Рубен Викториано ⋯ Ruben Victoriano

The Evil Within ⋯ Зло Внутри 

ВОЗРАСТ:

37 лет на момент биологической смерти 「 тела — не мозга, не сознания, не интеллекта; в теле Лесли Уизерса — начат новый отсчёт」

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ:

Полностью лишенный признаков каких бы то ни было моральных и этических принципов учёный-автодидакт — выдающийся 「 гений — безумный, убийца — серийный 」 создатель STEM 「001: "RuVic" — первое его ядро (насильственно-внедрённое), властелин и бог STEM (работавший на Мобиус, использованный Мобиусом), жаждущий выбраться, жаждущий отомстить
в с е м
им」

https://i.yapx.ru/I2qnO.gif

“ Это — только начало.
Шаг за шагом, я подчиню вас. Поглощу вас.
Грядёт мир, где мне достаточно одного взгляда, чтобы перенести себя в следующего носителя.
Да, я — призрак, но теперь я буду жить — в каждом из вас.”

Твоя история

Я ощущал каждый разрез. Каждый перерезанный нерв. Каждый кусок мышечной ткани, оторванный от моих костей, пока не был поглощён абсолютной тьмой. Тьма и боль. Тысячи других ощущений, пока они изучали мой мозг. Вечность интенсивности. Боли. Удовольствия. Ярости. Экстаза.

Они — подвергли его вивисекции, разобрали тело на отдельные фрагменты. Сегмент за сегментом. Орган за органом. Не востребованные. Лишние. Подлежавшие утилизации. Сохранили один только мозг, поместили в колбу, подключили к STEM.
Они — заключили его сознание в смирительную рубашку, сделав шестерёнкой в его собственной «машине», симулировали искусственное тело — измерение, воссозданное с нуля, наполненное агонией (ненавистью), болью — ничем кроме.
Его исследования. Оборудование. Его теории. Жизнь. Его разум. Его Лаура. Они снова отобрали всё у него. Изничтожили. Исказили. Обезличили. Обесчеловечили. Стёрли даже его имя. Присвоили кодовый шифр по первым буквам.

РуВик

Всё это сливалось в один всепроницающий шум, пока тьму не разорвало искрами, похожими на пульсирующий звёздный свет. Боль. Шум. Свет. Всё объединяется, принимает форму. Это место хорошо мне знакомо. Моя тюрьма.
Мой дом.

Эта машина, эта система — он умирает в ней и перерождается заново. Мозг — не более, чем материя. Он — сознание внутри STEM. Его Ядро. Его центр. Трепанация памяти и беспамятства открывает доступ к подлежащей полости — он снова видел её там, в самом конце, когда почти потерял себя. Как всегда — прекрасные чёрные волосы, посеребренные лунным светом. Глаза — чёрные озера на фарфоровом лице. Она была в своём любимом платье цвета алого заката — словно пятно крови в тусклом свете, который взрывается огнём.

ЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауракричит.ЛАУРА!

«ЭТО — ТВОЯ ВИНА, ТЫ С НАМИ ЭТО СДЕЛАЛ!»

Ярость. Агония. Гнев. Ненависть. Неуёмные — абсорбируют сознание, выжирают изнутри (каждого из них — он заставит, все они — будут страдать). Боль. Шум. Свет. Всё объединяется, принимает форму — разрывает альвеолы в душераздирающем вопле, выжигает плоть до костной ткани, плавит кожу — содрать, сбросить с себя, удалить из сознания!

Сбрось с себя кожу… удали из сознания мысли…

Ему девять, быть может — десять, не помнил точно, как не помнил и истоков собственного любопытства — неизмеримого (он всегда был таким, таким — был рождён). В дальней комнате подвального лабиринта родового имения, в сокрытой от чужих глаз, в его «святая святых» — в тайной исследовательской лаборатории, он корпит под мерцающим светом лампы, в одиночестве, коротает вечера, испещряя стены постулатами в зеркальном почерке, вычислениями, диаграммами, чертежами-разрезами человеческого организма, головы, головного мозга.
Снимает, но не рвёт. Срезает полностью. Обнажает всё, снимая скальп, слой за слоем, срезая сухожилия, трепанируя свиной череп — он докопается до сути, до истины. Он знает, ему давно известно, что организмы человека и свиньи идентичны — в высшей степени, физиология наиболее соответствует человеческой, последние исследования утверждают — для трансплантации печени, почек, селезёнки и сердца можно даже использовать эти органы, однако последует сверхострая реакции отторжения, но это — неважно, незначительно.
Не это ему интересно.
Его безграничная жажда расширения границ изведанного и общепринятого направлена на одно-единственное — на вершину эволюции нервной системы, её головной конец — мозг (разум — человеческий), орган мышления, вместилище сознания.

Чего ты боишься, малыш? От того, что я собираюсь сделать с тобой, лекарства нет...

Запах псины бьёт по ноздрям, стимулирует центр обоняния, влажная шерсть струится под окровавленными пальцами — седативное действует, но пёс по-прежнему издаёт звуки, поскуливает.

[Страж надламывается, издаёт рычание — смертоносное, с хрустом разверзается узкая грудная клетка — пронзает острыми, торчащими наружу рёбрами, обращаясь острой пастью — разрывает на шматки, пожирает каждого, кто осмелится подобраться к нему, в его мире, ближе допустимого. Это существо — не принадлежит его воспоминаниям, но оно — искажается под влиянием силы его разума.]

Рубену даже жаль — несколько, но «пациент» должен пребывать в сознании — только так можно достоверно изучить реакции мозга на внешние раздражители, только так можно познать глубины разума.
Тонкое острие орбитокласта вонзается в определённый участок, нужную извилину: доктор Хименес, в чьё медицинское учреждение отец вкладывал «инвестиции», в чью психиатрическую больницу отец совершал регулярные «пожертвования», доктор Хименес, являвшийся в их особняке частым гостем, относительно, и так некстати заставший его, Рубена Викториано, сына своего спонсора во время проведения одного из его «детских» экспериментов, — как и обещал, снабдил всеми необходимыми (настоящими) инструментами. Начал обучать его, Рубена, науке. (С чего бы вдруг, кто дозволил ему разгуливать по особняку?). Доктор Хименес — будто бы заинтересован в нём (что ему нужно?). Ведь оба они — «учёные», а «жизнь учёного — вечный поиск, стремление к новым знаниям». Доктор Хименес «и сам совершал поступки, которые другие назвали бы мерзкими, отвратительными, во имя прогресса».
(Жалкие оправдания. Рубен, знает, что у Хименеса на уме.)

Вы думаете, что я монстр?

«Ты слишком озабочен своим внешним обликом» — заключает Хименес, — «Разум — вот что имеет значение».
Однако, порою Рубену казалось, что даже его собственный отец видит в нём не сына. Монстра. Облик Рубена Викториано, его интересы, всё, чем он был, всё, чем он желал быть — недозволенное, неположенное.
Рубен Викториано — сын богатого Эрнесто Викториано, влиятельного потомственного аристократа, (ненавидимого местными) располагавшего бесчисленными земельными владениями, положившего свою жизнь (собственной семьи) на алтарь религиозных убеждений.
Рубен Викториано — наследник семьи Викториано, а потому должен следовать по стопам отца: Рубену Викториано положено дорожить своим именем и статусом, приумножать влияние, земли и состояние, ходить в церковь «Сидар Хилл», верить в спасение и вечную жизнь, верить в церковь, что бы ни писали про неё газеты, о секте, о жертвоприношениях не раскапывали. Просто верить. (Но он — другой, не такой, каким отец желал бы видеть своего сына).

Но единственное, во что он, Рубен, верил — в разум, отрицал навязываемую отцом религию. Единственное, чем дорожи, кого любил, кому доверял — его сестра, его Лаура. Она — всегда была тёплой, подобно золотым закатам в летние вечера. Она — всегда была родной и нежной, как лепестки подсолнухов, бередивших-щекотавших плечи и щёки, когда они вдвоём, играя, неслись по бескрайним полям, усеянным огромными жёлтыми цветами с высокими стеблями. (Она — навсегда застыла перед глазами, светом луны, после того, как в последний раз зашло солнце, опалив всё дотла и больше не всходило.) Лаура — единственная понимала его. Принимала его. Верила в него. Лаура — единственная, рядом с которой он не чувствовал себя (монстром) другим, чувствовал себя — частью семьи, чувствовал себя — любимым. Лаура — его свет, Лаура — всё для него, весь его целый мир — был заключён только в одной Лауре.

ЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауранеумерлаЛауракричитЛауразовёт егоЛАУРА!

Факел падает на доски, залитые горючим, они играют там, в амбаре — не подозревая. Он оборачивается, раз за разом, ищет её, но не видит, улавливает её дыхание, слышит, как она дышит за спиной — Лаура заливисто смеётся, выдаёт себя, раскидывает руки в объятиях.
Огонь вспыхивает — ярче солнца, ярче подсолнухов, пожирает его, пожирает Лауру (они сгорают вместе), отнимает воздух, забивает лёгкие гарью, душит кашлем, выжигает тело, убивает болью. Огонь не очищает — коптит (их обоих) тело Лауры до черна. Лауры, вытолкнувшей его, младшего брата, в крохотное окно. Лауры, спасшей его, но утонувшей в огне, больше не кричавшей (её крик — его агония), умолкшей посреди вопля — его собственного.

Разум испытывает вакуум, где нет ничего кроме боли и горящего поля подсолнухов, извлекает изображения и звуки из подсознания, создаёт галлюцинации. Огонь, не оставив живого места, выжег тело, перекинулся на подкорковые структуры мозга — где кричала Лаура, не переставая, сгорала снова и снова, оставляя пустоты бесконечной агонии и оголённого горя, в которое вонзил нож и начал резать, резать, добивая остервенело своими руками — собственный отец.

Тебе когда-нибудь приходилось чувствовать, что тебя предали те, кому ты доверяешь? Кид.

Собственный отец (переложил на него — всю вину, всю ответственность) проклинал его за то, что он — выжил в пожаре, стал обезображенным пятном, уродством, покрытым гноем, на безупречном фамильном древе Викториано. Отец — ни разу не взглянул на него, отводил глаза — в отвращении, не смотрел на заживо разлагающуюся выжженную плоть — маску, почти без носа, почти без губ, почти без горла, почти без щёк. Он бросил его, запер в подвале (в глубоких катакомбах, на долгих десять летдесятьлетдесятьлетьдесятьлет) — умирать, умирать, умирать, умирать (убить — не хватило духа, противоречило вере в бога, религии, ему ведь было проще побыть мучеником «богом», искупив их жизнями свои грехи, правда ведь, отец?).
Тусклый свет покачивающейся лампы над головой, ледяной сквозняк, железная кровать с голыми прутьями вместо простынь, ведро для испражнений, крохотный стол и он сам — на месяцы, года прикованный к постели, немощный, умирающий каждую секунду, минуту, каждый час от непрерывной боли. Толстый слой бинтов, смрад загнивающих ожогов, непрекращающаяся, бесконечная, нескончаемая агония разума и тела, успокоительное, разливавшееся по венам, под кожей (лишь бы пронзительным свистом при выдохе обожжённой гортани не напоминал о позоре — собственного существования), беспамятство, в котором замерла Лаура, сгоравшая заживо. Жизнь на грани смерти — вот что стало его реальностью. Обездвиженный, поражённый тьмой — неизлечимой смертельной инфекцией (горем) — задохнувшийся (ожогами дыхательных путей) отчаянием и стенанием собственных мыслей в абсолютной тишине (раздирающей рассудок) — он (должен был умереть) почти сошёл с ума. (Без Лауры — ему не нужен был этот мир).
Отец...

Это — всё твоя вина!

[Лаура истошно вопит, обвиняет, выгибается — неестественно, вывихнутыми костями — от боли надламывается, кожа её плавится, стекает вместе с останками алого платья с тела подобно воску, плоть — гниёт и чернеет.) Это — его вина (Лаура — взирает на него сквозь чернь нетронутых пламенем волос, обнажает когти, отращивает руки, шаркает каблуками белых туфель — любимых, излюбленных, покрытых копотью). Она — идёт за ним, гонится, преследует — он не уходит прочь, не пытается (тянет пальцы к нему, стискивает, дышит — рядом, близко (он — слышит её дыхание) обвивает его горло — обгоревшее, живое мясо — сдавливает). Рубен понимает: он — тот, кто должен был сгореть в тот день (вместе с ней) вместо неё. (Лаура винит его, винит его, обвиняет, но — не убивает, обнимает, обращаясь пеплом, осыпается). Она — всегда будет защищать его.]

Отец сделал это. Сделал это. Хотел, верил, надеялся, что его собственный сын, из его плоти и крови, просто — исчезнет, умрёт от ожогов — агонирующих, болевого шока, заражения, сгниёт в темноте (мать забыла о нём, не искала, он кричал, звал её на помощь, но она не пришла, будто его никогда не существовало).
Отец... Это всё его вина, это он виноват, он — это с ними сотворил, этот святоша, это набожное ничтожество — всегда хотел разлучить его с Лаурой! Верно, это всё отец! Ему никогда не нравилось, что они с Лаурой были так близки. «Ушла в лучший мир» — да за кого он его принимает?! ОН ЛЖЁТ! ЛАУРА ЖИВА! Рубен, знает об этом, знает. Почему никто не говорит ему, что с ней?! Ведь он видел её — крохотную статью из «Кримсон Пост», посреди нескольких номеров газет, оставленных Хименесом. Хименесом, взявшимся за его «реабилитацию» (какое совпадение), называвшим «чудом» — всё это: что после полученных травм он, Рубен, вообще жив и способен функционировать.
«Дети пострадали в пожаре, где были родители?» — вчитывался судорожно, дрожащими перебинтованными пальцами — прикасался к чёрно-белому лицу своей Лауры, точно настоящему — «Брат и сестра, игравшие в амбаре, стали жертвами пожара. Девушка впала в кому, вероятность, что она, придёт в себя — минимальна, врачи настаивают на эвтаназии».
Вопль — безудержный, сдирает кожу вместе с бинтами — с лица, лицо — с черепа, ногти — о железную дверь (подползает к ней, тарабанит, пытается вырваться). Лаура — не очнётся. Лаура — не очнётся. Лаура — не очнётся. Они — не смогут его здесь удержать!

Всё, что у меня было, всё, кем я являлся — всё это после того «случая» отняли у меня те, кто возжелал стереть моё существование. Там, во тьме, где меня утешали только фантомы, созданные моим воображением, я едва не потерял себя. Но тогда я увидел — её. В глубине души я знал, что она всего лишь призрак. И всё же, мне отчаянно захотелось вернуть своё лицо, вернуть всё, что было у меня отнято. Вернуть её — мою дорогую сестру Лауру.

Отец — заживо похоронил его здесь, отец — уже давно не спускается (иногда — бывает лишь прислуга, приносит пищу, избавляется от продуктов физиологии (его содержат здесь, как животное). Он, всё ещё неспособный встать в полный рост, прикованный к инвалидному креслу — исписывает книгу, давным-давно оставленную Хименесом (давным-давно — не появлявшимся, видимо, отец и ему наплёл свои истории о том, что его услуги здесь больше не требуются), по функционально-клинической анатомии головного мозга — всю, мелким почерком, изучает, склонившись над столом — ссутулившись, сгорбившись, превозмогая, преодолевая беспрестанную боль, сверху до низу по-прежнему покрытый сплошными бинтами — он сидит над ней день и ночь, часами вырисовывает извилину за извилиной, мозжечок и ствол (в какой из участков должен был размещён электрод) на стене — огрубевшими от ожогов пальцами, зубец за зубцом на шестерёнках механизма, своего собственного (механизмы ловушек, призванные разрывать, мучить, пытать, убивать ненавистных ему). Синоптические связи, сложные электрические импульсы — (знает — точно, ибо верить — удел этого ничтожества, его собственного отца, которого он презирал, ненавидел всей душой, всей своей теперь уродливой сущностью, о котором не забывал — ни на секунду, как не забывал и о Лауре, которую отец, предпочел похоронить вместе с ним), что сознания на электрохимическом уровне способны делиться всем — эмоциями, воспоминаниями, ощущениями — напрямую. Это — объединение разумов в единое целое. С этим — даже их изувеченные тела не воспрепятствуют их воссоединению. Разум, сознание — вот, что имеет значение. Лаура не умерла. Он сумеет всё исправить, вернуть им отнятые у них жизни. Он — найдёт способ связаться с её сознанием. Снова увидеть её. Он — уже близко. Всё, чего ему не хватало — это возможностей, физических, практических. Всё, чего ему не доставало — свободы. Это всё отец. Отец во всём виноват. Он не хочет, чтобы они с Лаурой снова были вместе. Снова пытается его наказать, как и всегда это делал, всегда!

Вы думаете, что я монстр.

Он считал дни, месяца, выбивая на стенах вертикальные линии (выкорёживая, закругляя их в «глаз», ненавистный символ «Сидар Хилл») — десять долгих лет он пребывал взаперти. «Здесь я не останусь. Вам не удержать меня здесь!» Пребывал, пока достаточно не окреп для того, чтобы вырваться, для того, чтобы сбежать. Вверх, по вертикальной лестнице, по коридорам, к трапезной, к ножу, для разделывания мяса. Его мать, Беатрис, ничего не понимает, не успевает — нож вонзается в её спину, раз за разом; Беатрис, оборачивается, взирает на него, постаревшая не на десять — на двадцать лет, и истошно кричит, будто видит монстра (Беатрис отказалась от него, бросила его, за одно с отцом, что ж, если они считают его монстром — да будет так), снова и снова проделывает в её груди дыру за дырой; отец набрасывается — поздно, острие — уже в его животе, в разных местах, режет его: резать, резать его, добивать дрожащими руками, своими. Упиваться этим взглядом, угасающим. Ненавидеть их!

Отрицание — надломает тело (отца), переламывает, прибивает к балкам, цепями — сковывает, кандалами — на вечную им так жаждуемую жизнь, точно распятый на кресте «бог», перерожденный в издевательстве к «вечной жизни», к смерти — в глумлении

Папа. Папа... Отец.
Запах крови бьёт по ноздрям, наглухо пропитывает бинты. Как давно, как долго он мечтал увидеть это выражение на его лице… Представлял его. Мёртвое. День за днём, день за днём разлагаясь в одиночестве и тишине. С глаз долой из сердца вон — отец думал, что если запрёт его, скроет ото всех, замурует в подвале, закопает в мёртвых стенах, будто живой труп — то он, Рубен, исчезнет, правда ведь, правда, отец? Но он, Рубен, в отличие от отца, не на секунду не забывал о нём, об отце — Эрнесто теперь может гордиться собой, крепко-накрепко сжимая в ладонях руль, откинувшись на изголовье сиденья, рядом с женой, падая в пропасть в собственной машине, разбиваясь, выгорая дотла, до белых костей (как сгорала Лаура). Где теперь была его вера в бога, ха? Бог не обещал ему ничего из того, чего бы он не мог отнять у него.

«Богатый землевладелец и его жена погибли в аварии. Среди обломков автомобиля найдены обгоревшие тела Эрнесто и Беатрис Викториано. Фамильное состояние унаследовал их сын.»

Войлочные молотки ударяют по струнам рояля, воспроизводят звуки — разум помнит каждый; пальцы, перебинтованные, обожжённые, покрытые келоидными рубцами, как и всё тело — спустя столько лет не ощущают ничего, кроме боли, но повторяют нажатие клавиш — каждое, как показывала ему она (его пальцам для совершения операций, препарирования, вивисекции требуется практика, ловкость, сноровка). Хименес, этот блюдолиз и подхалим, вынюхивавший информацию о его исследованиях, разработках, настаивал на процедурах по дальнейшему восстановлению кожи (кожа его — утратила чувствительность и терморегуляционные свойства, головные боли и припадки — по-прежнему мучили, изнемогали, но это — напоминание о том, сколькое ему ещё предстояло сделать).

«Clair de Lune» заполоняет пространство, защемляет нутро (он так тоскует по сестре), приносит успокоение, почти в точности такое же, какое приносят — вопли его «пациентов», ужас в их глазах в тот самый момент, когда в них загорается осознание — того, что именно он собирается с ними сделать (ничто не спасёт этих ничтожеств, от этого — нет лекарства).

«Когда мы снова будем вместе, я сыграю это для тебя, Лаура.»

Всё это — только ради неё. Ради Лауры. Её вернуть. Он изолирует себя, становится затворником, отгораживается от внешнего мира, запирается в особняке, в новой, расширенной переоснащённой лаборатории. Хименес, его посредник для поставки материала, «подопытных образцов» для его экспериментов (сперва — просто трупы, но теперь ему этого — недостаточно, этого — мало, поэтому он «отлавливает» в «Элк Ривер», в этой проклятой деревне — «паразитов», проводит над ними эксперименты, вскрывает, выявляет порог агонии, зашивает, сбрасывает в канализацию. О, ему даже дали прозвище — «убийца из Элк-Ривер», их страх — его наслаждение) в обмен на щедрые «пожертвования» для «Маяка», своей психиатрической лечебницы — раздражает, досаждает.  Хименес — суёт свой нос не в своё дело, смеет шантажировать его в своём собственном доме, переходит границы. Хименес, сам проводивший негуманные эксперименты над душевнобольными, давно нарушивший свою клятву Гиппократа — о, кто бы мог подумать, обвиняет в не-гуманности — его, Рубена Викториано. В не-гуманности к этим крысам микробам, низшим паразитам в цепи нидан, к этим куда этим меньшим, чем ничто.
(С этими животными, сжёгшими их с Лаурой дотла — точно такими же, абсолютно) он имеет право поступать, как ему заблагорассудится (пытать — изощрённо, загонять — в угол, испытывать — ловушки ставшие маленьким хобби, причинять — боль, такую же, какую все они — причинили ему и Лауре). Они — принадлежат ему. Они получили куда большее (чем заслуживали), чем отдали: в никчемности собственного существования послужили высшей цели — его исследованиям. Такова — его воля.
Да Винчи препарировал трупы, но Рубена трупы — более не интересуют. Его пациенты (расходный материал, лабораторные крысы — орут, рыдают, умоляют остановиться) — пребывают в сознании, достигают предела своих психических и физических возможностей (умирают слишком быстро, ему нужно больше, больше, иначе он не добьётся необходимых результатов, и Хименес, этот кретин, ему в этом поможет, а иначе...) Только так можно увидеть истинные реакции мозга. Только так можно расширить границы человеческого рассудка, стереть их, объединить в одно целое, а затем записать память одного разума поверх памяти другого, совершить — замещение сознания.

Наконец-то я нашел этот путь, портал в новый мир. Все сведения с самого начала были у меня под носом. Я поражен, я в ярости от того, что не разобрался во всем раньше. Особый процесс, который может сломать человеческую психику и дать мне свободу действий, так очевиден. И теперь, когда я всё вижу, теперь, когда моя задача ясна, мне кажется, у меня нет выбора. Я могу добыть все, что я искал, всё, что утратил. Но для этого нужны ресурсы. Хименес. Наконец-то этот кретин начнет отрабатывать свое жалование.

Окружённый зеркалами, глядя в них, на свой собственный (отвратительный) обезображенный шрамами от ожогов череп, совершает дугообразный надрез, разрез кожных покровов — оттягивает лоскут (снимает, но не рвёт), отслаивает распатором надкостницу к периферии, накладывает фрезевые отверстия коловоротом, откидывает лоскут скальпа, вскрывает твёрдую оболочку головного мозга — дугообразными разрезами, между отверстиями проводит желоб, распиливает кости пилой-джильи, вскрывает (обнажает всё), удаляет половину черепа (своего собственного), чтобы подобраться — к истине. Подобный опыт над собой — необходимость, неизбежная мера для испытания своего «мозгового устройства», ибо он — единственный, кто способен выдержать необходимую нагрузку, порог агонии и ужаса, единственный, кто существует — на пределе возможностей, физических и психических, единственный — для кого он создаёт STEM, машину, способную не просто объединить разумы в единое целое, способную — создать новую реальность, сотканную из осколков воспоминаний, воображения испытуемых.

Но Хименес — подобно пригретой змее у груди, присваивает его лавры — себе, от своего имени — публикует его работы в среде научных сообществ, живёт — за его счёт, копается в его сейфе, неведомым образом крадёт шифры. Рубен (в ярости) подстраховывается, подозревает — меняет содержание значимых записей — на не-значимые (прячет данные о самом главном открытии — об особенном пациенте, свои наработки о STEM, для которого не требуется подключения — прямого, контакта — физического), всё реже появляется — у них, в их лаборатории, всё чаще — запирается в особняке, работает — у себя. Он никому, никому не позволит отнять у него единственный шанс вернуть Лауру. Он переделает реальность, начнёт жизнь заново, чтобы вновь оказаться с ней. Поэтому, следующий, кто откроет сейф, дорого заплатит.

[Оно — возникает амальгамой его безграничной ярости и безудержной злобы, жажды обезглавить каждого, кто предал его доверие — Хранитель его тайн (носит вместо мозга сейф): убивает каждого, кто к нему приблизится (вырывая, размазывая о молот головы, складывая мозги, будто в колбу — в окровавленный мешок), каждого, кто осмелится посягнуть на то, что принадлежит — ему, только ему]

Мозговая активность снизилась, однако синхронизация достигнута. Подопытные уже должны ощутить, что обладают общим сознанием. Ранее опыты показали, что сознания быстро деградируют, сливаясь в амальгаму ментальных трупов. Подопытные забывают, кто они, становятся податливыми, словно глина, и их можно превратить в моё подобие — но не_в_меня. Что-то не даёт мне полностью удержаться внутри»

Долгие семнадцать лет он водружает на алтарь собственных исследований (бесчисленных экспериментов, бесчеловечных пыток), пока не находит то, что ему — необходимо, краеугольный камень.
«В анамнезе пациента задержки в развитии, проблемы с коммуникацией и социальным познанием, патологические цикличные действия, кататонический синдром, отмечены признаки синестезии, наследственность предполагает восприимчивость к внешним стимулам и адаптируемость к паттернам» — субъект №105 — неужели тот, кого он искал столько лет, находился прямо перед его носом (убийство близких совершенно на глазах субъекта, общая психологическая травма предполагает сходство в паттернах мозговых волн. Они — одинаковы).
Лесли  Уизерс — полностью, абсолютно, всецело совместим с ним (способен стать им — Рубеном Викториано). Субъект №105 — его новое вместилище, его сосуд, его билет в отнятую у него жизнь («чего ты боишься, малыш, от того, что я собираюсь сделать с тобой, нет лекарства»). Субъект №105 — последний пазл для мозаики под названием STEM (STEM почти закончен, STEM вернёт ему то, что у него было отнято — насильно).

Когда я понял, что Хименес меня предал, было уже слишком поздно. Моя цель была так близка. Он знал это. Знал, что я слишком занят работой и не замечу, что он привел тех людей. Иначе они бы ни за что не пробрались мимо моих ловушек. Их устройство — извращённая версия моего. Его должен был создать — я.

Они — называли себя «Мобиус». Они — были теми, кто стоял за Хименесом, за финансированием «Маяка», а возможно, и за его собственным отцом — за сектой-церковью «Сидар Хилл», но Рубена не интересовало, кто они и что они, покуда его исследование требовало возможностей — безграничных, внушительных вложений, подопытного материала, материала для создания самого механизма — и всё это они — давали ему.
Слишком поздно он понял, что каждый из них, даже сам он — извечные жертвы, стали пешками в их игре.
Они — кормили его ложью, обещая обмен — равноценный. Они (угрожали ему, называли дело всей его жизни, его Лауру — «жалкой фантазией») — нуждались в нём, ибо он — (помимо субъекта №105, но об этом знать им было — не нужно) единственное ядро STEM, он — часть STEM. Незаменимая. Основная. Ибо он создавал это устройство, этот механизм — для себя, под паттерны своей мозговой активности, STEM предназначался — ему, STEM вернёт ему — ту жизнь, которую он с самого начала должен был прожить.
Но они — убили его. Разорвали его на части, и забрали то, что им было нужно.

[Ненависть и гнев, агония и боль — извращается, обретает в его мире форму, обращается в осознанный, изуродованный (изувеченный — как и он сам) кошмар, где ему подвластно всё — мучить, пытать, убивать всех, кто сделал это с ним, всех, кто вторгается в его (тюрьму) мир. Он — уничтожит всё, что они жаждут контролировать.]

Они — пытались его перепрограммировать, изъять из системы единственное, что от него осталось — его мозг. Они — не понимали, что мозг не более, чем материя (им не удержать его там). Его сознание — вездесуще (обрело пристанище в теле субъекта №105), его сознание — и есть STEM, он проникает в них, поглощает их, его сознание (подобно вирусу, внедряется в них крошечным зародышем, прорастает, подчиняет) — отныне будет в каждом, кто попадёт в STEM (кто из него выберется). Он создал этот мир. Он создал STEM. Где заканчивается его мир и начинается реальность? Теперь эта линия стирается, размывается. Реальности больше нет. Есть только то, что его сознание считает ею. То — где ему отныне достаточно одного взгляда, чтобы перенести себя в следующего носителя («Кид», «Себ» и даже «Администратор» — все они «отмечены», все они — принадлежат ему).
Да, он — призрак. Но теперь, он будет жить — в каждом из них.

「You're mine to do with as I please. 」


«Она говорила, что дом подобен телу, и у каждого дома есть глаза, и кости, и кожа, и лицо.
Эта комната — сердце дома.
Нет. Не сердце.
Желудок.» ©

Он — медленно отталкивает двери, распахивая вскрытую грудную клетку, припорошенную пеплом. Обугленная полость разверзлась вымаранной гарью, выпятив опаленные кости — продольные и поперечные рёбра, обглоданные огненными языками до праха, до основания — в уголь, стылыми расплавленными внутренностями распластанный по каждому байту, по каждому синапсальному субстрату хранения не его — их воспоминаний, в которых они — обратили всё, принадлежавшее ему — в пепел, выпотрошивший в чернь всё до последнего предмета, до последнего исследования, до последнего портрета.

Он — медленно ступает, вторгается, и с каждым шагом поглощает их реальность, отобранную ими, присвоенную ими, в которой они — решили, что одолели его, заперев в темнице множественных разумов, в его новом, подвластном только ему, мире. В реальности, в которой они — выпотрошили его грудную клетку до основания, вытащили внутренности и сожгли до черни всё, что являлось доказательством её существования — прошлого и будущего его Лауры, но к своему провалу, сохранили главное — его разум.

Она не умерла в нём.

Он — ступает ещё медленнее, дожидаясь «гостя», нет — дожидаясь «сестры», с каждым новым шагом их реальность обращая своей собственной — продольные и поперечные рёбра обращаются несущими стенами и сводом, выстраиваются запустелым затхлым замкнутым ледяным холлом; копоть растворяется, обнажая выцветший мрамор и ветхие обои, возвышая громоздкий канделябр над головами, перерождая уголь в деревянные ступени, ступень за ступенью выстраивая лестницу его воспоминаний, ведущую к его всепоглощающему контролю. Над всеми ними. Его разум — преобладает в этой области, переписывает коды, ломает их контроль, воссоздавая собственный особняк, свою вотчину, свою темницу, свою лабораторию — таким, каким он его помнил, таким, каким презирал, каждую прожитую здесь секунду после того «инцидента»: отныне это место такое, каким должно быть, такое, каким было прежде, чем они его — убили и превратили всё в пепел, прежде, чем отняли его СТЭМ — и сделали своим. Думали, что сделали. Пусть — видят. Пусть — смотрят. Они — ничего не смогут сделать.

Улыбка продолжилась, улыбка не померкла — там, в их реальности, это тело было несовершенно, это тело доставляло проблемы, меньшие — чем у него были до пожара, но здесь, но теперь — они ему неведомы, всё подвластно. Себастьян — опасается, Себастьян — трясёт поджилками со стылой кровью, сворачивающейся в гематомы до получения удара — не за свою жизнь, за жизнь девочки, о-о — он ощущает этот давно забытый привкус не обугленным ртом, не испепелённой гортанью: вкус чужого отчаяния, вкус предшествовавшей биологической — моральной внутренней смерти. Он — помнит, Рубен Викториано, он ведь и сам — умер однажды также. Но «Себ», «Себ» — вернулся к жизни, когда должна была бы — Лаура. Он — почти готов вонзить орбитокласт в нужные доли головного мозга, в то, что разум «Себа» в качестве мозга —  отображает, чтобы вырвать из него то, что принадлежало ему —   каждый байт информации её сознания, часть его Лауры,
ноздри раздуваются в отображаемом разумом гневе, пространство поддрагивается помехами в нетерпении, секунда — возвращение самообладания.

—  Потому что я создал этот мир. Но я — расходный материал в их игре.
   
Он — останавливается напротив фамильного портрета с оплавленными лицами, с расплавленной кожей — отца и матери, сгоревших, увы, не заживо, впаянных в каркас раскалённого автомобиля. Они — по-прежнему смотрят на него, с отвращением, ненавидящими глазными яблоками, точно вытекающими из глазуньи яичными желтками, он — отвечает тем же, обугливая их лица гарью одним мановением мысли в его мире. 

— Как и вы.

Он — не оборачивается, ибо в этом мире — чтобы знать, ему не нужно видеть. Он смотрит только на неё — ведь только она — по-прежнему улыбается ему, навечно прекрасная, застывшая в одном единственном миге: её глаза по-прежнему — точно чёрные неподвижные озёра, взирают, обвиняют, и вина невидимым острием перерезает горло, находя отражение в его власти над пространством — он не может смотреть на неё — и холст с её глазами распарывается надвое, обнажая изнанку его сути — это он сделал с ней, это он виноват. Нет. Не он. Они   
Все они.   
Каждый из них.   

— Я — верну то, что принадлежит мне и останусь с этим здесь. Это всё, чего я когда-либо хотел, —  он касается щеки собственной сестры с перерезанным взглядом, нанесёнными на холст росчерками масла: СТЭМ повинуется, механизм срабатывает, отворяя тайные проход, массивные двери, ведущие в дальние коридоры подвала, лаборатории.

— Но они —  не позволили мне в первый раз. Не позволяют и в этот. Это он — контролирует СТЭМ.

Безмолвная тишина его особняка проглатывает их, всех вместе, одновременно, декорации сменяются, охватывая воспоминание.
Чужое.
Они — оказываются напротив внушительной установки, опутанной кабелями, высокотехнологичной аппаратурой, основанной на его чертежах и разработках, терминалы — пусты, подсоединены к колбе с вычлененным из организма головным мозгом, и напротив стоит — он. Человек в чёрном костюме, отнявший — всё, расчленивший на фрагменты, присвоивший его разработки —  он —  зря вошёл тогда в СТЭМ, он — об этом пожалеет, он — был недосягаем для собственной смерти, для убийства, но его разум — отпечатался в СТЭМ подобно открытой книге: воспоминания сливаются в единый поток, воспроизводятся и транслируются одновременно, разом преобразовываясь в абсолютное знание свершившегося факта, произносимого его раскрывающимся и захлопывающимся ртом в непрерывном белом шуме: два миллиона эксабайт необходимо внедрить в систему для охвата беспроводного СТЭМ по всему земному полушарию; двадцать тысяч человек достаточно подключить к искусственной реальности, и тогда они погрузят в СТЭМ целые города, целые государства, под свой единоличный контроль. Кримсон-сити — первый.

Шум — взрывается, прерывается разом, опустошая переполненную чашу до истощения, Лесли Уизерс поворачивает голову к Себастьяну Кастелланосу, произносит без улыбки.

Он был — здесь. Все мы были здесь с самого начала.  Я знаю — кто он, чего он жаждет, чего боится. Он — убил меня, и я — сделаю с ним — то же. Я даю тебе выбор, «Себ». Ты можешь умереть, глядя на мёртвую дочь. А можешь вернуть и её. Как и я. У тебя есть ключ. Ты всё ещё жаждешь увидеть жену? Так же, как и я — сестру. Всё — в наших руках. Выбирать, умирать или нет — тебе. Гарантий — нет.

И он снова отворачивается, удаляется в коридор, а ладони, не обугленные, тянутся, чешутся коснуться его головы, вытащив вложенную информацию. Фрагмент её сознания. Он это сделает, позже, или много позже, каков бы ни был ответ. Ответ — один: двери позади, вход в особняк, исчезают. Выхода — нет.

СВЯЗЬ:

В STEM.

ЧТО СЫГРАЛ БЫ?

--------------

Отредактировано Ruvik (2020-09-07 19:44:53)