудак; you love me for everything you hate me for. Следователь-прокурор.

https://i.imgur.com/Zeb2SK3.gif http://forumuploads.ru/uploads/001a/be/53/5/626785.gif

「 Пришел, увидел, закурил. 」

Твоя история

взвесьте меня и продайте, как вещь,
растерзайте тело и раздайте по кусочкам,
играючи, словно соскребая струпья, снова и снова.


Бесплотные тени дымчатым маревом скользят по девственно-мёртвым землям. Не касайся их, не трогай: не тревожь потерянные души, ядом отравленные.

Жизнь горит в зареве вчерашнего дня, опаляет спину неосуществлёнными желаниями, несбыточными мечтами; воспоминаниями. Плати, чтобы задохнуться в оглушающем рыке, прогнуться до хруста в позвоночнике, веря — надеясь — во спасение. Греби, покуда мышцы не заноют, переправляй ладью через тёмные воды Стикса: чтобы тенью — одной из многих — предстать пред правителем, ожидая прещения.

Мрачная роскошь безрадостна. Безмолвие не прячется в углах — разбивается с дребезгом, сбивая с ног приговором; давит тяжестью тоски и одиночества.
Ночь скрадывает монстров, ночь — никогда не закончится: не почувствуешь тепла боле, не увидишь ломанных лучей солнца.

Пространство ломается стенаниями, плачами; стонами.

Чистое золото трона слепит, равнодушие и холод взора скручивает кости: сдавливают, пробивают насквозь — задыхаешься.

Перед смертью все равны. Красивое лицо властительницы искажено грустью.


Соперничество мотивирует. Страх губит засухой, снедающей малейшие ростки растений. Кронос — боялся. Страшился конкуренции, быть свергнутым. Пожрать ли собственное чадо — каждого из — скинуть ли в бездны Тартара — то было не столь важно. Кронос уповал на то, что каждый из них сгинет, не поднимется никогда. Не вскарабкается. Не встанет на пути, не станет преградой, угрозой для пресыщенного властью. Кронос был обманут. Судьба — назойливая сука: зацепившись однажды, уже не отпустит. Она неисчислимыми годами ступала за ним, сбивая ноги, наступая на пятки верховному. Безмолвная и снисходительная наблюдала за тем, как каждый шаг божества приближал его к неизбежному — толкал в крепкие её объятия. Стиснуть до хруста костей, прошептать на ухо томное и ласковое: «Вот мы и встретились наконец.»

Alea iacta est. [1]

Наградой обрубает возможность вернуться под яркое солнце, стать частью семьи, которой никогда не было. Никогда и не будет. Благодарностью хлопают с грохотом стальные двери, лязгом и звоном — намертво, прочно. Змеи вьются вокруг прутьев, темнота улыбается тепло и мягко, приветствуя, принимая Правителя.

Аид и не против. Пусть так: всё было честно. Он сам согласился отдать решение воле случая.

Только колким, ледяным стягивает грудную клетку, сжимает в тиски и шепчет назойливо-мерзко: «Ты правда согласен? Не чувствуешь обиды вкуса — горечью полыни на языке — не чувствуешь себя отверженным? Первенец. Ты мог бы править всем миром

Мы не вмешиваемся.
Не вступаем в конфликты.
Не вредим друг другу.

Правим землёй — вместе.

Аид не был мелочным. Он мог бы принять то безропотно, без лишний эмоций. Но ожидания редко имеют хоть что-то общее с реальностью. Жребий решил, Судьба рассмеялась неприкрыто-сладко: тот, кто мог иметь всё — всеми отвергнут. Аидению никогда не получить почестей от людей — его страшатся, страшатся смерти. Неподдельный ужас сковывает, парализует, стягивая нервы; по венам лёд вместо крови. Кто станет обращаться к богу, отнимающему жизни, всё самое дорогое, заветное? Аидению никогда не заручиться расположением других богов: они ненавидят смерть. Не выносят его общества.

Аид принимает это.
Но принятие не равно прощению.

Непоколебимый и решительный. Бескомпромиссный. Он царь своего царства и никто не смеет сомневаться в его справедливости: грешники будут наказаны, праведникам воздастся заслуженное. Он смотрит внимательно, глубоко — пробирает до самых кишок — в его взгляде нет жизни, он совершенно нечитаемый. В росписи узора зрачков таится подростковое и упрямое: «Мне не нужен никто из вас, мне не нужны братья, не нужны сёстры; мне плевать на Олимп и на ваши решения, я не подчиняюсь вашей воле — я бы низвергнул каждого, утопил бы в реках подземного царства, наблюдая равнодушно за тем, как горит некогда бессмертная душа, истончаясь, иссыхая.»

Аид не умел прощать.

Ему совершенно плевать на намерения брата: издевательское, колкое — на языке оседает, заставляет скривиться. Оговоренное неважно, не имеет значения: честь не то, чем он мог бы гордиться, бахвалиться — давно уже нет.
Важно другое:
Сердцу тесно и тошно. Образ врезается в память клеймом выжженным, оплетает лозами равнодушное, мерно бьющееся, разгоняя кровь по венам больше обычного; больше нужного.
Волосы водопадом спадают по плечам, лаская неприкрытую тканью светлую, почти прозрачную кожу. Тонкая, лёгкая — ярче самого солнца. Запястья птичьи, губы дрогнут в невесомой улыбке. Цветок не подаренный, не отданный. Пока ещё. Сорвать бы грубо, без объяснений, без предисловий: следовать решениям Зевса, дожидаться? Увольте. Аид хочет, решает — Персефона будет царицей. Его. Навечно.

И он крадёт её, низвергнув в подземное царство, лишая света и солнца, друзей и родителей.


a thousand years, a thousand more
a thousand times a million doors to eternity.
i may have lived a thousand lives, a thousand times
an endless turning stairway climbs
to a tower of souls.


Клянётся: никогда не отпустит. Обманом связывает с миром мёртвых. И любит, любит, любит. До исступления, до одержимости. Как не должен бы, как не способен любить владыка мёртвых, повелевающий самой смертью: до мучительно-сладкого где-то между рёбрами, до помешательства; до хлёсткого, жёсткого, категоричного: «Моя.»

Эгоистичный и собственник: сам он едва ли мог похвастаться верностью.

Время отмеряет секунды, минуты; века. Время сменяет эпохи, истории, но не меняет Аида: он такой же упрямый, любовь принимает за помешательство, наваждение — отказывается верить в то, что это именно она. Не верит, отрицает. Противится. Нельзя так сходить с ума с одного человека, чтобы все помыслы, желания — о нём одном. Чтобы душа сгорала — раз за разом — от него одного. Аиду не нравится, не нравится чувствовать себя столь зависимым. И он бросает её, ту, что сделал своей, что всё равно, не смотря на — отказывается отпускать, отдавать другому. Он просто молча уходит. Один раз, второй. На день, неделю, месяца. Он появляется всё реже, находит себе лучшее развлечение — так кажется — забывается в нём, примеряя на себя другую жизнь: до смешного, нелепого — становится человеком, с головой уходит в работу обычного смертного. Становится одним из тех, чьи души забирал раз за разом, за чьими душами наблюдал холодно и равнодушно; кому выносил суждения беспристрастно. Иронично и глупо; безнадёжно отчаянно.

✕ ✕ ✕
Джонатан Хикс — под таким именем он известен в мире людей.
Джонатан хикс — руководитель специального следственного отдела при прокуратуре. В первую очередь, он является прокурором, но принимает активное участие в расследованиях и рассмотрении дел в суде.
Джонатан Хикс — отслужил шесть лет в армии США, закончил школу права Стэнфордского университета. Пять лет проработал следователем, но после перевода на другой участок уже вёл — и ведёт — дела, как прокурор. Среди коллег (и не только) известен как «агрессивный прокурор» за манеру ведения дел. Ни раз получал выговоры, однако, благодаря высокому уровню раскрываемости дел, ему это до сих пор сходило с рук. Редко считается с чужим мнением, груб и сам грешит тем, что может изящно (нет) нарушить некоторые законы: например, ему ничего не стоит начать допрос в уборной, буквально заставляя подозреваемого похлебать воду из унитаза. Но не смотря на не самый дружелюбный характер, находится в достаточно хороших отношениях с коллегами и периодически выбирается вместе со всеми отметить закрытие дела. Не имеет постоянных отношений: «Баб меняешь, как перчатки. Тебе бы уже семью завести, не думал?» — не думал и не собирается об этом задумываться.
Понятия морали пропиты, а грешники должны быть наказаны: если какое-то дело срывается — не обязательно его — может взять правосудие в свои руки, даже если для этого потребуется прострелить черепную коробку ублюдку; однако действует осторожно и работа в этом ему более чем помогает.

✕ ✕ ✕
[1] Жребий брошен.


Жертва — знаменитая актриса. Её отец — политик.
Восхитительно. Просто, блять, превосходно. За расследованием не то что весь мир будет следить — подгонять будут все, кто только может и кому не лень. О, Джон уже представляет насколько это будет весело, обхохочешься просто. И не то чтобы его особо волновало чужое мнение (настолько, что было — похуй), но начальник уже успел вызвать к себе и прочитать лекцию о том, насколько это дохрена важно и «задействуйте все силы, Хикс», кажется, он что-то ещё говорил за нового человека ему в команду — Джонатан не особо слушал. Класть он хотел на то, насколько известные люди в это втянуты, пострадали и прочую совершенно ненужную информацию: его отношение к делу из-за этого не изменится, работать как-то иначе из-за этого он не будет и никакие наставления — и даже угрозы — этого не изменят. Максимум, что начальник сможет себе позволить — отстранить его на время. Но даже этого он не станет делать, прекрасно понимая, что тогда шансы раскрыть это дело стремительно скатываются к нулю, не говоря уже о том, что он руководитель группы и заменить его попросту некем. Да, у них был в команде ещё один прокурор, совсем зелёный ещё, шкет, что и года не проработал даже. Да и никто не отменял простую истину: обычному смертному никогда не сравниться с Аидом, Владыкой подземного царства, сколь бы умён и талантлив этот смертный ни был бы

Аид знакомится с документами на ходу, отвлекается лишь ненадолго: просит Алекс принести ему кофе. У Алекс отличная задница и шикарные ноги, которые та охотно демонстрировала; во время оргазма она стонала особенно громко, прижималась обжигающе-близко, грудью к груди. Та быстро проводит языком по губам, говорит: «Да, прокурор Хикс», — провожает его долгим взглядом. Жертву нашли в сточной канаве какие-то бомжи — определённо занимательное дело будет — не представились и быстро смылись, что удивительно даже: могли бы пригреться, да пожрать нахаляву. Принимающих донесение за это надо будет отчитать — безмозглые бараны: им что, теперь по всем бомжатникам шататься и искать тех-самых бездомных, когда можно было узнать всё на месте? Но вероятность того, что они могли что-то видеть была слишком велика, чтобы отмахиваться от этого, а значит придётся собираться и ехать. Джонатан коротко отмахивается от кого-то, кто приветствует его, даже не поднимая взгляда, пролистывает страницы. Задушена. Пытали. Следов изнасилования нет. Связано ли это с работой отца или она сама влезла в дерьмо какое?

Хикс отвлекается от дела, только когда заходит в общую комнату. Отвлекается, потому что чувствует. Знакомое, до отвратительного слишком.
До предательски пропустившего удара сердца.
До ощущения скрученных рёбер, что выворачивает с хрустом, обнажая неспокойное, клокочущее: оно, всё ещё, принадлежит не тебе — ей.
До памяти выжженной слишком глубоко — не избавишься: а думал, убеждал себя, что да, а думал — всё равно, неважно, глупо, — не выскоблишь. Она клеймила, отнимала возможность дышать, заставляла чувствовать зудящее раздражение.

Ну охуеть.

Меньше всего Аид ожидал встретить здесь Персефону.
Специально? Не похоже. Узнала? Не могла нет.

Аид стискивает зубы до боли в скулах и скалится, расслабляясь, окидывает мужчину — холёный, с идеальной укладкой и блядской улыбкой, а глаза ссыкливо за солнечными очками прячет. Отличный ты образ себе выбрала, милая. Великолепный, блять.

— И что за пидора ты к нам привёл, а? — Джонатан захлопывает папку и больше не смотрит на него, смотрит на следователя. Тот улыбается, что-то лепечет насчёт того, что нельзя же так грубо, что он — Бенедикт Келли — их новый криминалист и с сегодняшнего дня работает с ними; один из лучших и блаблабла. Да знает Аид, и без него знает, что она — лучшая. Да не пошли бы они оба нахуй, а?

«Недостаточно хорош.»

Говорит Келли. Джонатан его прикончит.

«Ничего о нём не слышал.»

Продолжает, как ни в чём не бывало, и улыбается так, что хочется от души так подпортить хорошенькое личико, чтобы в зеркале себя не узнавал.

— А стоило бы, — холодно отвечает Хикс, смерив уничижающим взглядом Бенедикта. Даже имя у него пидорское, — чего расселись? Задницы подняли, выдвигаемся.

Аид смеётся. Хрипло, надрывно, точно ненормальный. Смеётся, давясь собственной кровью, схаркивая её. Смеётся — до боли в сломанных костях, до тёмных пятен перед глазами.

Смеётся, смеётся. Смеётся.

Потому что это, блять, так смешно, что он просто не может остановиться. Не может не язвить. Не может даже сейчас не смотреть без насмешки и снисхождения.

У Аида сломано три ребра. Разбита губа, саднит скула и он почти не видит левым глазом. Плевать. сейчас на всё было плевать. Почти на всё. На неё — него — не было. И это — самое смешное: понять, насколько тебе не плевать на свою жену, когда она выбивает из тебя всё дерьмо, выглядя как какой-то ёбанный смазливый пидор, только сошедший с обложки.

Он был сильным. Чёрт, Аида давно так не избивали. От этого во взгляде промелькает восхищение, невольный и такой неуместный, неправильный восторг. В крови адреналин, она стучит где-то в висках, а он скалится, сплёвывая кровь на пол, когда Персефона легко вздёргивает его, поднимая; сидит сверху. Аид смотрит жадно, голодно. Ну? Что ещё тебе нужно, девочка моя? Что ещё ты можешь? Да ничерта ты не можешь, ублюдок.

— Полегче, малыш: это — заводит, — откровенной, неприкрытой издёвкой, кривит губы в ухмылке.

Аид хрипит, валится на спину, когда тот, так ничего и не сказав — ну конечно, что он может ещё сказать-то? — отпускает его, поднимается. Аид бы снова рассмеялся, но ему не хватает воздуха, а от боли во всём теле — голова кругом. Он просто растягивает губы в совершенно безумной улыбке, слизывает собственную кровь, стирает её со скулы. Тянется к ножу, что валялся неподалёку, недавно выбитый Бенедиктом из его рук так, что кисть до сих пор болела. С трудом поднимается на корточки. Аид смотрит на него тёмным, нечитаемым взглядом, чувствует, как бесиво вновь разрастается пожаром в груди, выжигая всё, выжигая остатки воздуха, оставляя только раздражение и ненависть — кристально чистую, опаляющую.

Блядина.

Аид смотрит долго, молчит. Смотрит внимательно, наблюдая за тем, как он, сука такая, слизывает кровь с пальцев. От этого становится неправильно, слишком-жарко, стягивает между рёбрами, выкручивая их желанием. Убить. Вжать лицом в пол ...

Раскалённым, зудящим — требованием.

Аид рычит, по настоящему, точно дикое животное — не человек и даже не бог, кем он являлся. Срывается с места, но перед этим со всей силы швыряет в него нож, прицельно попадая в бедро, вгоняя его наполовину. У каждого из них при себе было огнестрельное оружие — по службе положено — никто им не пользовался. Ничего не может быть откровеннее прямого удара, ничего не может быть честнее. И он уже сам хватает Персефону за ворот подпорченной в драке куртки, дёргает на себя, приподнимает верхнюю губу, сипло выдыхает, встречаясь с чужим горящим взглядом.

— Как же ты бесишь, тварь, — рычит почти в губы, с размаху пробивая кулаком солнечное сплетение и вплетая пальцы в волосы сразу же, следом: причёска, блять, тебя заботит? Больше ничего, нет? Сжимает их крепко, тянет назад, в сторону, заставляя запрокинуть голову и делая подсечку, — ты ничего не попутала, принцесса? — Аид дышит тяжело, рвано, Аид — сам едва держится на ногах. Но чёрта-с два он так просто её отпустит. Чёрта-с два он примет поражение. Даже если «принцесса» ничуть не уступала ему, а где-то и фору могла дать — ничего не скажешь, времени зря этот ублюдок не терял.

СВЯЗЬ:

К Лотару.

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

Мифология, дальше хожу только с Персефоной.

Подпись автора

Сюжет:
Feel me, kill me

AU:
— tomorrow we‘ll see;

Fight like you'll never die
Fight to stay alive
Fight to raise the crown
Fight to take them down

http://sd.uploads.ru/ylAHZ.gif