no
up
down
no

[ ... ]

Как заскрипят они, кривой его фундамент
Разрушится однажды с быстрым треском.
Вот тогда глазами своими ты узришь те тусклые фигуры.
Вот тогда ты сложишь конечности того, кого ты любишь.
Вот тогда ты устанешь и погрузишься в сон.

Приходи на Нигде. Пиши в никуда. Получай — [ баны ] ничего.

Nowhere[cross]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Nowhere[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » The blame is on me


The blame is on me

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

страдалец х страдалец
https://i.imgur.com/bFcIGWk.jpg
Could you find a way to let me down slowly?
A little sympathy, I hope you can show me
If you wanna go then I'll be so lonely
If you're leaving baby let me down slowly

Ошибка? Трагедия?
[Случайность.]

Отредактировано Todoroki Enji (2020-07-29 17:08:22)

+2

2

Жизнь продолжается, ее невозможно удержать на одном месте, и мало-помалу всё движется вперёд. Траур заканчивается, возобновляются тренировки. Семья вынужденно привыкает к новым условиям существования и неминуемо приспосабливается, однако все ещё остаётся одно «но»:

Рей до сих пор не знает.

Время для шокирующих признаний утекает, и откладывать дальше просто бессмысленно. Так или иначе она узнает, и если не от супруга — то из иных источников, и тогда будет только хуже.

Действительно ли будет хуже, если она узнает это не от тебя?, спрашивает что-то изнутри и грызёт, точит, заставляет сомневаться.

Энджи не знает правильного ответа. Возможно, если дурные вести жене сообщат ее кровные родственники или кто-то действительно близкий, горе будет не так велико? Он знает, что не сможет сгладить удар, даже если будет стараться; он просто не знает, как это сделать, не умеет и не находит в себе сил, чтобы хотя бы попытаться.

Это то, что просто должно быть сделано. И неважно, как именно.

Собирая волю в кулак, Энджи заставляет себя отправиться в больницу с визитом. Нельзя перекладывать ответственность на кого-то другого, это трусость и малодушие. Как глава семьи, он сделает это самостоятельно, даже если последствия грозят обернуться катастрофой. Возможно, именно поэтому — потому что Рей нестабильна и опасна для себя и окружающих — ему стоит там быть, потому что только он владеет тем, что можно ей противопоставить.

[Огонь против льда.]

Сборы недолгие, Энджи покупает по пути невзрачный букет ее любимых и тащится в больницу, будто на казнь. Кажется, словно каждая мышца в нем каменеет, а собственное тело ощущается чужим, тяжелым и неповоротливым. Всякий шаг даётся с безумным трудом, так что к концу своей недолгой прогулки мужчина ощущает себя вымотанным.

Он долго стоит возле здания, сжимая в пальцах стебли цветов, и смотрит вверх, на блестящие от отражения солнечного света окна. Не знает, которое из них принадлежит палате его жены, да и не выискивает, по сути. Скорее просто даёт себе паузу перед тем, как сделать своё признание.

«Я не виноват. Это случайность.»

Поверит ли она ему?

Имеет ли он вообще хоть какое-то право защищаться после того, что случилось с его сыном? С ее сыном. С их общих ребёнком.

«Пора.»

Ему бы подумать о том, как и что он должен сказать. Подобрать слова, заготовить хотя бы стандартные фразы утешения. Но в его голове удивительно пусто; так пусто, как не бывало почти никогда в жизни. Ноги шагают на автомате, донося его вдоль коридоров до нужной двери. Рей наверняка предупредили, что он навестит ее сегодня, потому что Энджи всегда выписывает пропуск заранее, и все равно ему чудится, что его здесь не ждут. Возможно, так оно и есть.. За дверью тихо, так тихо, что на мгновение кажется, будто внутри никого нет. Мужчина успевает ощутить секундное облегчение оттого, что не придётся объясняться. Просто оставит цветы и вернётся в другой раз, возможно даже подготовится, но

он толкает дверь — и видит Рей.

Она сидит на кровати, забившись в угол и поджав к груди колени. Почувствовала, что он идёт? Или сидела так с того самого момента, как ей сообщили о грядущем визите?

Энджи усилием воли разжимает пальцы, выпуская оплавленную ручку двери. Заталкивает себя внутрь и плотно затворяет дверь за собой. Ощущает себя огромным, неповоротливым и таким тяжелым. Медленно приближается к постели и садится на единственный стул, придвигая его максимально близко к койке.

— Рей.

В голове все ещё пусто. И в горле пересохло. Он смотрит на женщину и не отводит взгляда. Нужно уже сказать, чтобы закончить с этим побыстрее, но он просто не знает — как.

+3

3

Она всегда узнает его шаги. Рей не поднимает головы, лишь сдвигается в самый угол кровати, прижимает колени к груди и смотрит на темную дверь пустым, смирившимся взглядом. Это должно было произойти, этого невозможно было избежать. Даже если в ней отпала главная необходимость, не к лицу главному герою забывать про свою жену в минуту ее болезни. Она — его обязанность. Она — простая повинность. Им обоим стало бы легче, скинь он этот груз со своих плеч. Но звук шагов затихает, и она чувствует его присутствие. Воздух даже здесь теплеет, окутывает обманчивым спокойствием, обещает несуществующий домашний уют, привычно пытается провести. Но ей ли не знать, как обжигает тот, кто мог бы согревать. Как умело сжигает дотла все, до чего только смог дотянуться... Она не может. И малодушно закрывает глаза. Как и много раз до этого.

Она слышит его шаги. Взволнованно оправляет кимоно, бросает быстрый взгляд на отца, но тут же опускает его, потому что мать сразу одергивает. Она не должна выказывать волнение. Все, что от нее требуется — смотреть в пол, разливать вовремя чай и не сметь влезать в мужской разговор. Традиции в этом доме сильны, а она — прилежная дочь. «Ты должна быть хорошей и выполнить свой долг». Рей слушается родителей, как же иначе? И лишь слушает, как мужчина напротив предлагает высокую цену. Не видит, но знает, что тот склоняется в уважительном поклоне, прося отдать ее ему. Пока еще он лишь проситель, но совсем скоро — господин.

Она только изучает его шаги. И старается быть хорошей невестой. Ей очень повезло с замужеством, поэтому она улыбается и с трепетом касается ладони своего жениха — впервые с момента их знакомства. Он изучает ее, вглядывается в бледное лицо, хмурится чему-то своему, но ее это не смущает. Мужчины такие мужчины, они же всегда должны носить маску спокойствия и уверенности. Ей это даже нравится, она не чувствует подвоха. Брак по договоренности — это не беда и не трагедия, это крепкий союз, в котором вы выступаете партнерами и товарищами. Она видит их светлое будущее, она уверена, что у них все будет хорошо. С таким героем — не страшно ничего.

Рей научилась узнавать его шаги. И теперь старается быть хорошей женой. Берет на себя всю заботу о доме и муже, волнуется, когда он рискует собой, кружит вокруг него восхищенной девчонкой, будто закрывая глаза на чужую холодность и отстранённость. Все это ничего, счастье не дается легко и по щелчку, над ним нужно работать, его нужно построить. И она уверена, что первый кирпичик в их «жили они долго и счастливо» заложен двумя полосками, которые она трепетно ему показывает. И он действительно счастлив, она видит это в его широкой улыбке и ощущает в крепких объятиях. Дети — это лучшее, что можно подарить друг другу.

Рей узнает его шаги. И страшится слышать их, готова закрывать уши руками, лишь бы не знать о наступающей опасности. Она старалась быть хорошей матерью. Старалась как никогда, но это совсем ей не помогло. Она должна была защищать каждого из четырех детей, должна была сделать хоть что-то! Но едва не лежит на полу возле рыдающего сына, уже не осознавая — ни себя, ни его страданий, ни чужого гнева. Сжимается в дрожащий комок, слыша грохот чужой поступи, и это все, на что ее хватает. Страшно, страшно, страшно... ненавидит. Она все это ненавидит. Этот дом. Этого человека. Его дурную кровь, что он дал ее детям. Его безумие, его жестокость, которыми он отравил ее, и которая схватила ее рукой этот треклятый чайник. Ей не выбраться, не выбраться, не...

Дверь открывается бесшумно. Но он ступает громко, каждым шагом вбивая гвоздь в ее еще не окрепшее сознание. Она пыталась выплыть, она почти смогла, зачем же топить ее снова, когда она едва схватилась слабыми пальцами за берег? Она лишь хочет видеть своих детей, хочет искупить свою вину, но рядом с ним — не сможет, не справится, задохнется под гнетом чужих требований и вбитыми в голову стереотипами — будь послушной, будь хорошей, опусти глаза и молчи. Она так больше не хочет, ей как воздух необходимо оставаться здесь — в безопасности от него и самой себя. Здесь ей разрешили думать и даже говорить. Здесь она держит под контролем свое постыдное безумие.
— Рей.
И голос все тот же. Она вдруг даже устало улыбается. Она мечтала о семье и любящем муже, а он даже зовет ее так, будто называет предмет мебели. С годами к этому привыкаешь. А потом не понимаешь, что может быть по-другому.
— Энджи-сама.
Привычно глухо отзывается. Но не встает и даже не смотрит. Прижимается щекой к коленкам и замирает, рассматривая угол стола, что попадает в поле ее зрения. Сейчас Рей впервые за долгое время хочет вновь услышать его шаги. Но отдаляющиеся как можно дальше от нее.

+3

4

Рей не шевелится и не меняет позиции, хотя и заученно отзывается его голосу. Без эмоций, без заинтересованности, точно также она могла произнести любое рандомное слово. Но инстинкты с привычками в ней сильны, будто в диком зверьке, которого долго и упорно тренировали. Можно сказать, что так всё и было, Энджи даже может попытаться приписать эту заслугу себе..,

но ему нечем гордиться.
Прямо сейчас смотреть на нее больно и даже неприятно, ее слабость ему противна. Эта женщина должна была поддерживать его имидж и соответствовать статусу жены Героя Номер Два, стать ему дополнением и опорой, а вместо этого она слабовольно сходит с ума и жмется по углам в психушке, едва заслышав чужие шаги.

Твои шаги, подсказывает голос внутри.

Она боится не кого-то, а тебя.

Эта мысль ему также противна.

Неужели он настолько ужасный, что самый близкий к нему человек так сильно сломлен психически? Конечно, Энджи держится строго в семье и с ним никогда не бывает легко, но разве существуют идеальные люди? Он требует много, но и даёт немало. В мире, где воздвигнут культ сильных способностей, такой, как Эндевор и подобные ему, автоматически вознесёны в ранг высшей лиги: популярность, почёт, обеспеченность, отличные гены. Все это он кинул много лет назад к ее ногам, но посмотрите на них теперь? Сидят в душной крохотной клетушке и боятся встречаться взглядами.

По правде, ему в самом деле страшно. Проще выйти против десятка превосходящих врагов, нежели признаться в том, что сотворил с их сыном. Как вообще в подобном можно сознаться? С чего начать? Как подойти к этому? Как… озвучить.

Энджи уговаривает сам себя. Он сильный. И смелый. Он в тройке лидеров-героев, а значит автоматически непогрешим. Случившееся не его вина, убивать собственного наследника просто не может быть в планах адекватного человека. Рей все поймёт. Верно?
Верно.
Только ему все ещё страшно. И он боится не ее гнева и даже не ее реакций, он просто страшится произнести это вслух и поставить окончательную точку в этой истории. Как будто все ещё есть какая-то надежда до тех самых пор, пока один из них продолжает верить.

Словно ощущая его мысли, женщина сжимается сильнее. Эндевор с неприязнью понимает, что тяготит ее своим присутствием. Между ними больше ничего нет, больше ничего не осталось. Похоже, даже общее горе не способно их сплотить, а потому — откладывать бессмысленно. Чем дольше он тянет, тем хуже будет после. И он решается:

— Тоя.

Горло предательски перехватывает, ему приходится сделать паузу, чтобы собрать в лёгкие новую порцию воздуха.

Тои больше нет. Скажи это.

— Тоя погиб.

Слова тяжёлые, глухие, повисают дамокловым мечом над всей комнатой разом.
Энджи даже удивляется, как глупо это звучит. Неужели такое реально? Такое может произойти? Такое вообще хоть с кем-то случается? Жаль, что нет инструкций на этот счёт. Хотя и вряд ли бы он стал читать, просто вдруг ощущает себя ужасно беспомощным и совершенно не знает, что с этим делать. Будто разодрал рубаху на груди и вывернул рёбра наизнанку, добровольно предоставляя на всеобщее обозрение своё уязвимое нутро. И теперь боится, что его ранят. Ее слова, ее злость и ненависть, ее безумие. Как ему сейчас защититься от ее гнева, от ее боли, от ее скорби, ведь сам едва справился и только пережил это?
Он не готов.
Но вместе с тем внутри слабо теплится желание помочь ей — хотя бы попытаться — справиться со всем этим. Возможно, что-то из остатков прошлых чувств. Возможно даже, из-за того, что это все же общая их потеря, как родителей. Ему ничего не стоит хотя бы попробовать поговорить с ней и что-то разъяснить, что-то пообещать, как-то поддержать и дать шанс пережить это не в одиночестве.

— Рей.., — после долгого напряженного молчания снова зовёт, и горло предательски сипит. — Это трагическая случайность.

Ему кажется, что ей станет легче, если она будет знать. Ему кажется, что станет легче ему самому, если он оправдается. Он должен быть непогрешим, и его жена должна верить в это.

— В этом нет ничьей вины, я не смог ничего сделать, чтобы его спасти. И мне..

Мне очень жаль, Рей.

+3

5

Он не произносит ни слова. Сидит молчаливым укором, замер палачом с занесенным мечом над ее головой, давит одним своим присутствием, крошит в мелкий песок тяжелым взглядом. Ей так отчаянно хочется слиться с белыми стенами, вспхынуть уже в его очередной огненной вспышке, только бы все это закончилось. Только бы освободиться уже, проявить очередное малодушие и исчезнуть, будто ее и не было. Так ведь всем станет легче. Проще идти вперед, перестав тащить на себе столь тяжкий груз как она. Рей знает, точно знает, как тянет на дно всю эту семью, осознает краем покореженного сознания, что принесет много беды, если останется. Нет. Тут же перебивает в мыслях саму себя, повторяя заученными фразами лечащего врача - это всего лишь болезнь, это душевная хворь, что заставляет так думать, действовать, совершать ошибки... Если она будет послушной, ей помогут. Если она будет хорошей, однажды она вернется домой. Если она сделает все, что ей скажут, ей не нужно будет желать собственной смерти, потому что она больше никогда и никому не навредит. Ей просто нужно выйти из тени. Из тени этого человека, который упрямо продолжает оставаться здесь, терзая ее всегда недовольным взглядом.

Рей ведет плечами, ощущая, как они тяжелеют. Будто годами оседал невидимый пепел от методично сжигаемых мужем семейных уз, чувств и эмоций. И только сейчас он стал настолько осязаем, что ей и голову поднять тяжело, не то что выпрямиться в полный рост. Ей хочется верить, что однажды она стряхнет все это, восстанет как тот самый феникс из любимой книги Тои и Фуюми, построит на устроенном Эндевором пепелище нечто новое, что не поддастся даже его яростному огню. Ей просто нужно немного времени, чтобы... Мысль сбивается. Рей растерянно моргает, но даже не шевелится.

Тоя... что?

На несколько мгновений повисает звенящая тишина, Рей не замечает, как спокойно несколько раз повторяет про себя.
"Тоя погиб. Тоя погиб. Погиб..."
Она медленно моргает и даже чуть хмурится. Слабое сознание тут же отшвыривает прочь эту мысль, как совершенно невозможную. Потому что такого не бывает. Она точно помнит, что когда ее увозили, старший сын украдкой смотрел на нее из окна дома. Значит, он все еще стоит где-то там, они просто его потеряли. Наверное, он спрятался, потому что расстроен ее отъездом, вот и все. Ну как можно говорить такие вещи? Надо лишь получше поискать...
- Ты искал его в моем шкафу? - она говорит почти неслышно, бормочет себе под нос, размышляя о том, куда еще он мог сбежать, чтобы пережить свою детскую оправданную обиду. Может, ей все же не стоило уезжать? Эндевор ведь их совсем не знает, он рассердится и придумает нечто из ряда вон, просто потому что не имеет понятия, как ведут себя его же дети.
- Он мог убежать играть с ребятами в мяч, - все так же невнятно, но зато она оживает. Дергается, будто сломанная кукла, спускает босые ноги с постели, складывает руки на коленях и все продолжает косить взгляд на стол, потому что посмотреть на мужа - не может.

"Тоя погиб. И это трагическая случайность".

Эти слова снова и снова с разбегу врезаются в ее голову, круша на своем пути остатки защитного барьера, за который она еще пытается цепляться непослушными пальцами. Потому что так не бывает. Хорошие родители своих детей не теряют. Она не должна была позволить этому случиться. Она была обязана что-то сделать, как-то предотвратить, он же совсем недавно смотрел из этого чертова окна.

Тоя, Тоя... Ее мальчик. Ее сын. Ее первенец. Ее.

Рей не замечает, как воздух в палате начинает почти потрескивать от понижающейся температуры. Как она сбито выдыхает облачко пара, а к ногам Эндевора скатывается россыпь льдинок. Она плачет, того не осознавая. Она начинает оплакивать сына еще до того, как действительно в полной мере понимает, что ей сказал муж. Ее сердце отказывается это принимать. Ее сознание не в силах вынести подобную новость. Это кажется ожившим кошмаром, худшим из всех, что когда-то ее посещали. И ее трясет - от собственного квирка, что холодной волной заполняет ее целиком, от неполного осознания, что она его больше не увидит. Собственного ребенка. Такого любимого, такого хрупкого, такого...
Она вскидывает взгляд на Эндевора. Радужка ее глаз начинает окрашиваться голубым, будто она замерзает изнутри. Она слышит оправдания, что становятся неопровержимым доказательством чужих жестоких слов. Он бы не стал говорить это просто так, это не очередной трюк, которым он хочет помучать и растоптать, это не злая шутка, которой он хочет добить никчемную жену. Он действительно приносит ей подобную весть. И действительно смеет снимать с себя вину. Рей почти незаметно отрицательно качает головой - он не имеет права этого говорить, не имеет никакого морального права огораживать себя. Они виноваты оба. Виноваты, как никто другой на этой планете. Если бы она была сильнее, если бы она осталась дома - этого бы никогда не произошло. Ее Тоя, маленький и на беду такой талантливый Тоя, не встретит ее, когда она вернется. Он не дождался своей мамы. Не дождался ее помощи, она не смогла защитить. Он звал ее? Тоя протягивал руки в бесполезной попытке схватиться за нее? Он плакал, понимая, что она не откликается на его зов? Он... был совсем один. Он не нашел материнской руки, которая бы его удержала. Боже... ему было страшно, ему же было так отчаянно страшно, он же так в ней нуждался!

Мама! Мама, пожалуйста...

Она слышит его. Теперь она его слышит. Где же было ее чутье? Где же было ее сердце, когда он умирал? Почему она не почувствовала... Как она могла не услышать его? Через расстояния, через рев огня, через плотные стены клиники. Она была обязана. Даже если он не проронил ни слова, ее должно было оглушить этим безмолвным зовом, молчаливым криком, не произнесенным "мама, помоги же мне". Она его бросила, бросила, бросила! Она ему не отозвалась...
Платину сносит иллюзорным детским плачем, Рей закрывает лицо руками и буквально складывается пополам, не понимая, как она еще не задохнулась. Сердце покрывается коркой льда, грудь сжимает в тисках отчаяния, и, кажется, даже вдоха сделать не выходит. Они убили Тою. Они убили собственного ребенка. Что бы там не произошло, это всё они. Это... всё он. Отнявший у нее больше, чем саму жизнь.

+4

6

Рей что-то бормочет, и в невнятном шепоте не сразу получается разобрать, что она предлагает поискать умершего сына получше. Энджи хмурится, пытаясь осознать, что именно сейчас происходит, а после с огромным трудом все же догадывается:
она не понимает.
Рей никак не может понять, что старшего сына больше нет в живых. Виной ли тому ее болезнь, или долгое отсутствие дома и разлука с детьми, первопричина не так и важна. Важнее то, что он просто не знает, как донести до ее покореженного разума травмирующую весть в полном объёме и при этом не повредить лишь больше.

— Послушай меня, он не в шкафу. И не играет в мяч. Тоя погиб.

Ощущение отупляющее, складывается сильное впечатление нереальности. Эндевор сильно сжимает пальцы в кулаки и все же отводит взгляд, смотря куда-то в покрывало. Ему неприятно видеть, как супруга мучается, как осознание произошедшего понемногу до неё доходит. Он не хочет знать, что будет после, как она среагирует или как станет справляться. Больше всего хочется подняться и уйти, потому что основная цель визита уже достигнута, и все же..

Энджи остаётся.

В конце концов, она все ещё его жена и мать его детей.

К тому же, температура в комнате резко понижается, так что уже со следующий выдохом из губ вырывается морозный клубок. Мужчина морщится, он ненавидит любое проявление ее силы. Хочет отругать за недостойной поведение, но лишь снова цепляет взглядом безмерное отчаяние в ее глазах — и уже не может ее одернуть.
Рей плачет.
Из ее глаз в буквальном смысле сыпятся замороженные кристаллики. Она вся сжимается и трясётся, на глазах коченеет, покрываясь коркой льда, и даже глаза меняют цвет. Энджи никогда не видел раньше, чтобы жена так делала, так что следит растерянно, но очень быстро берет себя в руки.

Тянется ближе и касается обжигающих от холода плеч горячими ладонями.

— Прекрати. Ты навредишь себе. Это не вернёт Тою и уже ничего не исправит, станет лишь хуже.

Станет действительно хуже. Он шарит взглядом вокруг в поисках тревожной кнопки. Если Рей выйдет из-под контроля, придётся вызвать санитаров, чтобы ввели ей успокоительное и насильно обездвижили на то время, что она не может справиться самостоятельно. Нельзя ей позволить потерять контроль, это может навредить не только ей, но и окружающим.

Но прямо сейчас Энджи думает о том, что должен что-то сделать для неё. Он не уберёг их сына, но может уберечь ее.

Раскрывая объятия, с силой сжимает супругу в своих руках. Понемногу нагревается, чтобы согреть ее без резких перепадов и не травмировать, но она все ещё ужасно ледяная, почти хрипит, не в силах вдохнуть обмороженными легкими, так что приходится постараться лучше.
Воздух вокруг становится липким от быстро испаряющейся настовый корки, позади Эндевора все плывет от силы жара, но позади Рей все размазывается в марево от ледяной кристаллизации.

Все это так странно. Они так близко, но в то же время так далеко. Они такие безмерно чужие и разные. Огонь и лёд, жар и холод, словно бы ничего общего.

Кроме потери.

Энджи закрывает глаза и сильнее сжимает женщину в своих объятиях, неумело проводит ладонью по заиндевелым волосам, почти баюкает. Что-то бормочет о том, что это — ничего, ничего страшного, всякое случается и они непременно справятся, они пройдут через это, все наладится и обязательно будет лучше прежнего.
Сам себе не верит, но это сейчас и не важно.

Рей трясётся и хрипит, но дышит. Ее схваченное  изморозью сердце колотится словно насквозь через все хрупкое тельце, она вся вибрирует от этого затихающего ритма. Энджи согревает ее сильнее, он не позволит ей вот так все это закончить.
Внутри палаты настоящее безумие, но они оба этого словно не замечают, запертые между обжигающим пламенем и убийственной стужей, застывшие в своём хрупком равновесии. Ничто не нарушит этот баланс, обещает себе Эндевор, до самого конца, пока супруге не полегчает. Он больше не смотрит на тревожную кнопку, потому что уверен, что сможет справиться самостоятельно. Ему не нужна ничья помощь, просто потому что это все ещё его жена.

Ко всему прочему, он не хочет огласки и лишней шумихи вокруг своей частной жизни, которую и без того с огромным трудом оберегает и охраняет. Если общественность узнает, его геройские рейтинги скоропостижно рухнут. Ему не хочется новых проблем в довесок ко всему, что уже случилось.

Отредактировано Todoroki Enji (2020-08-03 20:30:59)

+3

7

Отцы обычно не очень хорошо знают своих детей. Рей это даже понимает - у них слишком много других обязанностей, чтобы уделять достаточно внимания своей семье. И обычно отцы не говорят подобных вещей про своих детей, если не уверены в своих словах на все сто процентов. Эндевор может быть не самым лучшим мужем и не образцовым отцом, но даже он бы не посмел заживо похоронить собственного ребенка. И эта неизбежность сказанного словно топит под толщей воды, на поверхности которой тут же образуется толстая корка льда. Она стояла на берегу, впервые за долгие годы ощущая полный штиль в собственной душе, даже не замечая, как за спиной собралась огромная волна, сбивая с ног и наваливаясь на плечи неотвратимостью произошедшего. И ее жалкие попытки выплыть и глотнуть воздуха пресекаются ледяным барьером, в который она может колотить кулаками сколько угодно, и ей все равно останется разве что задыхаться под грузом вины и необъятного горя, которое безжалостным огнем прошлось по всему, что ей было так дорого.

Виновны. Виновны. Виновны.

Это даже не подлежит обсуждению и обжалованию. Мать и отец, которые не смогли уберечь своего собственного сына. Какой же от них прок? Какой прок быть одним из лучших героев, если в твоем собственном доме умирает беззащитный ребенок? Что стоят эти годы упорной работы, которые разбиваются о одну-единственную смерть? Что стоят твои амбиции, когда их ценой становится жизнь самого дорого человека? Она должна спросить, просто обязана, но горло сдавило ледяным дыханием, и Рей лишь хрипит непроизнесенными вопросами.

Оно того стоило, Эндевор? Твой ребенок стоил первого места в рейтингах? Чужая тень, за которой ты столь самозабвенно гнался - достойна того, чтобы положить ей на алтарь собственного сына? Теперь ты удовлетворен? Этого будет достаточно? Твоя гордыня поглотила тебя и твоего наследника, кем еще ты собираешься ее подкормить?

Он тянется к ней и заключает в знакомый плен крепких рук. Ей хочется биться, будто пойманной птице, потому что она не знает, как умеют защищать эти руки. Это все там, за театральной завесой голубого экрана, вдали от дома и родной семьи. Этот герой для пьедестала, картонная картинка идеального человека. Он для всех разом, готов оберегать покой каждого, оставляя без внимания лишь один клочок земли, на которой стоит поместье Тодороки, в котором живут те, кто называется обременяющим словом «семья». Они жили лишь в опаляющем отсвете его величия, знакомые не с защитой, а крепкими кулаками. Будто это они были его главными противниками, будто это они стояли на его пути к заветной подписи в досье - «Номер Один». Звание, которое стоило всего. Ради которого стоило отшвыривать своих родных со своего пути. Ломать ребенка...

- Не смей... не смей... - она отвечает на все и сразу. Осмеливается ему перечить, даже слабо требовать замолчать. Эндевор не имеет права говорить такие вещи, не имеет никакого морального права отзываться о смерти их сына, как о рядовой неприятности. Ничего не наладится, ничего не исправить, и они совершенно точно не пройдут через это вместе. То, что должно заставить любую женщину цепляться за своего мужчину, будто за спасательный круг, сейчас отталкивает Рей от него. Они переживают разную потерю, они потеряли разных людей, их горе несравнимо. Она потеряла своего ребенка. Он - лишь возможность встать на ступень выше. Она - оплакивает любимого сына. Он - жалеет об утраченном потенциале. Даже так, сцепленные вместе своими квирками, они продолжают вращаться в разных мирах, не в силах понять и принять боль друг друга.

- Мы его погубили... - ее губы покрыты инеем. Она поднимает на Эндевора прозрачно-голубые глаза, и от одного только взгляда на него позади нее вся стена трещит от ледяных игл, что расходятся от ее спины. Она не снимает с себя вину, она виновата не меньше, но... это все он. Это он дал Тое умереть. Спасая тысячи чужих детей, он не уберег одного-единственного.

Какой же ты герой, Эндевор? Твоя семья никогда и ничего не требовала от тебя. Тебе не нужно было быть «номером один», не нужно было что-то доказывать, держать лицо и быть безупречным. Тебя ждали и любили просто потому, что ты был отцом и мужем. И у тебя была одна обязанность - беречь свою семью. Тебе нужно было всего лишь беречь своих детей...

- Твоя вина... - она выдыхает это ему в лицо. Будто не замечает неловких попыток успокоить, почти не дышит от собственного холода, дрожит в горячих руках. Эндевор разучился дарить тепло, он умел только обжигать. Но сейчас это не спасает от затихающего материнского сердца, не справляется с обрушившимся горем, лишь удерживает от того, чтобы она действительно не умерла следом за сыном, облекая в ледовой капкан всю эту клинику.
- Ты сломал нашего мальчика. Ты... - у нее не находится слов, чтобы выразить все, что у нее на душе. Она ведь все равно не достучится, он не поймет, не услышит. Его мир не перевернулся, время не остановилось, всё не потеряло краски - его жизнь продолжится в привычной круговерти яростного огня и сжигающей гордыни. Эндевор не остановится. Ведь впереди все еще маячит чужая проклятая тень...

Рей вскидывает руку и слабо бьет ему в грудь. Жест полный отчаяния и безнадежности. Второй удар выходит сильнее, и женщина кривит губы, не в силах сдержать накатывающую истерику. Это был ее сын! Это был ее Тоя! Он не имел права его забирать! Он был обязан оставить его в покое! Она же говорила... Она же столько раз повторяла, несмотря на раздраженные удары - Тоя хрупкий, маленький, он не готов... Как же он посмел испытывать его на прочность, словно расходный материал?

- Ты виноват, Эндевор, ты виноват, - голос звенит холодным хрусталем, она старается выпутаться из чужих рук. Ей дурно от понимания, что этими руками он мог причинить вред их сыну. Ее мутит от одной только этой мысли. - Выпусти меня, я должна с ним проститься. Я должна столько ему сказать... господи, Тоя...
Она не может. Не справляется. Мир вокруг вдруг превращается в одну слепящую точку, она почти ничего не видит - слепнет ли она из-за собственных сил, или сознание на грани, она не понимает. Но ей определенно нужно выйти, ей нужно к Тое. Даже если ноги не слушаются, даже если она едва передвигается, она упрямо идет к двери. Ей нужно в последний раз обнять своего сына. Ей это так отчаянно нужно. Она должна сказать, даже если слишком поздно.

Прости нас, мой мальчик... Прости за все, что мы с тобой сделали.

Отредактировано Todoroki Rei (2020-08-07 01:00:06)

+3

8

Ее слова бьют пощечиной. Энджи медленно ослабляет объятия, будто не верит в то, что услышал, и осознание утомительно долгое. Она всерьёз винит его? Считает его способным на подобное? Не верит или не хочет поверить, что он сделал все, что только было в его силах, чтобы спасти собственного сына?

— Что ты такое говоришь? Я не..

Голос срывается, мешая внятному диалогу. Слова застревают в горле, присыхая вместе с языком к нёбу. Он не хочет и не может оправдываться, он и без того сказал достаточно, она просто должна довериться ему, как всегда это делала.

Энджи все ещё продолжает держать ладони на плечах супруги, но его огонь больше не горит и пальцы обжигает пронзительным холодом. Получивший свободу лёд, наконец, взметывается по стенам до потолка и стремительно наращивает обороты, однако это сейчас меньшее из бед.

Грешным делом ему кажется, что это был момент истины и они, наконец, смогут снова примириться. Нужно забрать ее домой, нужно привезти ее к детям, чтобы им всем проще было перенести этот удар. Но Рей все портит в одно короткое мгновение, как всегда, как и обычно, и Энджи вспоминает все то, за что так ненавидит всю эту семью.

Резко отнимая руки, он взвивается на ноги так импульсивно, что обгоревший стул откидывается и с грохотом падает на пол. Звук такой громкий, что разрушает удушающую иллюзию их общего горя. Теперь ему снова абсолютно очевидно, что их горе не одинаково и ему больше нечего здесь делать. Эта женщина ему чужда, ее истерии и психологические отклонения его тяготят. Он больше не хочет иметь ничего общего со всем этим.

Рей пытается ударить, но она слаба. С перекошенным от отвращения лицом Эндевор откидывает ее в сторону, назад к обмороженной стене, и со всей силы бьет кулаком по тревожной кнопке, вкладывая в этот жест все своё разочарование и ярость. Удар такой сильный, что по стене разбегаются всполохи огня, пожирая весь встреченный лёд на своём пути, волной огибая сжавшуюся женщину и затухая в опасной близости от ее волос. Наверное, прямо сейчас Рей индифферентна опасность, исходящая от мужа, она бы и рада сгореть, но он не доставит ей такого удовольствия.

— Тоя погиб, — чужим, механическим голосом повторяет Энджи и кивает спешно наполняющим палату санитарам. Они ловят пациентку за руки и за ноги, перемещают на кровать и используют фиксаторы, после вводят успокоительное.
Здесь о ней позаботятся.
— Это все, что я хотел тебе сообщить. Прощай.
Больше не смотря на то, как истерия ломает и корёжит некогда дорогое ему существо, торопливо покидает палату. Внутри все бурлит от ненависти и гнева, да как она посмела!? Но больше всего он зол на самого себя, что обманулся и позволил себе надеяться.. Этого больше не случится.

Размашисто шагая прочь, Эндевор сохраняет бесстрастное лицо, даже когда слышит истеричные крики супруги, обвиняющие его все то время, что он ещё может слышать — и резко стихающие, отрезанные лифтовыми дверями. Ее голос все ещё звучит в ушах, настигает, бьет и хлещет, но он держит удар. Всегда держит, и неважно, в сражении ли, в потере сына или отторжении женой.
Тяжело опираясь о стенку лифтовой кабинки кулаком, мужчина переводит дыхание и вновь расправляет плечи, чтобы сберечь крохи достоинства. Он не позволит этому сломить или ранить себя. Ничего не изменилось, ему остаётся продолжать двигаться дальше; у него и раньше это неплохо получалось.

Отредактировано Todoroki Enji (2020-08-08 13:39:31)

+4

9

Рей не успевает преодолеть даже крошечное расстояние. Знакомая грубость откидывает ее в сторону, будто тряпичную куклу. Она врезается спиной в собственный лед, замечает лишь отсвет убийственного огня, но животный страх больше не заполняет ее голову, забираясь в каждую клеточку тела, заставляя подчиняться и дрожать. Что он может ей сделать? Как еще причинить ей боль? Он довел ее до полного отчаяния, и Рей совершенно плевать на саднящую спину и ревущий вблизи лица огонь. О, она была бы счастлива шагнуть в него, позволить очистить себя, искупить свой невозможный грех. Но Эндевор такой блажи не позволит. Он отнял у нее все. И ее же за это наказывает.
- Не смей ломать моих детей! Не смей их больше ломать! - она бы никогда не позволила себе так с ним разговаривать. Она ни разу в жизни не повысила на него голоса, даже в мыслях подобного себе не позволяла. Но сейчас ее голос взвивается под потолок, разносится от зеркально-ледовых стен, и проникает, проникает в чужую голову, не давая скрыться за привычном треском собственного пламени. Пусть осядут в его мыслях невидимыми крупинками сухого льда, пусть будут с ним, даже если он этого не осознает. Пусть в тишине это бьется в его голове - сломал, погубил, не спас. Вода камень точит, ему придется это однажды услышать. И принять.

- Ты не можешь, не можешь так поступить! - она делает последний рывок, но лишь оказывается в руках санитаров. Обычно спокойная, даже аморфная, она бьется в их руках пойманной птицей, все еще пытаясь протянуть руку в сторону мужа. - Я должна с ним попрощаться! Дай мне обнять сына! Верни моего мальчика, верни его мне!
Она не замечает, что первые иголки ломаются о ее заледенелую кожу. Не замечает и того, как начинает обмякать от действия транквилизатора. Она все еще мотает головой, уже неслышно шепчет посиневшими губами, не слыша перепуганный шепот врачей и медсестер. Она просит так мало - ей лишь надо обнять своего ребенка. Она не может быть здесь, когда должна оплакивать его у домашнего алтаря. Но все эти смазанные лица и белые халаты ее не слышат. Даже не пытаются. Они лишь поспешно покидают палату, боясь остаться в этом закутке холода и отчаяния, будто все может разрешиться само собой. Но уже ничего не исправить, и они трусливо отворачиваются, оставляя ее в плену дурмана и собственного горя. Они даже не догадываются - каково это. Не осознают, что даже собери они всю боль, что они когда либо испытывали, умножив ее на бесконечность и прибавив вечность, им бы даже на краткий миг не приоткрылось то, что ощущает мать, потерявшая своего ребенка. Не осознают, с какой легкостью ее жизнь только что распороли на две части, куски которой невозможно сшить. Не осознают и даже не попытаются.

У Рей в голове звенит от сильных транквилизаторов. Тело наливается свинцом и становится таким тяжелым, что она и пальцем не может пошевелить. Она даже не уверена, что действительно мотает головой, в попытке стряхнуть с себя это липкое беспамятство. Но глаза уже медленно закрываются, и ей стоит больших усилий, чтобы вновь их раскрыть. Все темнеет, но она видит, как над ней склонились. Узнает яркие рыжие волосы и вечно бодрую улыбку, хотя лицо расплывается, ей даже не зацепиться за знакомые черты. Она так хочет его обнять, хочет спросить, что же произошло. Но обмороженные губы даже не раскрываются.

Все хорошо, ма.

Он всегда ей так отвечал. Слишком уверенно, слишком бодро и излишне звонко. А она слышала лишь то, что хотела, не замечая столь много между строк. И немела, когда стоило кричать. Грех молчания ей не искупить никогда.

Он меня больше не тронет. Ему до меня уже не дотянуться...

Тоя ей улыбается. Светлеет на миг, давая увидеть детское лицо, а после стремительно темнеет, заливаясь мраком и безысходностью даже в стертое лекарством подсознание. Это все ложь, что можно заставить человека принудительно забыть, вколов необходимую дозу из успокаивающих и снотворного. Все это наглая ложь, что это дает небольшую передышку измученному сознанию. Рей это теперь знает. То, что произошло - с ней теперь на всю оставшуюся жизнь.

+4


Вы здесь » Nowhere[cross] » #eternity [завершенные эпизоды] » The blame is on me